17 градусов по Цельсию

Ао Бин вернулся домой. Правда, он дотащил туда то, что от него осталось. Огромный, дышащий холодной роскошью особняк семьи Ао встретил его тишиной. Привычной тишиной... Раньше эта тишина давила на него, напоминая о строгих правилах и статусе, но сегодня именно она стала единственным убежищем от смеющихся ртов и тычущих пальцев. Он прошел мимо прислуги, низко опустив голову, чтобы никто не смог увидеть его опухших, красных глаз и мертвенно-бледных щек. Ао бин всегла был бледным, но сегодня особенно белый, не потому что не ел целый день, а потому что будто бы умер изнутри. Каждый шаг по мраморной лестнице отдавался гулом в пустой голове. Его левая рука, закованная в гипс с этим проклятым, издевательским рисунком, казалась отлитой из чугуна. Ао Бин ненавидел эту руку. Ненавидел свою наивность. Ненавидел то, как легко он позволил растоптать всё, чему его учил отец с самых пелёнок К ужину он спустился ровно в назначенное время, дисциплина, вбитая в подкорку, заставила его надеть чистую домашнюю одежду, зачесать растрепаныеволосы и попытаться стереть с лица следы многочасовой истерики. Но зеркало не обманывало: оттуда на него смотрел призрак В просторной столовой, за длинным столом из темного дерева, сидели только они вдвоем. Звон серебряных палочек о тончайший фарфор казался Бину оглушительным, как удары гонга. Перед ним стояла пиала с идеально приготовленным рисом и нежной рыбой, от запаха которой к горлу подкатывала тяжелая, липкая тошнота. Его желудок свело тугим узлом. Он не ел со вчерашнего вечера, но мысль о еде вызывала лишь желание снова запереться в ванной и выблевать остатки собственной души. Ао бин почти видел себя в этом куске рыбе- та лежала такая же жалкая как и он сам. На деле, Ао Бин с детства не мог есть еду животного происхождения нормально. Сначала рыдал отцу что та могла плавать и жить, а повзрослев ныл, что Ао Гуан мог бы подавать ему только рис. Он просто водил палочками по еде, делая вид, что ест, пока его правая рука предательски дрожала. Левую он спрятал под стол, накрыв изрисованный гипс салфеткой, словно это была гноящаяся рана. Ао Гуан сидел во главе стола. Мужчина, чьё имя заставляло бледнеть конкурентов по всей стране, глава клана, ледяной дракон делового мира. Он отложил палочки, не издав ни звука, и его тяжелый, проницательный взгляд остановился на сыне. Ао Гуан видел всё. От заострившиеся за один день скулы, до болезненной, почти прозрачной бледности кожи. Он слышал сбивчивое, поверхностное дыхание сына будто от сдерживаемых слез. Но страшнее всего были глаза Бина-пустые, выцветшие, как небо перед снежной бурей – Ты не ешь, Ао Бин,– голос отца разрезал тишину. Ровный, спокойный, но с едва уловимой ноткой тревоги, которую мог распознать только Бин. Ао Бин вздрогнул всем телом, словно его ударили хлыстом. – Я... я не голоден, отец. Простите меня. Его голос надломился на последнем слове. Паника снова начала ледяными когтями сжимать горло. Ему нужно было уйти. Скрыться в своей комнате, залезть под тяжелое одеяло и выть там в подушку, чтобы отец не видел, какое ничтожество он воспитал –Разрешите... разрешите мне пойти к себе, – выдавил Бин, не поднимая глаз Он попытался встать. Опираясь дрожащей правой рукой о край стола, он сделал неловкое движение. Ослабевшие ноги подвели его, колено больно ударилось о массивную ножку стула. Бин потерял равновесие, покачнулся и, инстинктивно пытаясь ухватиться хоть за что-то, задел рукой свою пиалу потянув ее за собой Изящный, дорогой фарфор полетел на пол. Раздался резкий, жалобный треск. Пиала разлетелась на десятки острых белых осколков, рис и соус испачкали белоснкжный пол Ао Бин замер. Он смотрел на это месиво из риса и