The Flicker

Выходной день тянулся медленно, как патока, которую мама варила по воскресеньям в Лондоне — густая, липкая, бесконечная. Я проснулась поздно, почти в полдень, и долго лежала в кровати, глядя в потолок, на белую краску, которая начинала трескаться у самого края, там, где стена сходилась с потолком. В доме было тихо — мама ушла к своей новой подруге, Дэни носился где-то на улице с соседскими мальчишками, Фрэнк, как всегда, работал. Я осталась одна, и это было и облегчением, и тяжестью одновременно — облегчением, потому что не нужно было ни с кем разговаривать, и тяжестью, потому что мысли, оставшись без присмотра, начинали кружить вокруг одного и того же. Я сделала себе чай — зелёный, с жасмином, тот самый, который пила ещё в Лондоне, — и села у окна, глядя на пустую улицу. Серая, мокрая, с редкими прохожими, которые кутались в куртки и шарфы. Октябрь в Квинсе был хмурым, неприветливым — небо висело низко, облака казались ватными, тяжёлыми, готовыми разорваться в любую минуту. Я смотрела на них и думала о Питере. О том, как он смотрел на меня вчера у шкафчика, когда я сказала «я не слепая и не глупая». О том, как дрожали его пальцы на бумажном стаканчике, как он сжал челюсть, как опустил глаза, будто боялся, что я увижу в них что-то, чего он не хотел показывать. Я отогнала эту мысль. Выпила чай. Съела яблоко. Полистала книгу — ту самую, с папиной подписью на форзаце, «Огоньку, который умеет мечтать», — но не прочитала ни строчки. Буквы расплывались, мысли уходили в сторону, возвращались к Питеру, к его синякам, к его исчезновениям, к тому разговору, который я подслушала у лестницы. «Он вчера опять вылез, говорят, банду наркоторговцев накрыл». Я тогда отогнала эту мысль, назвала её глупой. Но она не ушла. Она засела где-то глубоко, под рёбрами, и теперь пульсировала в такт сердцу, напоминая о себе каждый раз, когда я закрывала глаза. К часу дня мне стало невыносимо сидеть дома. Я надела джинсы, свитер — тот самый, серый, который папа купил мне на распродаже, — и кроссовки. Мама оставила на кухне записку: «Если будешь гулять, не поздно. Ужин в холодильнике». Я положила записку обратно, сунула в карман ключи и вышла на улицу. Холодный воздух обжёг лицо, и я на секунду зажмурилась, вдыхая запах мокрых листьев и выхлопных газов. Я не знала, куда иду. Просто шла, смотрела под ноги на трещины в асфальте, на лужи, в которых отражалось серое небо, на редких прохожих, которые спешили по своим делам. Я свернула в парк, потом вдоль набережной, потом вверх, к старым кварталам, где никогда не была, но почему-то хотелось посмотреть. Может быть, мне хотелось заблудиться. Может быть, мне хотелось почувствовать себя где-то, где меня никто не знает, где я могу быть просто девочкой в сером свитере, а не Мирандой, которая потеряла отца и переехала через океан. Не Мирандой, которая заметила, что её мысли возвращаются к мальчику с синяками снова и снова, хотя она не хочет этого замечать. К пяти часам вечера начало темнеть. Небо стало не серым, а тёмно-синим, почти чёрным, и в нём зажглись первые звёзды — бледные, едва заметные, будто кто-то проткнул ткань тонкими иглами. Фонари на столбах загорелись один за другим, отбрасывая на мокрый асфальт жёлтые круги света, в которых кружились мелкие капли — начинался дождь, самый тихий, самый незаметный, который пробирается под одежду раньше, чем ты его замечаешь. Я свернула в переулок между двумя кирпичными зданиями. Узкий, тёмный, с мусорными баками у стен и ржавой лестницей, ведущей наверх. Я не знала, зачем я туда пошла — просто ноги сами понесли меня вперёд, подальше от широких улиц, от людей, от вопросов, которые я не умела задавать. Я шла медленно, смотрела под ноги, и не сразу поняла, что впереди кто-то есть. Сначала я услышала голоса. Низкие, грубые, мужские. Я замерла за углом, прижавшись спиной к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучала кровь. Я не знала, что делать. Бежать? Звать на помощь? Или стоять и не дышать, надеясь, что они меня не заметят? Один из мужчин говорил с угрозой, с ленивой, почти вальяжной жестокостью человека, который привык, что его боятся: — Ты думал, мы шутим? Где деньги, приятель? Мы не благотворительный фонд. Или ты решил, что после того, как все вернулись, можно забывать про старые долги? — Я отдам, — ответил другой голос — молодой, испуганный, срывающийся. — На неделе… у меня зарплата… — На неделе? — второй голос, более низкий, с хрипотцой, засмеялся — коротко, без веселья. — Слышишь, Тони, он говорит «на неделе». А мы сейчас хотим. Я услышала звук удара — глухой, мокрый, от которого у меня подкосились колени. Кто-то вскрикнул — коротко, сдавленно, будто его ударили в живот. Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать, и медленно присела на корточки, прячась за мусорным баком. Колени дрожали, дыхание сбилось, в глазах защипало от страха. Я не могла их видеть — только слышала, как удары сыплются один за другим, как кто-то тяжело дышит, как кто-то ругается сквозь зубы. — В следующий раз принесёшь вдвое, понял? — сказал первый голос. — А если нет — мы найдём тебя. И неважно, куда ты спрячешься. И вдруг сверху, с крыши, раздался голос — молодой, чуть насмешливый, такой неожиданный в этом тёмном переулке, что я вздрогнула всем телом: — Эй, ребята. А вы знаете, что запугивать клиентов — это плохо для бизнеса? Я бы посоветовал вам программу лояльности. Или хотя бы не бить людей в переулках. Это портит репутацию. Я подняла голову. На фоне тёмно-синего неба, на краю крыши, стояла фигура в красном — размытое пятно в сумерках, но я узнала её сразу. Я видела этот костюм в новостях, на видео, которые смотрела перед сном, думая, что это просто городская легенда, просто герой из интернета, который не имеет отношения к моей жизни. Человек-паук. Он спрыгнул вниз — бесшумно, как кошка, приземлился на корточки, выпрямился. Двое мужчин, которые только что угрожали парню, отступили на шаг, и я увидела их впервые — здоровенные, в чёрных куртках, с короткими стрижками и тяжёлыми челюстями. Один из них выругался, другой достал нож — лезвие блеснуло в свете фонаря, жёлтое, острое, страшное. — Ты кто такой, придурок? — спросил тот, что с ножом. — Я? — голос Человека-паука звучал почти весело, но я слышала в нём сталь, холодную и опасную. — Я тот, кто испортит вам вечер. Он двинулся — так быстро, что я не успела моргнуть. Нож вылетел из руки амбала, звякнул об асфальт и покатился к мусорному баку. Потом был удар — ещё один, и ещё, — тела тяжело оседали на землю, хватали ртом воздух, ругались, но не могли пошевелиться. Паутина приклеила их к стене, к мусорным бакам, к земле — они дёргались, как мухи в янтаре, но не могли сдвинуться с места. Я сидела на корточках за углом, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене, и смотрела, как Человек-паук подошёл к парню, которого избивали. Тот лежал на земле, свернувшись калачиком, и тихо стонал, прижимая руки к животу. — Эй, приятель, — Человек-паук опустился рядом на корточки, положил руку ему на плечо. — Всё кончено. Ты цел? Парень что-то прошептал — я не расслышала, только хриплое, сдавленное «спасибо». Человек-паук кивнул, помог ему сесть, прислонившись к стене. — Полиция будет через пять минут, — сказал он. И я заметила, что он говорит не в пустоту — он чуть повернул голову, будто обращался к кому-то, кого я не видела. — Карен, они едут? Я не расслышала ответа — может быть, он был слишком тихим, может быть, его заглушал шум дождя. Но я услышала имя. Карен. Я запомнила его, хотя не поняла, что оно значит. Человек-паук поднялся, потянул парня за собой, взвалил его на плечо. — Держись. Я тебя до больницы довезу. Он оглянулся — быстрым, цепким взглядом, проверяя, не идёт ли кто. Я вжалась в стену, затаила дыхание, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как дрожат пальцы, которыми я сжимаю край мусорного бака. Он убедился, что вокруг никого нет — или так ему показалось, — и стянул маску. Я узнала его в ту же секунду. Не потому, что я догадывалась раньше — хотя догадывалась. Не потому, что я видела этот профиль сотни раз в школе, в коридоре, в автобусе, на уроках. Я узнала его по тому, как он провёл рукой по лицу — устало, привычно, будто делал это тысячу раз. По тому, как взъерошил волосы — те самые, вечно растрёпанные. По тому, как тяжело опустил плечи, когда понял, что опасность миновала. Питер. Я смотрела на него, зажав рот ладонью, чувствуя, как дрожат пальцы, как колотится сердце, как в горле встаёт ком, который нельзя проглотить. Он вытер кровь с виска — на коже блеснула свежая царапина, из которой сочилась красная полоска, — надел маску, подхватил парня и взлетел вверх, на крышу, в тёмное небо, растворился в сумерках, оставив после себя только запах озона и мокрого асфальта. Я сидела на корточках за углом, прижавшись