The Flicker

С того дня прошло почти три недели. Мы не говорили о том, что случилось в переулке, — не говорили о крови на его рубашке, о том, как я обрабатывала его рану в ванной, пока мама смотрела телевизор наверху, о том, как он сидел на краю ванны бледный и какой-то по-детски беззащитный, хотя плечи у него были шире, чем казалось под одеждой. Мы просто стали ближе — это случилось само собой, без обещаний и объяснений, как будто между нами прорвался тонкий слой, который раньше мешал дышать полной грудью. Но вместе с этой близостью пришло и другое — беспокойство, которое я не могла объяснить, потому что оно пряталось где-то глубоко, под рёбрами, и просыпалось каждый раз, когда я видела новый синяк на его скуле или замечала, как он трёт запястье, думая, что никто не смотрит. Он начал чаще пропадать. Сначала это было незаметно — уходил с последнего урока, говорил, что нужно «по делам», и исчезал до вечера. Потом пропустил целый день — Нед сказал, что он заболел, но я видела его на следующий день с новым синяком на скуле, и он не смотрел мне в глаза. Учителя начали замечать. Миссис Уоррен, наша классная, женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и вечно мятым пиджаком, вызвала его к доске после того, как он не пришёл на контрольную по литературе. Я сидела на своём месте и видела, как он стоял у её стола, опустив голову, как сжимал лямку рюкзака, будто боялся, что кто-то отнимет. Голос миссис Уоррен был спокойным, но в нём чувствовалась та усталость, которая бывает у людей, слишком долго работающих с чужими детьми. — Мистер Паркер, вы пропустили уже три занятия на этой неделе. Если так продолжится, мне придётся звонить вашей тёте. Он ответил тихо, почти шёпотом: — Я знаю. Просто… у меня семейные обстоятельства. — Какие? Он молчал. Я видела, как напряглись его плечи — ткань рубашки натянулась между лопатками, — как он сжал челюсть так, что под кожей обозначились желваки. В классе стало тихо — даже те, кто обычно не слушал, оторвали головы от телефонов и уставились на него. Миссис Уоррен смотрела на Питера, он — в пол, на свои кеды, на потрескавшийся асфальт, которого здесь не было. — Я разберусь, — сказал он наконец. — Обещаю. Она не стала давить — только кивнула и отпустила. Питер вернулся на своё место, сел, уставившись в тетрадь. Я смотрела на его затылок, на то, как он сжал ручку — так сильно, что побелели костяшки, — и думала о том, почему он не может сказать правду, и что он вообще скрывает, и почему это меня так волнует. В тот же день, после уроков, я застала его у шкафчика. Он собирал вещи — быстро, нервно, — и я заметила, как его пальцы дрожат, когда он застёгивал молнию на рюкзаке: мелкая, противная дрожь, которую он пытался скрыть, сжимая ткань сильнее, чем нужно. — Питер, — сказала я, подходя ближе. Голос у меня вышел тише, чем я хотела. Он поднял голову. В его глазах была усталость — не та, от которой хочется спать, а та, от которой хочется провалиться сквозь землю, перестать быть, исчезнуть хотя бы на минуту. — Миранда, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, неживой, только уголки губ дрогнули и замерли. — Ты чего? — Ты куда? — По делам. — Каким? Он помолчал. Я видела, как он колеблется — его взгляд метнулся к выходу, потом ко мне, потом снова к выходу, будто он взвешивал что-то на невидимых весах. — Не могу сказать, — ответил он тихо. — Прости. И ушёл — быстрым шагом, почти бегом, растворился в толпе учеников, которые вываливались из дверей на улицу, смеялись, обсуждали свои обычные школьные дела, не зная и не желая знать, что у кого-то внутри всё кипит. Я смотрела ему вслед, и в голове крутилась одна мысль, которую я не могла остановить: «Почему ты не можешь сказать? Что ты делаешь, о чём не можешь рассказать даже мне?» Я пыталась не думать об этом. Правда. Я говорила себе, что у каждого есть право на тайны, на то, что он не хочет обсуждать, на закрытые двери, за которые никто не должен заходить. Но потом я вспоминала его синяки — жёлтые, фиолетовые, зелёные, как осенние листья, — и внутри поднималось что-то тёплое и тревожное одновременно. Я боялась за него. И я злилась на себя за то, что боялась, потому что страх казался мне слабостью, а я не хотела быть слабой. На следующий день, на большой перемене, я вышла в коридор, чтобы купить воды из автомата — старая железная банка, облезлая, с едва горящей лампочкой, стояла в нише у лестницы. Проходя мимо окна на втором этаже, я услышала обрывок разговора. Двое парней из старших классов стояли, прислонившись к подоконнику, один из них показывал другому что-то в телефоне — экран светился в полумраке коридора, освещал его лицо снизу, делая его похожим на привидение. — …он вчера опять вылез, говорят, банду наркоторговцев накрыл. Там видео есть, смотри, как он с ними… — Да брось, это же монтаж. — Какой монтаж? Ты новости смотришь? После того, что случилось, преступность выросла в три раза. А этот паук — единственный, кто хоть что-то делает. Я замерла, делая вид, что копаюсь в рюкзаке — нащупала дно, смятую бумажку, ключи, — но слушала. «Этот паук» — они говорили о Человеке-пауке. Я слышала это имя в новостях, но в школе о нём почти не упоминали — слишком много было своих проблем, своих исчезновений и возвращений, чтобы обсуждать героев. А теперь я стояла у лестницы и слушала, как парень рассказывал другу про вчерашнюю перестрелку где-то в промышленном районе, про то, как кто-то в красном костюме вытащил людей из горящего склада, как паутина летела во все стороны, как он двигался быстрее, чем камера успевала его заснять. Я не видела видео, но почему-то представила Питера. Его синяки. Его вечную усталость. Как он схватил мой стакан в столовой на прошлой неделе — так быстро, что обычный человек не успел бы даже моргнуть. Я отогнала эту мысль. «Нет, — сказала я себе, вдавливая монету в щель автомата. — Это глупо. Человек-паук — это… Человек-паук. А Питер — просто парень из школы, который вечно влипает в неприятности». Но мысль засела в голове и не выходила, как заноза под кожей, которую нельзя вытащить, потому что она слишком глубоко. На большой перемене мы сидели на подоконнике в конце коридора — я, Мишель и Нед. Питера снова не было. Нед жевал сэндвич, но я заметила, что он почти не глотает: жуёт механически, смотрит в одну точку на стене, где кто-то когда-то нацарапал ручкой сердечко и имя «Джессика». Мишель читала свою книгу, но не переворачивала страницы уже минут десять — палец застыл на уголке, глаза бегали по одним и тем же строчкам. — Он опять пропал, — сказала я. — Кто? — спросил Нед, хотя мы оба знали, о ком речь. Он спросил по привычке, на автомате, чтобы выиграть секунду, чтобы собраться с мыслями. — Питер. Нед перестал жевать. Посмотрел на Мишель. Та чуть заметно покачала головой — я уже знала этот жест, они обменивались им каждый раз, когда речь заходила о Питере. Короткое движение, почти незаметное, но я научилась его читать. — У него дела, — сказал Нед. — Важные. — Какие? — Не могу сказать, — ответил он, и в его голосе я услышала то же самое, что и в голосе Питера. Усталость. Беспомощность. Желание помочь и невозможность ничего изменить. Я посмотрела на Мишель. Она подняла глаза от книги — впервые за всё время. Её взгляд был тяжёлым, изучающим, как у человека, который привык замечать то, что другие стараются скрыть. — Миранда, — сказала она тихо, — не дави на него. Пожалуйста. Когда будет нужно — он сам расскажет. — Что расскажет? — спросила я. Она ничего не ответила. Только сжала губы — тонкая полоска побелела, — и снова уткнулась в книгу. Нед отвернулся к окну, за которым серое небо тяжело ползло над крышами домов. Я сидела между ними и чувствовала, как что-то тяжёлое опускается на плечи — невидимое, но ощутимое, как мокрая одежда. Они знают. Они оба знают что-то, чего не знаю я. И молчат. Потому что Питер не разрешил. Или потому что боятся. Или потому что считают, что я не готова. Я не стала спрашивать больше. Но внутри меня закипало раздражение — не на них, на ситуацию. На то, что меня держат за дуру. На то, что я вижу, как он страдает, и ничего не могу сделать, потому что он не пускает меня внутрь, за ту самую закрытую дверь, о которой я говорила себе, что имею право не открывать. После школы я пошла домой одна. Питер не появился, и я не стала его ждать. Шла медленно, смотрела под ноги на трещины в асфальте, на прошлогодние листья, забившиеся в решётку ливнёвки, на мокрые пятна там, где утром прошёл дождь. В голове крутились обрывки мыслей: синяки, пропущенные уроки, Мишель с её «не дави», Нед с его «не могу сказать», парни у лестницы с их разговором про Человека-паука. Всё смешалось