разбитого фарфора, и внутри него что-то окончательно, бесповоротно оборвалось. Это была последняя капля. Мелкая оплошность, которая в обычный день вызвала бы лишь спокойный приказ позвать горничную, сейчас прорвала ту тонкую плотину, которую он с таким трудом возвел в школе. Осколки на полу были точной копией его собственной жизни. Он не позвал прислугу. Он медленно, словно во сне, опустился на колени прямо в рассыпанный рис. – Бин? Что ты делаешь? Встань, порежешься,– Ао Гуан нахмурился, мгновенно поднимаясь со своего места. Но Ао Бин уже не мог остановиться. Его дыхание сбилось на короткие, судорожные всхлипы. Он начал судорожно собирать осколки дрожащими пальцами. Острый край фарфора впился в подушечку указательного пальца, выступая яркой каплей крови, но Бин даже не поморщился. Он хватал осколки, сжимая их в ладони, пачкая белые черепки красным. Это было наказание. Отец бы не наказал его, он накажет себя сам. Он заслужил эту боль. – Прости... прости меня, — зашептал он в бреду, и слезы, горячие и горькие, сорвались с его ресниц, падая прямо на разбитую посуду. — Я всё уберу, папа... Я всё исправлю. Я такой глупый... Я совсем бесполезный Ао Гуан в два широких шага преодолел расстояние между ними. Глава семьи Ао, в своем безупречном костюме, не раздумывая ни секунды, опустился на колени прямо на испачканный пол – Ао Бин, остановись,– твердо, но нежно сказал он, перехватывая окровавленную ладонь сына. Длинные, изящные пальцы Ао Гуана разжали сведенную судорогой кисть Бина, забирая острые осколки и отбрасывая их в сторону. Но Бин уже не мог держать себя в руках. Истерика, которую он подавлял всю дорогу домой, вырвалась наружу новым, некрасивым воем. Он уткнулся лбом в плечо отца, вцепившись целой рукой в лацкан его пиджака, и зарыдал. Он плакал так, как не плакал в раннем детстве, когда разбивал колени в кровь после неудачных тренировок. Его тело сотрясалось от крупной дрожи, он задыхался, давясь собственными слезами и слюной. – Я опозорил тебя,– бормотал он сквозь рыдания, сминая дорогой шелк отцовского костюма, оставляя на нем кровавые отпечатки своих пальцев. – Ты учил меня... ты говорил, что им нельзя верить. А я поверил... Ао Гуан замер, его глаза расширились. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но внутри поднялась ледяная, уничтожающая ярость. Кто посмел? Кто прикоснулся к его ребенку? Ао Гуан всю жизнь делал все лишь бы Ао Бин не рыдал от кого-то. И все равно упустил этот момент – Надо мной смеялись, папа... – Бин захлебывался словами, вываливая всю грязь, всю боль, которая сжигала его легкие. – Они все смеялись. Он выставил меня посмешищем. Он сказал, что я псих... Что мне просто позволили побыть рядом, чтобы посмеяться. Я позволил им вытереть ноги о наше имя. Я не заслуживаю быть твоим сыном... Я хочу всё забыть. Папа, пожалуйста, сделай так, чтобы не было так больно. Вырежи это из меня! Каждое слово сына било Ао Гуана наотмашь. Этот гордый, жестокий к миру человек, привыкший ломать судьбы конкурентов одним росчерком пера, сейчас чувствовал себя абсолютно беспомощным перед слезами своего мальчика. Вся его империя, все его деньги не смогли защитить самое дорогое, что у него было Ао Гуан отбросил все правила. Он обхватил Бина обеими руками и прижал к своей груди так крепко, словно пытался спрятать его от всего мира внутри себя. Он зарылся лицом в небесные, пахнущие дорогим шампунем волосы сына, совершенно не заботясь о том, что рис, соус и кровь пачкают его одежду – Тише, мой драгоценный мальчик. Тише, – голос Ао Гуана дрогнул. Ледяной дракон растаял, оставив только отца, чье сердце разрывалось от боли. Он начал мерно гладить Бина по вздрагивающей спине, укачивая его, как младенца. – Ты ни в