The Flicker

Я никогда не любила просыпаться рано. В Лондоне я часто гуляла по ночам — вылезала через окно, бродила по пустым улицам, слушала тишину. В Квинсе я пока не решилась. Нью-Йорк — город, который никогда не спит. Здесь слишком много тех, кто может тебя заметить. Раньше я занималась чем-нибудь творческим, находила новые увлечения. Сейчас же просто лежала и пялилась в потолок. Сон не шёл, а делать что-то не было желания. Посмотрев в зеркало, я увидела незнакомку с огромными мешками под глазами и худым лицом. Я никогда не доводила себя до такого состояния. Но иногда кусок в горло не лез. Я кое-как расчесала волосы, стянула их в небрежный хвост и натянула первое, что попалось под руку — старые джинсы и свободный свитер. За окном серело небо, низкие облака висели так близко, что, казалось, можно дотянуться рукой. Вчерашний дождь ещё не просох — асфальт блестел, и редкие прохожие шли, вжав головы в плечи. Октябрь в Квинсе был хмурым, неприветливым. На кухне мама стояла у плиты, переворачивала блины. Пахло молоком и ванилью — так пахло моё детство. Я на секунду замерла в дверях, вдохнула поглубже, чувствуя, как этот запах обволакивает, напоминает о субботних утрах в Лондоне, когда мы все сидели за столом и папа делал вид, что не замечает, как Дэни тырит у него блин. — Мири, ты опять не спала? — мама повернулась, и её взгляд скользнул по моему лицу, задержался на мешках под глазами. Она вытерла руки о фартук, и я заметила, как её пальцы чуть дрожат — то ли от усталости, то ли от беспокойства. — Спала, — я взяла кружку с зелёным чаем, обхватила её ладонями, грея замёрзшие пальцы. Пар поднимался к лицу, я на секунду зажмурилась. — Просто плохо. — Волнуешься из-за школы? — она села напротив, положив локти на стол. Я заметила, как она сжала губы — хотела что-то добавить, но передумала. — Нет. — Я отпила глоток. Обжигающе. — Просто голова не выключается. Мама ничего не сказала. Поставила передо мной тарелку с блинчиками, подвинула ближе. Я услышала, как звякнула вилка о тарелку — резко, нервно. Она сжала край стола пальцами, побелели костяшки. — Ты ешь. И попробуй сегодня лечь пораньше. — Попробую, — я кивнула, хотя мы обе знали, что вряд ли получится. Я быстро доела, запивая чаем, взглянула на часы и ужаснулась. — Мам, я опаздываю. Я чмокнула её в щёку — пахло духами, цветами и ещё чем-то тёплым, домашним — и вылетела на крыльцо. На улице было свежо. Ветер срывал с деревьев последние листья, они кружились под ногами, шуршали, цеплялись за подошвы кроссовок. Соседка из дома напротив сидела на своём крыльце с чашкой кофе, закутанная в плед. Она помахала мне свободной рукой, я кивнула в ответ и быстро зашагала к остановке, чувствуя, как ветер путается в волосах, выбивает пряди из хвоста. *** У входа в школу было не протолкнуться. Кто-то бежал, прижимая к груди рюкзак, кто-то стоял кучками, обсуждая вчерашнюю вечеринку, кто-то кричал через всю улицу, размахивая телефоном. Пахло мокрой курткой, жвачкой и ещё чем-то сладким — возможно, духами. Меня толкнули плечом — парень в бейсболке даже не извинился, только оглянулся и отвернулся. Девушка с ярко-розовыми волосами что-то громко объясняла подруге, жестикулируя так, что чуть не задела меня по лицу. Я отшатнулась. Я лавировала между локтями и рюкзаками и наконец заметила Мишель. Она стояла у своего шкафчика, вжавшись в него, чтобы её не сбил поток учеников. На плече висела сумка с нашивкой «Прочитала всё, что вы написали, и всё равно вас не поняла». Она читала книгу, поджав губы, и её брови были чуть сдвинуты — то ли сосредоточенность, то ли раздражение. Палец скользил по строчкам, она чуть шевелила губами — перечитывала про себя. — Привет, — я дотронулась до её плеча. Она подпрыгнула. Книга выпала из рук, шмякнулась на пол. Я нагнулась, подняла, протянула обратно. Мишель взяла, не сказав спасибо, только выдохнула. — Выглядишь не очень. Не