в одну тягучую, липкую массу, из которой не получалось вытащить ни одной ясной мысли. Я вспомнила, как Питер схватил мой стакан в столовой на прошлой неделе. Я тогда не придала значения — подумала, просто хорошая реакция, у некоторых она бывает от природы. Но теперь я прокручивала это в голове снова и снова: его пальцы, сомкнувшиеся на пластике за долю секунды до того, как стакан упал, его лицо — спокойное, без тени удивления, будто он делал это тысячу раз. А потом его ответ: «Рефлекс. Я играю в видеоигры». Нед тогда посмотрел на него странно — я заметила этот взгляд, но не придала значения. А теперь я думала о том, что видеоигры не учат такой реакции. И что я никогда не видела, чтобы он играл. И что он вообще почти никогда не говорит о себе. Я заставила себя остановиться. Сделала глубокий вдох. Холодный воздух обжёг лёгкие, пахло мокрой листвой и выхлопными газами. «Ты сходишь с ума, — сказала я себе. — У него просто хорошая реакция. У него просто тяжёлая жизнь. У него просто синяки, потому что он неуклюжий. Он не… Он не может быть…» Я не договорила. Даже мысленно. Дома было тихо — та особенная тишина, которая бывает, когда все разошлись и ты остаёшься один на один с собственными мыслями. Фрэнк сидел на кухне, листал какие-то бумаги — отчёты, наверное, он часто приносил их домой в последнее время, — и пил чай из своей любимой кружки, синей, с отбитым краем, которую он привёз из Лондона. Кружка была старой, потрёпанной, но он не хотел её выбрасывать, говорил, что папа ему её подарил. Увидел меня, отложил бумаги, откинулся на спинку стула. — Ты чего такая хмурая? — спросил он. Голос у него был усталым — он тоже не спал последние ночи, работа забирала всё время, — но в нём чувствовалось тепло, которое я не замечала раньше или замечала, но не ценила. — Нет, — я села напротив, положила руки на стол. Пальцы у меня были холодными, и я сжала их в замок, чтобы согреть. — Просто… устала. — Врёшь, — сказал он спокойно, отхлебнув чай. — Я твой брат. Я вижу. Я подняла глаза. Он смотрел на меня — не строго, не требовательно, а так, как смотрит старший брат, который всё понимает, но не лезет, пока его не позовут. В его взгляде было что-то от папы — та же мягкая внимательность, то же терпение. Я не замечала этого раньше. — Фрэнк, — сказала я. — Можно спросить? — Валяй. — Если бы у тебя был друг… который всё время пропадает, у него синяки, он не говорит, куда уходит, и ты знаешь, что он врёт, но не можешь доказать… что бы ты сделал? Он помолчал. Я видела, как его пальцы сжали кружку — там, где треснула ручка, он всегда держал особенно осторожно, будто боялся, что она отвалится окончательно. Он поставил кружку на стол, провёл рукой по лицу. — Это про того парня? — спросил он. — С которым ты гуляешь? Я не ответила. Но он понял. — Миранда, — он наклонился ко мне, положил локти на стол, — ты же умная девочка. Если ты видишь, что человек врёт, значит, у него есть причина. Может быть, он тебя защищает. Может быть, боится. Может быть, не готов рассказать. Но если ты ему дорога — он расскажет сам. Когда придёт время. — А если не придёт? — спросила я. Голос у меня дрогнул, и я сама это услышала. — Если он будет врать до конца? Фрэнк усмехнулся — грустно, без веселья, только уголки губ дрогнули. — Тогда ты должна решить: ты готова ждать или нет. Потому что давить — только хуже. Я по себе знаю. Я посмотрела на него. Вспомнила, как он сидел на крыльце в тот вечер, обхватив голову руками, как говорил «я должен был заметить», как злился на себя за то, что не увидел, что папа болен. Его плечи тогда дрожали — я думала, от холода, но теперь понимала, что от бессилия. — Ты про папу? — спросила я тихо. Он кивнул. — Я давил на него. Перед тем, как всё случилось. Говорил, что он слишком много работает, что ему надо отдыхать, что он нас не видит. А он… — Фрэнк замолчал, сглотнул. — Он просто не мог сказать. Боялся. Или не хотел нас пугать. Я не знаю. Я никогда не узнаю. Он провёл рукой по лицу — сверху вниз, медленно, будто пытался стереть что-то невидимое. — Знаешь, — сказал он после паузы, — когда тот парень в костюме остановил машину — Человек-паук, — я подумал: может, у каждого есть причина скрывать, кто он на самом деле. Может, они не врали, а просто… защищали. Нас. От себя. Мы замолчали. Я смотрела в окно, на темнеющую улицу, на