The Flicker

Месяц пролетел незаметно. Я перестала искать глазами выход из школы и начала искать глазами Мишель по утрам. Коридоры больше не казались лабиринтом, а одноклассники перестали разглядывать меня как новенькую. Мы с Мишель за это время стали почти друзьями — не такими, которые всё рассказывают друг другу, а такими, которые могут сидеть рядом и молчать, и это не будет неловко. Она перестала подпрыгивать, когда я дотрагивалась до её плеча, и иногда, когда я говорила что-то смешное, я замечала, как она прячет улыбку в книгу, думая, что я не вижу. Нед тоже стал частью нашей компании — он задавал глупые вопросы, про Лондон, про британский акцент, про то, правда ли, что там всё время идёт дождь, и я ловила себя на том, что улыбаюсь не над ним, а вместе с ним, потому что в нём было что-то тёплое, детское, что заставляло забывать о том, как сильно болит голова по утрам. Но с Питером было иначе. Мы не говорили много — мы шли вместе к остановке, садились в автобус, иногда перебрасывались парой фраз, иногда просто молчали, но в этом молчании было что-то, чего у меня не было с другими, какое-то понимание без слов. Будто мы оба знали, что значит быть уставшими так, что спать не помогает, будто мы оба что-то потеряли — разное, своё, — но это «что-то» делало нас похожими. Мы не говорили об этом. Мы вообще не говорили о важном. Но я чувствовала. У него всё время были новые синяки. Я замечала их на переменах, когда он поправлял рукав, на ланче, когда тянулся за соком, в автобусе, когда держался за поручень и рубашка задиралась выше запястья. Жёлтые, фиолетовые, зелёные — как осенние листья, только некрасивые. Я не спрашивала — он всё равно не ответил бы. Но я замечала, как Мишель иногда смотрит на его руки, когда он не видит, и как её лицо на секунду становится напряжённым, прежде чем она снова опускает глаза в книгу. Нед в такие моменты начинал говорить быстрее, задавать ещё более дурацкие вопросы, будто пытался отвлечь — то ли меня, то ли себя. Я не понимала тогда, почему они так реагируют. Думала, они просто волнуются за друга. Но в их волнении было что-то большее, какая-то тихая паника, которую они оба старались спрятать. Однажды на большой перемене мы сидели на подоконнике в коридоре: Мишель читала, я листала телефон, Нед жевал сэндвич. — А где Питер? — спросила я, только сейчас заметив, что его нет рядом. Нед перестал жевать. Я заметила, как его пальцы на секунду сжали сэндвич сильнее, чем нужно, и как он бросил быстрый взгляд на Мишель. Та чуть заметно покачала головой — не мне, ему. Как будто говорила: «Не сейчас» или «Не здесь». Нед выдохнул и ответил слишком быстро, слишком бодро: — Сказал, что ему нужно кое-куда съездить. По делам. — По каким делам? — спросила я. — Не знаю, — он пожал плечами и откусил кусок сэндвича, хотя я видела, что он почти не жуёт. — Он иногда так. Говорит, что срочно, и уходит. Мишель ничего не сказала, только поджала губы и перевернула страницу — резче, чем обычно. Я посмотрела на неё, потом на Неда. Что-то было не так. Я не знала что, но чувствовала это по тому, как они оба избегали моего взгляда. — Он же не один ездит? — спросила я. — С кем-то? — С мистером Старком, — быстро сказал Нед, потом прикусил язык, будто сказал лишнее. Мишель закрыла книгу — резко, даже закладка выпала. — Нед, — сказала она тихо, но в её голосе было предупреждение. — Что? — он посмотрел на неё, потом на меня, потом снова на неё. — Она всё равно узнает рано или поздно. Все узнают. — Не сейчас, — сказала Мишель. Я смотрела на них и ничего не понимала. О каком Старке идёт речь? О Тони Старке? И при чём здесь Питер? Но они замолчали, и я не