The Flicker

Я почти не спала в ту ночь. А когда проваливалась в тяжёлую, липкую дремоту, мне снился переулок — тёмный, узкий, с жёлтыми кругами фонарей на мокром асфальте и запахом крови, который не выветривался из ноздрей. Я просыпалась, смотрела в потолок, слушала, как за окном шуршат шины редких машин, и думала о Питере. О том, как он стоял на корточках рядом с раненым парнем, как стянул маску и вытер кровь с виска. О том, как тяжело опустил плечи, когда понял, что опасность миновала. Я прокручивала эти кадры снова и снова, как заевшую плёнку, и не могла остановиться. К утру я выглядела так, будто меня переехал грузовик. В зеркале на меня смотрела бледная, растрёпанная девушка с мешками под глазами, которых не скрывала даже тусклая лампочка в ванной. Я умылась ледяной водой, стянула волосы в хвост, натянула чистые джинсы и тёмно-синий свитер — не тот, серый, в котором я была в переулке. Я не хотела надевать его сегодня. Не хотела, чтобы запах того вечера преследовал меня в школе, среди обычных уроков, обычных разговоров, обычной жизни, которая продолжалась, хотя внутри у меня всё остановилось. Мама уже стояла у плиты, переворачивала блины, пахло молоком и ванилью, но аппетита не было. Я выпила чай, съела половину блина, чтобы мама не начала задавать вопросы, и вышла на улицу. В школе я оказалась раньше обычного. Коридоры были почти пусты — только несколько учеников, которые, как и я, пришли ни свет ни заря, сидели на подоконниках, листали телефоны, клевали носами. Я стояла у своего шкафчика, перебирала учебники, хотя всё уже было собрано с вечера, и ждала. Сама не знала, чего. Может быть, того, что Питер не придёт. Может быть, того, что придёт и всё будет как раньше, хотя я знала, что как раньше уже не будет никогда. Он пришёл. С кофе. Как всегда. — Привет, — сказал он, протягивая мне бумажный стаканчик. Голос у него был хрипловатым — он тоже не выспался. — Ты чего такая бледная? Заболела? — Не выспалась, — ответила я, забирая кофе. Наши пальцы на секунду коснулись, и я почувствовала, как он дрожит — мелко, едва заметно, как будто от холода, хотя в коридоре было тепло. — Ты сам-то как? — Нормально, — он пожал плечами, но я видела, как он трёт запястье — большим пальцем круговыми движениями, не переставая. Под рукавом толстовки виднелся край свежего синяка, фиолетовый, с желтоватым оттенком по краям. — Поздно лёг. Домашку делал. Я кивнула, не веря ни одному слову. Но не сказала ничего. Только спросила: — У тебя рука болит? Он замер. На секунду, на долю секунды, его взгляд метнулся к моему лицу — быстрый, испуганный, как у зверька, который почуял опасность. Потом он опустил рукав, усмехнулся — уголки губ дрогнули, но улыбка не получилась. — Ударился. — Часто ты ударяешься, — сказала я, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта. Он ничего не ответил. Только переступил с ноги на ногу, будто собирался что-то сказать, но передумал. Мы пошли в класс, и я чувствовала его взгляд на своей спине — растерянный, вопросительный, будто он пытался понять, что изменилось, почему я смотрю на него не так, как раньше. Я не оборачивалась. Мишель уже сидела на своём месте, читала книгу — на этот раз что-то толстое, с потрёпанным корешком. Я села рядом, положила кофе на парту, достала тетрадь. Страницы были чистыми — я даже не открывала её с вечера. — Ты чего такая? — спросила она, не поднимая головы. — Какая? — Не знаю. Другая, — она отложила книгу и повернулась ко мне, откинувшись на спинку стула. В её глазах не было любопытства — было что-то другое, какое-то тихое, терпеливое ожидание. — Ты сегодня