чем не виноват. Слышишь меня? Ни в чем. – Я дефектный... Он сказал, что я противный... – скулил Бин, отчаянно вжимаясь в тепло отцовского тела, ища там спасения. – Тот, кто сказал это, слепец и трус,– жестко в голосе отрезал Ао Гуан, но его руки продолжали нежно перебирать волосы сына. – Твоя искренность, твое доверие– это не позор. Это редкость в нашем грязном мире. И это их уродство, что они не смогли этого понять. Их смех не стоит даже одной твоей слезы. – Мне стыдно, папа. Мне так стыдно перед тобой, — Бин поднял заплаканное, покрасневшее лицо, с мольбой заглядывая в глаза отца. – Ты единственный, кто меня любит, а я так с тобой поступил. Ао Гуан аккуратно, большим пальцем стер слезы со щеки сына, затем бережно поцеловал его в лоб. – Запомни раз и навсегда, Ао Бин. Ты не можешь меня опозорить. Никогда. Ты- лучшее, что есть в моей жизни. Моя плоть и кровь. Моя гордость. Никакая репутация, ни одно слово уличной шпаны не изменит того факта, что я люблю тебя больше самой жизни. И я уничтожу любого, кто заставит тебя сомневаться в этом. Бин судорожно выдохнул. Эти слова, сказанные с такой абсолютной, непоколебимой уверенностью, были единственным лекарством, которое могло хоть немного приглушить агонию. Он обмяк в руках отца, обессиленный истерикой и голодом Ао Гуан не позвал слуг. Он сам, осторожно подхватив худенькое тело сына на руки, поднялся с пола. Бин был пугающе легким всю жизнь. Несмотря на свою силу, Ао Бину удавалось всего сохранять худые ножки и тонкие пальчики. Отец отнес его наверх, в его комнату, бережно уложил на кровать и сам, своими пальцами, обработал и заклеил пластырями мелкие порезы на его кисти. Он сидел на краю кровати, держа сына за руку, пока тот, измученный рыданиями, не провалился в тяжелый, беспокойный сон. В этот вечер идеальный фарфоровый принц рассыпался в прах. Но руки отца собрали эти осколки воедино, не дав ему окончательно умереть *** Прошла неделя. Неделя, которая для Нэчжи превратилась в медленную, изощренную, самодельную пытку Внешне не изменилось ничего. Он всё так же курил за школой, всё так же громко ржал над тупыми шутками А-Цяна и его друзей, также носил куртку нараспашку, также огрызался на учителей. Он доказал компании, что он лидер, что ему абсолютно плевать на всяких «тепличных принцев». Доказал, что он гордый и независимый от чувств. Он сохранил свою крутую репутацию парня, которому чужды сантименты. Но внутри него с каждой секундой разрасталась огромная, черная, засасывающая дыра. Он смотрел на Ао Бина каждый день. И каждый день ему хотелось вырвать себе глаза, чтобы этого не видеть Ао Бин изменился, почти пугающе. Точнее, он начал исчезать. Если раньше он был холодным, но хоть чуточку живым, полным внутреннего достоинства и тихой, почти надменной грации, то теперь он стал похож на ходячий труп. Красивую, пустую оболочку из которой выкачали весь кислород Нэчжа замечал каждую мелочь. Он видел, как школьная форма, которая неделю назад сидела на Бине безупречно, теперь висит на нем, подчеркивая острые ключицы и впалый живот. Ао Бин перестал нормально есть. Он вообще перестал появляться там, где были люди. Он приходил за минуту до звонка, садился за свою первую парту, не поднимая глаз на класс, и смотрел ровно на доску. Под его глазами залегли жуткие, болезненные фиолетовые тени, свидетельство того, что по ночам он явно не спал. Но хуже всего было то, что Бин стал абсолютно глухим к внешнему миру. Он больше не реагировал на тычки, на издевательские шепотки за спиной. Не реагировал на такие же восхищеннын взгляды девочек, не реагировал даже на учителей. Те и не прикапывались- слишком боятся его опекуна. Когда кто-то из компании Нэчжи, проходя мимо, специально сильно задел