спалось? — она захлопнула книгу, сунула под мышку. — Ага, — ответила я, доставая учебник. — Голова болит. — На физике пройдёт, — она пожала плечами. — Там всё равно никто ничего не понимает. Я почти улыбнулась. Мы уже собирались идти, когда в коридоре появился Питер. Он бежал, чуть не сбив какого-то парня, извинился на ходу, поправил лямку рюкзака и поравнялся с нами, тяжело дыша. Волосы растрёпаны, щёки красные. Он упёрся руками в колени, выдохнул. — Привет, — выдохнул он, выпрямляясь. — Ты чего бежишь? — спросила Мишель. Она даже не подняла голову, листала книгу, заложив палец между страниц. — Проспал, — он виновато улыбнулся и перевёл взгляд на меня. — А ты чего такая сонная? Я удивилась, что он вообще обратил внимание. Обычно никто не смотрит так пристально. — Голова болит. — Может, воды принести? — он уже потянулся к рюкзаку. — Нет, спасибо. Он кивнул, и мы пошли к кабинету истории, вливаясь в общий поток. Вокруг кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то пытался доделать домашку на ходу, склонившись над учебником на подоконнике. Я слышала обрывки фраз: «ты не поверишь, что он сказал», «да брось, это же легко», «у кого списать?». Дверь в класс была открыта, и нас втянуло внутрь вместе с волной голосов, запахом мела и старой древесины. Учитель истории, пожилой мужчина с усталыми глазами и в мятом пиджаке, нудно повторял материал прошлого года. Он водил указкой по карте, сыпал датами, и я почти не слушала — мысли уходили в сторону. Я вертела ручку в пальцах, смотрела на доску и думала о том, как папа любил историю. Он говорил, что без прошлого нет будущего. На задней парте кто-то громко шепнул: «Да сколько можно, это же уже было». Кто-то засмеялся. Учитель поднял голову, обвёл класс тяжёлым взглядом, и смех стих. Он постучал указкой по столу — раз, другой. В классе стало тихо. — Мистер Паркер, назовите причины Великой депрессии. Питер, который до этого что-то писал в тетради, поднял голову. Он на секунду задумался, провёл рукой по волосам — они ещё сильнее растрепались — и ответил чётко, без запинки: — Биржевой крах 1929 года, банковские кризисы, снижение потребительского спроса и засуха в сельскохозяйственных районах. — Хорошо, — учитель кивнул и посмотрел на меня. — Мисс Соммерс, что вы можете добавить? Я замерла. В голове была пустота. Я слышала, как на задней парте кто-то шепнул: «да ладно, это же легко», и сжала ручку так, что побелели костяшки. Мишель толкнула меня локтем — коротко, резко. Я выдохнула. — Снижение международной торговли, — сказала я, сама не зная, откуда это взялось. Учитель прищурился, но кивнул. Я опустила глаза в тетрадь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мишель чуть слышно выдохнула — облегчённо. *** На физике Питер отвечал быстрее всех. Учитель задавал вопросы — он выкрикивал ответы, даже не поднимая руки. Девчонка с первой парты обернулась и посмотрела на него с восхищением — глаза расширены, губы приоткрыты. Питер не заметил. Он тёр запястье, и я увидела свежий синяк на коже — желтовато-фиолетовый, такой, который появляется через пару дней после удара. Он что, дерётся? Или просто ударился? — Ты смотришь на него уже третью минуту, — шепнула Мишель, не отрываясь от тетради. Она рисовала что-то на полях — маленькие кружочки, похожие на пузырьки. — Неправда. — Правда, — она поджала губы. — И не только ты. Она кивнула в сторону девчонки с первой парты. Та быстро отвернулась, поправила волосы, делая вид, что искала ручку в рюкзаке. Я ничего не ответила. Отвернулась к окну. После физики я выходила из кабинета, когда Питер окликнул меня. — Эй, Миранда! Я обернулась. Он догнал меня, немного запыхавшись, поправил сползающий рюкзак. Прядь волос упала на глаза, он сдул её — смешно, неловко. — Ты сегодня на уроке… ну, ты выглядела так, будто ничего не поняла. Я удивилась, что он заметил. Обычно никто не смотрит, поняла я