спиной к холодной стене, и не могла пошевелиться. Ноги онемели, пальцы судорожно сжимали край мусорного бака, дыхание вырывалось короткими, рваными толчками. Я не знала, сколько прошло времени — минута, пять, десять. Я просто сидела и смотрела на пустой переулок, на двух амбалов, приклеенных к стене паутиной, на пятна крови на асфальте, которые медленно темнели в свете фонаря. «Питер, — крутилось у меня в голове. — Питер — Человек-паук. Питер, который приносит мне кофе по утрам. Питер, который ждёт меня у шкафчика. Питер, который смотрит на меня своими усталыми глазами и врёт про синяки». Потом я заставила себя подняться. Ноги дрожали, колени подкашивались, я опёрлась рукой о стену, чтобы не упасть. Сделала несколько шагов — медленных, неуверенных, как будто училась ходить заново. В переулке было тихо — только дождь шуршал по асфальту, только где-то далеко сигналила машина. Двое мужчин по-прежнему лежали приклеенные к стене, и я не знала, живы ли они, и не хотела знать. Я вышла из переулка, повернула налево, потом направо, и только когда оказалась на знакомой улице, на Линден-стрит, где росли старые клёны и горели жёлтые фонари, я поняла, что иду в сторону его дома. Зачем? Я не знала. Может быть, я хотела убедиться, что он вернулся. Может быть, я хотела увидеть его — живого, целого, — стоящего под фонарём с бумажным стаканчиком кофе. Я остановилась на перекрёстке, посмотрела на его улицу — тихую, тёмную, с редкими окнами, в которых горел свет, — и развернулась. «Не сейчас, — сказала я себе. — Не сегодня». Дома было темно. Мама ещё не вернулась, Дэни играл у друга, Фрэнк задерживался на работе. Я скинула кроссовки у порога, прошла на кухню, села за стол. Посмотрела на папину фотографию — он улыбался своей тихой улыбкой, чуть прищурившись, будто солнце било в глаза. Я смотрела на него и думала: «Ты знал? Ты говорил, что он из Квинса, что такие, как он, не сдаются. Ты знал, что это он? Или просто верил?» Я не получила ответа. Я никогда уже не получу. Я сидела в темноте, обхватив голову руками, и думала о Питере. О том, как он стоял в переулке, тяжело дыша, как стянул маску и вытер кровь с разбитого виска. О том, как он смотрел на меня вчера утром — устало, но с какой-то надеждой, которую я не замечала раньше или замечала, но не понимала. «Я должен тебе кое-что сказать», — начал он тогда у шкафчика, но не закончил, потому что я перебила. Потому что я испугалась. Потому что если бы он сказал, мне пришлось бы принять это. А принимать это было страшнее, чем не знать. Теперь я знала. И ничего не изменилось — он всё так же ходил в школу, всё так же врал про синяки, всё так же исчезал по вечерам. Но для меня теперь каждая его царапина, каждый синяк, каждый раз, когда он говорил «ударился», звучали по-другому. Я слышала в них не неловкость и не неуклюжесть, а боль. Настоящую, живую боль, которую он носил в себе и никому не показывал. И ещё — Карен. Я вспомнила, как он повернул голову и сказал это имя, будто обращался к кому-то, кого я не видела. «Карен, они едут?» Кто она? Напарница? Девушка? Или просто голос в ухе, который помогал ему? Я не знала, и эта мысль царапнула где-то внутри — не больно, но заметно. Я отогнала её. Не до этого сейчас. Я не спала почти до утра. Смотрела в потолок, слушала, как за окном шуршат шины, как ветер срывает с деревьев последние листья, и думала о том, что делать дальше. Сказать ему, что я знаю? Или промолчать? Он не хотел, чтобы я знала — иначе сказал бы сам. Но я знала. И это знание лежало на мне грузом, который я не могла сбросить. «Я подожду, — решила я под утро, когда глаза уже слипались, а мысли путались. — Я подожду, пока он сам не скажет. А если не скажет никогда… значит, я буду знать и молчать. Потому что это не моя тайна. Это его». Но я знала, что это неправда. Это была и моя тайна теперь тоже. И она уже начала меняться, прорастать внутрь, менять что-то в том, как я смотрела на него, как дышала рядом, как чувствовала его присутствие. Я заснула под утро, когда за окном начало сереть. И во сне мне снился Питер — не Человек-паук, а просто Питер, который стоял у моего шкафчика с кофе и улыбался своей кривой усталой улыбкой. И я хотела сказать ему что-то важное, но не могла вспомнить, что именно. Проснулась с этим чувством — что-то забыла, что-то не доделала, что-то оставила там, в тёмном переулке, между кирпичными стенами, где пахло кровью и дождём.