стала спрашивать — по тому, как Мишель сжала челюсть, я поняла, что ответа всё равно не получу. Он вернулся в конце дня. Я увидела его в коридоре, когда уже собиралась уходить: он шёл к шкафчику, опустив голову, и выглядел так, будто его выключили. Волосы растрёпаны, рукав рубашки закатан неровно, на скуле — свежий синяк, желтовато-фиолетовый, такой, который появляется через пару часов после удара. Он не заметил меня — достал учебник, закрыл шкафчик и пошёл к выходу. Я хотела окликнуть его, но слова застряли в горле. Я только заметила, как Нед, стоявший у своего шкафчика, проводил Питера взглядом — и в этом взгляде было что-то, чего я не могла понять. Страх? Облегчение? И то, и другое сразу. После уроков я снова пошла с Питером к остановке. Мы молчали, как всегда, но в этот раз тишина была другой — тяжёлой, напряжённой. Я смотрела на его профиль, на синяк на скуле, на то, как он сжимает лямку рюкзака, будто боится, что кто-то отнимет. — Питер, — сказала я, когда мы уже подходили к перекрёстку. — Мм? — он не повернул голову. — Что у тебя на лице? Он на секунду замер, потом провёл рукой по щеке, будто забыл про синяк. — Ничего. Ударился. — Ударился, — повторила я. — Часто ты ударяешься. Он ничего не ответил. Автобус подъехал, мы сели на свои обычные места — у окна, друг напротив друга. Я смотрела в окно, он — перед собой, и я видела его отражение в стекле — уставшее, с тенью под глазами, будто он нёс на плечах что-то тяжёлое, невидимое. — Питер, — сказала я снова. — Что? — он повернул голову. — Ты в порядке? Он улыбнулся — криво, безрадостно. — Всё нормально, Миранда. Не волнуйся. Я не поверила, но спрашивать дальше не стала. Только подумала: почему Мишель и Нед смотрят на него так, будто ждут, что в любой момент что-то случится? На следующий день он не пришёл в школу. Я посмотрела на его пустую парту на первом уроке, на втором — тоже. Нед сидел, уставившись в одну точку, и не притрагивался к еде в столовой — это было на него не похоже. Мишель читала свою книгу, но я заметила, что она уже десять минут не переворачивала страницу. — Он не отвечает на звонки, — сказал Нед, не глядя на меня. — Он иногда так делает, — добавила Мишель слишком быстро, слишком ровно. — Обычно предупреждает. Они переглянулись — быстрый, тревожный взгляд, который они, наверное, думали, я не замечу. — Куда он пропадает? — спросила я. Нед открыл рот, потом закрыл. Посмотрел на Мишель. Она чуть заметно покачала головой. — Не знаю, — сказал Нед. — Говорит, что дела. Я отодвинула тарелку, сказала, что сейчас вернусь, и пошла к выходу, не слушая, что Нед крикнул мне вслед. Я не знала, зачем иду, но ноги сами понесли меня вперёд. Я вышла из школы, повернула налево, потом направо. Я вспомнила, что он говорил про Линден-стрит — параллельную улицу, и однажды, когда мы расходились на перекрёстке, я видела, как он свернул не на Линден, а в переулок между домами. Я не придала значения тогда, но сейчас пошла туда. Переулок был узким, между двумя рядами гаражей, и я шла медленно, всматриваясь в тени, пока не увидела его. Он сидел на земле, прислонившись спиной к стене гаража, голова опущена, руки висят вдоль тела. На плече, сквозь рубашку, проступало тёмное пятно. Кровь. Я подошла ближе, сердце колотилось где-то в горле. — Питер, — тихо сказала я. Он поднял голову — его лицо было бледным, не просто бледным, а серым, как пепел, под глазами залегли глубокие тени, губы потрескались. Он выглядел так, будто не спал несколько суток. — Миранда? — его голос был хриплым, чужим. — Ты чего здесь? — Ищу тебя, — я присела на корточки рядом. — Ты не пришёл. — Я… — он провёл рукой по лицу, взъерошил