что-то или нет. Все заняты собой. — А кто понял? — спросила я, засовывая руки в карманы джинсов. — Ну… я, — он почесал затылок. — Если хочешь, могу объяснить, когда будет новая тема. Или с домашкой помочь. Я посмотрела на него. Он выглядел искренним, без дурацкой ухмылки, как у Флэша. Но я не привыкла, чтобы кто-то предлагал помощь просто так. В моей голове сразу включился защитный механизм: «Зачем ему это? Что он с этого имеет?». — Посмотрим, — ответила я сухо. — Спасибо. Он кивнул и улыбнулся — мягко, без вызова. Я пошла дальше, а в голове всё ещё крутилась мысль: «Может, ему правда не всё равно? Или он просто вежливый?». Я не знала, что хуже. *** Ланч прошёл почти как обычно. Столовая гудела голосами, кто-то громко смеялся, кто-то спорил, стучали подносы. Запах пиццы смешивался с запахом дешёвого кофе. Нед подсел к нам, притащив за собой Питера. Он нёс поднос с горой еды — сэндвичи, сок, яблоко. — Вы слышали про конкурс талантов? — спросил он, жуя сэндвич. Крошка посыпалась на стол, он смахнул её рукой. — Нет, — ответила Мишель, не поднимая головы от книги. Она читала и ела одновременно — откусывала яблоко, не отрывая глаз от страницы. — Я слышал, — сказал Питер. Он крутил в пальцах соломинку, не глядя на нас. — Но я не участвую. — А зря, — Нед посмотрел на него с укоризной. — Ты же умеешь… ну, всякое. Питер кашлянул и уставился в свою тарелку. Я заметила, как его уши покраснели. — Он умеет делать домашку по физике, — сказала я, откусывая от своего сэндвича. — Это уже талант. Нед засмеялся. Питер покраснел ещё сильнее. — А ты что умеешь, Миранда? — спросил Нед, пережёвывая. Я пожала плечами. Сделала глоток сока. — Ничего особенного. Питер посмотрел на меня — и в его взгляде было что-то, чего я не смогла прочитать. Он хотел что-то сказать, но передумал. Отвернулся к своему сэндвичу. После ланча у нас была литература. Я смотрела на Питера. Он сидел через два ряда от меня, чуть сбоку. У него были вечно растрёпанные светлые волосы. Я не замечала этого раньше. — Ты опять на него смотришь, — голос Мишель вырвал меня из мыслей. Я моргнула. — Нет. — Это называется «зеваешь на парня, который даже не замечает». Я ничего не ответила. Отвернулась к окну, но краем глаза всё равно следила за Питером. Он что-то писал в тетради, быстро, почти не глядя на бумагу. Сосредоточенный. *** После уроков я надела наушники. Неважно, что играло — главное, ритм. Музыка заполнила голову, вытеснила лишние мысли. Когда внутри слишком много шума, она помогала мне успокоиться. А когда хотелось забыться — подбадривала. Сейчас мне нужно было просто переключиться. Мы с Питером снова пошли к остановке. В автобусе он сел рядом. Я смотрела в окно, он — перед собой. Я видела его отражение в стекле — уставшее, с тенью под глазами, такую же, как у меня. Я отвернулась первой. Когда я вышла, он остался в автобусе — ему было дальше. Я махнула на прощание, он кивнул. Я смотрела, как автобус отъезжает, выдыхая облачко пара в холодный воздух, и думала: почему он всегда выглядит таким уставшим? Дома меня встретил радостный крик Дэни. Я зашла в гостиную и замерла. За окном уже смеркалось, и в комнате горел только торшер, отбрасывая тёплый свет на стены. Дэни стоял на журнальном столике. В носках в разноцветную полоску. Он размахивал руками, как заправский комментатор, и что-то увлечённо рассказывал, то и дело подпрыгивая. Рядом, на диване, сидела мама. Она смотрела на него и улыбалась — не той усталой улыбкой, которую выдавливала из себя в последнее время, а настоящей. В её глазах зажглись те самые смешинки, которых я не видела с тех пор, как мы уехали из Лондона. — Мири! Я забил шайбу! — он спрыгнул со столика и подбежал ко мне, чуть не сбив с ног. — Тренер сказал, что я молодец! Сказал, что у меня хороший бросок и если так пойдёт дальше, то меня поставят в первую тройку к концу месяца! Он говорил быстро, захлёбываясь