его плечом, Бин даже и не моргнул. Он просто продолжил смотреть в одну точку, словно его здесь вообще не существовало. Лишь покачнулся и пошел дальше В среду Нэчжа едва выдержал. Это случилось в столовой. Он сидел со своей компанией за дальним столиком, когда увидел, как Бин, видимо, подчиняясь строгому приказу отца или инстинкту самосохранения подошел к раздаче. Он не взял еду, только маленький картонный пакет молока. Принц подошел к пустому столу в самом темном углу. Он поставил пакет перед собой и попытался его открыть. Но левая рука в тяжелом гипсе была бесполезна, а правой, откровенно дрожащей и слабой, подцепить плотно приклеенный уголок картона никак не получалось. Нэчжа замер, забыв про кусок пиццы в руке. Он смотрел, как Бин раз за разом, механически, пытается открыть это чертово молоко. Бин не злился. Он не вздыхал от раздражения. На его лице вообще не было ни единой эмоции. Только тупая, жуткая настойчивость человека, который выполняет бессмысленное действие Картон смялся, молоко чуть не брызнуло на стол. Бин остановился. Медленно опустил руки на колени и просто уставился в стену, оставив пакет закрытым. Он сдался. Ему было всё равно. У Нэчжи свело челюсти до зубного скрежета. Сердце забилось где-то в горле, отдавая глухими ударами в уши. Ему невыносимо, до боли в мышцах хотелось вскочить, в два шага преодолеть столовую, подойти к этому столу, вырвать пакет из ослабевших бледных пальцев, открыть его, сунуть Бину в руку и заорать: «Пей, идиот, от тебя же одни кости остались!». Ему хотелось схватить его за плечи, трясти, прижать к себе, пока в эти мертвые, выцветшие глаза не вернется хоть капля той робкой нежности, которую он видел ночью в переулке. А еще хотелось ударить. Очень сильно. Он дернулся вперед, приподнимаясь со стула. – Эй, Нэчжа, зацени!- его друг со смехом хлопнул его по плечу, суя под нос экран телефона. – Смотри, как тот придурок с лестницы навернулся! Нэчжа замер. Медленно, он опустился обратно на пластиковый стул. Гордость. Противная, ядовитая, уличная гордость, которой он так дорожил и ради которой всё это затеял, приковала его к месту. Если он сейчас подойдет к Бину- его компания сожрет его самого. Он мгновенно станет в их глазах слабаком, подстилкой для «богатенького придурка». Он потеряет всё, что строил на этой улице, хоть и сам считался мальчиком из неплохой семьи. Всё таки Нэчжа был ребенком с семьи двух сильных воинов. – Да, – хрипло, не своим голосом выдавил Нэчжа, даже не сфокусировав взгляд на экране. – Прикольно. Он снова перевел взгляд на угол столовой, но Бина там уже не было. За пустым столом остался лежать только смятый, так и не открытый пакет молока В ту ночь Нэчжа не спал. Он сидел на узком, заваленном хламом балконе родительской квартиры. Нэчжа курил одну дешевую сигарету за другой, пока не закончилась вся пачка. Он смотрел на свои руки в неровном свете уличного фонаря. На те самые руки, которыми он с такой заботой рисовал глупого монстра на белоснежном гипсе. На руки, которые Бин так доверчиво, так осторожно сжимал своими тонкими пальцами. Бин доверял ему. Ао Бин, Принц, к которому никто не смел подойти, поверил, что Нэчжа другой. А Нэчжа оказался самым обычным, жалким трусом, который побоялся насмешек пары идиотов-одноклассников. Он затянулся последней сигаретой, втягивая едкий дым до горечи в легких. Он разбил сердце Бина вдребезги. Своими собственными руками. И теперь, изо дня в день наблюдая за тем, как этот идеальный, чистый мальчик медленно исчезает, угасая от голода, боли и унижения, Нэчжа понимал самую страшную вещь в своей жизни. Он сломал не только Ао Бина. Тем смехом в коридоре он сломал и самого себя. И как это чинить он не имел ни малейшего понятия.