волосы. — Я не мог. — У тебя кровь, — я кивнула на его плечо. Он опустил взгляд, будто только сейчас заметил. — А. Это ничего. Царапина. — Это не царапина, — я посмотрела на пятно, которое увеличивалось. — Тебе нужно обработать. — Я дома обработаю, — он попытался встать, но поморщился и снова опустился на землю. — Не вставай, — я положила руку ему на здоровое плечо. — Ты еле держишься. Он тихо сказал: — Тётя Мэй будет волноваться. Она и так… после того, что случилось… она боится, что я снова исчезну. Я не стала спрашивать, что он имеет в виду — я догадалась, все в этом городе догадывались, когда кто-то говорил «исчезну». — Она увидит кровь и упадёт в обморок, — сказала я. — Пойдём ко мне. Я обработаю, и ты пойдёшь домой чистый. Она ничего не узнает. Он колебался, я видела сомнение в его глазах, что-то похожее на страх — не передо мной, перед тем, что я могу увидеть. — Пойдём, — повторила я. — Мой дом ближе. Он кивнул. Дома было тихо, слишком тихо. Я замерла на пороге, прислушиваясь: сверху, из спальни, доносился приглушённый звук телевизора — мама смотрела что-то на планшете. Я выдохнула — она не спала, но хотя бы не спустилась. — Тихо, — шепнула я Питеру, кивнув в сторону лестницы. — Мама наверху. Он кивнул, и я провела его в ванную, стараясь ступать как можно мягче, но каждый скрип половицы отдавался в груди глухим ударом. Я закрыла дверь, достала аптечку из-под раковины — старую, ещё лондонскую, с потрёпанной картонной коробкой. Питер сел на краю ванны, сжимая здоровой рукой край раковины. — Снимай рубашку, — сказала я тихо. Он стянул рубашку через голову, и я смотрела только на рану — честно старалась, — но краем глаза всё равно видела. Его плечи были шире, чем казались под одеждой, не накачанные, как у культуристов из интернета, а другие — сухие, жилистые, с чёткими линиями мышц, которые проступали при каждом движении. Когда он поворачивал голову, на шее обозначались сухожилия, ключицы выступали резко, а ниже, на груди и плечах, я заметила несколько старых шрамов — тонких, беловатых, похожих на царапины. Он выглядел так, будто занимался спортом серьёзно и давно. Я почувствовала, как к лицу прилила кровь, сказала себе «прекрати, у него рана, ты не в кино», но щёки всё равно горели. — Ты чего? — спросил он, заметив мою заминку. — Ничего, — я опустила глаза к аптечке, делая вид, что ищу бинт. — Просто… холодно у нас в ванной. Враньё: в ванной было тепло, даже душно, и мне стало ещё жарче от того, как глупо это прозвучало. Он, кажется, ничего не заметил — или сделал вид. Я смотрела на рану и вдруг поняла, что не знаю, с чего начать. В аптечке было всё: перекись, бинты, пластыри, зелёнка, даже какой-то порошок в потрёпанной коробке, но я не медик, я никогда не обрабатывала чужие раны, даже свои — и то кое-как. — Ты вообще умеешь это делать? — спросил Питер, заметив мою заминку. — Конечно, — сказала я и соврала. Я взяла перекись — вроде с неё начинают, или с бинта? Нет, сначала надо промыть, или не промывать? В голове было пусто. — Может, вызвать скорую? — спросила я, сама не веря в то, что говорю. — Миранда, это царапина, — он посмотрел на меня с лёгким недоумением. — Не нужно скорую. — Я знаю, — я выдохнула. — Просто… я не хочу сделать хуже. — Не сделаешь, — сказал он спокойно. — Делай, как чувствуешь. Я посмотрела на него — он не смеялся, не торопил, просто сидел и ждал. Я взяла вату, смочила перекисью, пальцы дрожали. — Будет щипать, — сказала я. Я приложила вату к ране, перекись зашипела, Питер чуть заметно поморщился, дёрнул плечом, мышцы под кожей напряглись и снова расслабились. Я отвела глаза, сказала «извини», он ответил «ничего». Я промокнула