словами, и в его глазах прыгали маленькие золотые искры — такие же, как у папы, когда тот рассказывал про новый проект. — Какой ты молодец. — Я смотрела на его счастливое лицо и чувствовала, как уголки губ сами тянутся вверх. — Только расскажешь потом, когда придёт Фрэнк, а то ещё два твоих рассказа стол не выдержит. Дэни на секунду задумался, кивнул, крикнул маме «я потом, мам!» и убежал к себе, громко топая по лестнице. — Как дела в школе? — спросила мама, провожая его взглядом. — Неплохо, — ответила я и поднялась к себе. Поднявшись в комнату, я бросила взгляд на полку с фотографиями. Папа улыбался со снимка. — Привет, пап. — Я упала на кровать, уставившись в потолок. — Сегодня был нормальный день. Учитель истории — зануда. Я замолчала, покрутила в пальцах край одеяла. — Мишель мне нравится. Мы молчим, и нас это устраивает. Нед весёлый, но надоедает вопросами. Но он не со зла. Я помедлила. — Есть ещё Питер. Мы вместе ходим домой и молчим. Ты удивился бы, как много я стала молчать. Он милый, но странный. Сегодня на физике отвечал быстрее всех. Ты наверняка хотел бы, чтобы я изучала науки. Я вздохнула. — Ещё тут конкурс талантов в школе. Я не планировала участвовать, но… когда-то я играла на пианино. Ты помнишь тот концерт?  Я замолчала, сглотнула ком в горле. — Ладно. Я скучаю, пап. *** Фрэнк вернулся поздно. Я сидела в своей комнате, когда услышала его голос в коридоре. — Ты чего такой бледный? — спросила мама. Её голос был напряжённым, я слышала, как она встала с дивана. — На работе задержался. Я вышла. Фрэнк стоял у зеркала, снимал куртку. Лицо серое, глаза растерянные. Я не видела его таким с тех пор, как мы переехали. Он смотрел в одну точку, невидящим взглядом. — Что случилось? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Голос дрогнул. Он посмотрел на меня, потом на маму. Долго молчал. — Сегодня по пути на работу чуть не попал в аварию. Один идиот вылетел на красный, я не успел бы затормозить. — Боже, — мама прижала руку ко рту. — Ты цел? — Цел. — Он провёл рукой по лицу. — Потому что какой-то парень в костюме выстрелил паутиной и остановил ту машину. Я замерла. В голове пульсировала одна мысль: он мог погибнуть. Мой брат. Который остался единственной опорой. Который убирал лишнюю тарелку со стола, чтобы мама не плакала. Который пытался заменить папу. — Человек-паук? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Фрэнк кивнул. — Мельком видел. Красное, синее… — он выдохнул. — Чёрт, я думал, что всё. Мама обняла его. Я стояла в стороне, сжимая кулаки, чтобы не разреветься. Страх сдавил горло. И одновременно — огромная, невысказанная благодарность. К незнакомцу в маске, который оказался рядом. Папа говорил, что Человек-паук из Квинса. Я не думала, что когда-нибудь буду молиться, чтобы он снова оказался рядом. Мы сели ужинать. На месте папы — пусто. Мама сегодня снова поставила только четыре. Дэни рассказывал про тренировку, размахивал руками, чуть не опрокинул стакан с соком. Фрэнк был бледный, но старался улыбаться. Мама смотрела на него с тревогой, но не спрашивала больше ни о чём. Я ела молча. Я всё ещё не могла выбросить из головы ту секунду, когда он сказал: «Я думал, что всё». После ужина я помогла маме с посудой. Она вытирала тарелки, я их мыла. Мы не говорили. Тишина была тяжёлой, но я не знала, что сказать. Вода текла по пальцам, горячая, почти обжигающая. Я поднялась к себе, полистала учебник по истории, ничего не запомнила и отложила до завтра. Переоделась в пижаму, легла, но сон не шёл. Я смотрела в потолок и думала о папе, о Фрэнке, о том, как быстро может измениться жизнь. О парне в красном костюме, который спас моего брата. Я представила себе клавиши. Белые и чёрные. Может быть, когда-нибудь я сяду за пианино. Не для конкурса. Для себя. Перед тем как провалиться в темноту, я подумала: «Может, здесь и правда не всё так плохо. Но почему мне всё равно