фонари, которые только начинали зажигаться — один за другим, жёлтые круги света на сером асфальте. В голове крутились его слова: «Не повторяй моих ошибок», и «может, у каждого есть причина скрывать», и папино лицо, которое я видела каждый раз, когда закрывала глаза. — Фрэнк, — сказала я. — Мм? — Спасибо. Он ничего не ответил. Только протянул руку через стол и сжал мои пальцы — крепко, по-братски, как в детстве, когда я боялась грозы, а он говорил «это просто облака, не бойся». Я сжала в ответ. Я поднялась к себе, села на кровать, обхватив колени руками. Перед глазами стояло лицо Питера — усталое, с тенью под глазами, с синяком на скуле, который уже начал желтеть по краям, превращаясь в очередной след чего-то, о чём он молчал. Я думала о том, что Фрэнк сказал про папу. О том, что он не хотел нас пугать. О том, что он молчал до последнего, и мы ничего не могли сделать, потому что не знали. «А ты, Питер? — спросила я мысленно, глядя в потолок, на белую краску, которая начала трескаться у самого края. — Ты тоже молчишь, чтобы не пугать? Или есть другая причина?» Я вспомнила, как он схватил мой стакан в столовой. Как он стоял на физкультуре — никто не мог отжаться столько раз, сколько он, хотя он даже не запыхался, только лицо покраснело, но дыхание оставалось ровным. Как он смотрел на меня в тот вечер в ванной — спокойно, без паники, хотя у него из плеча текла кровь, и он даже не закричал, когда я лила перекись. И разговор парней у лестницы про Человека-паука, который спасает людей, рискуя собой, который двигается быстрее, чем камера успевает его заснять. «Нет, — сказала я себе. — Это слишком. Это не может быть правдой». Но где-то глубоко внутри, там, где я не хотела признаваться даже себе, зашевелилось что-то, похожее на уверенность. Холодное, тяжёлое, неумолимое. Я не знала, как, но я знала. Я просто боялась принять это, потому что если принять — придётся что-то делать. А что делать, когда твой друг, который тебе небезразличен, каждую ночь рискует жизнью, а ты ничего не можешь изменить? На следующее утро Питер ждал меня у шкафчика. С кофе — как обычно, в бумажном стаканчике, с крышкой, которую он всегда поправлял, чтобы не обжечься. Он стоял, прислонившись к стене, и делал вид, что листает телефон, но когда я подошла, он убрал его в карман. — Привет, — сказал он. — Ты вчера ушла без меня. — Я не хотела тебя ждать, — ответила я, открывая шкафчик. Он нахмурился. Я видела, как его брови сдвинулись к переносице, как он закусил губу. — Ты обиделась? — Нет. — Я закрыла шкафчик, повернулась к нему. — Просто… я устала ждать. — Чего ждать? — Не знаю, — я пожала плечами, хотя знала. Знала, но не могла сказать. — Объяснений. Правды. Чего-то. Он замер. Я видела, как его пальцы сжали бумажный стаканчик — так сильно, что крышка чуть не слетела, и кофе плеснулся через край, капнул на его пальцы. Он не заметил. Или сделал вид. Как он сглотнул — я видела, как движется кадык, — как напряглись его плечи, как он опустил глаза, будто не мог смотреть на меня. — Миранда, — сказал он тихо. — Я… — Не надо, — перебила я. — Не сейчас. Я хотела спросить. Прямо здесь, в коридоре, под неоновым светом, среди учеников, которые бежали мимо, толкались, смеялись, не зная и не желая знать, что происходит между нами. Я хотела сказать: «Питер, ты Человек-паук?» — но слова застряли в горле, потому что если бы я спросила, а он ответил «да», то всё изменилось бы. И я не знала, готова ли я к этим изменениям. Поэтому я сказала другое: — Фрэнк сказал, что давить — только хуже. Так что я не давлю. Просто… знай. Я не слепая. И я не глупая. Я взяла у него кофе. Наши пальцы на секунду коснулись — его пальцы были холодными, хотя стаканчик был горячим, и я почувствовала, как он дрожит. Мелкая, едва заметная дрожь, которую он пытался скрыть. — Спасибо, — сказала я и пошла в класс. Он остался стоять у шкафчика. Я чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, растерянный, — но не обернулась. Внутри у меня всё кипело: я хотела вернуться, сказать что-то ещё, спросить, потребовать ответа. Но я не вернулась. Я сделала несколько шагов по коридору, потом остановилась у окна, посмотрела на серое небо, на облака, которые тяжело ползли по горизонту, и подумала: «Ты расскажешь, Питер. Я буду ждать. Но если нет — я сама узнаю. Рано или поздно».