кровь, стараясь двигаться аккуратно, он сидел неподвижно, только иногда сжимал пальцы на колене, и я заметила, как побелели костяшки, как напряглись мышцы предплечья — чётко очерченные, с тонкими синими венами под бледной кожей. — Тебе не больно? — спросила я. — Терпимо, — он криво улыбнулся. — Бывало и хуже. Я не стала спрашивать, что значит «хуже», потому что боялась услышать ответ. Мои пальцы дрожали, когда я накладывала пластырь, — не только от волнения за рану, но и от того, что он был так близко, что я чувствовала тепло его кожи в сантиметре от своих рук, видела, как вздымается и опускается его грудная клетка, как движутся мышцы плеча при каждом вдохе. И от того, что мама была наверху и не знала, что в её ванной сидит полуголый парень, а её дочь пытается изображать медсестру и заодно не думать о том, как он выглядит без рубашки. — Мири, это ты? — голос мамы донёсся сверху, приглушённый, но отчётливый. Я замерла, сердце ухнуло вниз, Питер поднял на меня глаза — в них мелькнуло что-то похожее на страх, не перед мамой, перед тем, что она увидит. — Да, мам! — крикнула я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я домой забежала, но сейчас прогуляюсь немного. Буду осторожна, не переживай! Пауза, тишина, я слышала, как скрипнула кровать наверху — мама встала? — и сжала бинт в пальцах. — Хорошо, — ответила мама наконец. — Только не поздно. — Ладно! Дверь её комнаты закрылась — мягко, но я услышала щелчок замка. Я выдохнула — так резко, что Питер вздрогнул. — Пронесло, — прошептала я. Он не улыбнулся. Но что-то в его лице расслабилось — чуть-чуть, на самую малость. Я наложила пластырь — криво, но держаться будет. — Всё, — сказала я, отстраняясь и выдыхая. — Готово. Я отодвинулась от него — подальше, чтобы не чувствовать этот странный запах пота и дождя, который смешивался с запахом перекиси, и чтобы не видеть его плечи. Он посмотрел на пластырь, потрогал его края. — Спасибо, — сказал он. — Ты… хорошо справилась. — Я первый раз в жизни обрабатывала чужую рану, — призналась я. — Думала, будет хуже. — А я думал, будет больнее, — он улыбнулся — чуть теплее, чем обычно. Я отвела взгляд. Потом всё-таки посмотрела. На его плечи. На шрамы. На то, как он сидит, чуть сгорбившись, но всё равно кажется собранным, как пружина. — Ты ходишь в спортзал? — спросила я, сама не зная, зачем. Он замер на секунду. — Что-то вроде того, — ответил он. Я не стала спрашивать, что значит «что-то вроде». Сказала сухо: — Ты можешь одеваться. Он кивнул и начал натягивать рубашку. Я слышала, как шуршит ткань, как он морщится, когда рукав задевает пластырь. — Помочь? — спросила я, не оборачиваясь. — Нет, сам. Я ждала, глядя в стену. На кафельной плитке была трещина — маленькая, похожая на молнию. — Всё, — сказал он. Я повернулась. Он стоял, застегнув все пуговицы, и выглядел почти как обычно. Только бледный и чуть растерянный. — Пойдём, — сказала я. — Провожу до выхода. Мы вышли на крыльцо. На улице уже темнело, зажглись фонари. Воздух был холодным, пахло мокрыми листьями и дымом откуда-то издалека. — Пойдём, провожу, — сказала я. — Не надо, — он покачал головой. — Дойду сам. — Питер. — Правда, Миранда. — Он посмотрел на меня. — Спасибо. За всё. Но дальше я сам. Я не стала спорить. Смотрела, как он уходит, засунув руки в карманы джинсов. Его фигура становилась всё меньше, растворялась в сумерках. Когда он скрылся за поворотом, я села на крыльцо, обхватив колени руками. В голове крутилась одна мысль: «Я должна узнать правду. Не могу больше смотреть, как он сходит с ума в одиночку». Но я не знала, с чего начать. И боялась, что, когда узнаю, мне станет только страшнее.