ни разу не улыбнулась. Даже когда он тебе кофе принёс. — Я не всегда улыбаюсь. — Ему — да, — она смотрела на меня в упор, не отводя взгляда, и я заметила, как её палец замер на уголке книги, не переворачивая страницу. — Что случилось, Миранда? Я хотела сказать «ничего». Хотела отвернуться, уткнуться в телефон, сделать вид, что вопрос не прозвучал. Но Мишель смотрела на меня, и в её взгляде было что-то, что заставляло говорить правду. Не всю, конечно. Но хотя бы не врать. — Я не могу сказать, — ответила я наконец. — Не сейчас. Она кивнула, как будто только этого и ждала. Её плечи чуть опустились — расслабленно, без напряжения. — Ладно. Но если захочешь — я рядом. Реально рядом. Не только в школе. Я посмотрела на неё. Она не улыбалась, не подбадривала, не лезла с объятиями. Просто сказала — и снова открыла книгу, перевернула страницу, нашла глазами строчку. Я отвернулась к окну, и внутри у меня стало чуть теплее. Совсем чуть-чуть. На большой перемене я пошла в столовую. Нед сидел за нашим столиком один, ковырял вилкой салат, смотрел в одну точку — на стену, где кто-то когда-то нацарапал ручкой сердечко и имя «Джессика». Я села напротив. — Привет, — сказала я. — Привет, — он поднял голову. В его глазах была та же растерянность, что и у Питера по утрам, только более открытая, незащищённая. Он положил вилку, сжал пальцы в замок. — Ты Питера не видела? — Он сказал, ему нужно кое-куда съездить, — ответила я, и эти слова — «кое-куда съездить» — прозвучали так привычно, что я сама удивилась. Нед кивнул, помолчал. Его губы сжались в тонкую линию, он провёл ладонью по столу — туда-сюда, как будто стирал что-то невидимое. Потом спросил тихо: — Миранда, а ты… ты ничего не хочешь у меня спросить? Я замерла. Посмотрела на него — на его круглое лицо, на то, как он сжимает пальцы, как напряжены его плечи, будто он готовится к удару. Он знал. Он знал, что я знаю. Или догадывался. И предлагал мне спросить — чтобы ответить или чтобы отмолчаться, я не поняла. — Нет, — сказала я. — Не сейчас. Он выдохнул — облегчённо, как будто боялся, что я спрошу, и боялся, что не спрошу. Кивнул, снова взял вилку, уткнулся в салат. Я смотрела на его макушку, на то, как быстро он задвигал вилкой, и чувствовала, как между нами повисло что-то невысказанное — тяжёлое, неудобное, но необходимое. В конце коридора, когда я шла на следующий урок, меня перехватил Флэш. Он стоял, прислонившись к стене, руки в карманах, и смотрел на меня с ленивой усмешкой, которая не доходила до глаз — застыла где-то на полпути, сделав его лицо напряжённым, почти испуганным. — Слушай, Соммерс, — сказал он, когда я поравнялась с ним. — Ты сегодня утром на меня наехала из-за Паркера. Я ничего такого не сказал. — Ты всегда что-то говоришь, Флэш, — ответила я, не останавливаясь, но он догнал меня, пошёл рядом, засунув руки глубже в карманы. — Да ладно, — он дёрнул плечом. — Я же пошутил. Вы все какие-то нервные. Ты, Паркер, даже Джонс — и та на меня шипит. — Может, есть причина, — я остановилась и посмотрела на него. Он был выше меня на полголовы, но сейчас почему-то казался маленьким — ссутулившимся, растерянным. — Ты когда-нибудь думал, что твои шутки могут быть не смешными? Он открыл рот, потом закрыл. Усмешка сползла с его лица, и я увидела под ней что-то другое — растерянность, почти испуг. Он переступил с ноги на ногу, почесал затылок. — Ты чего, серьёзно? — спросил он. Голос у него сел, прозвучал выше, чем обычно. — Я же… — Ты ничего, — перебила я. — Просто иногда лучше промолчать. Попробуй. Хотя бы раз. Я развернулась и пошла дальше. Он не окликнул меня. Я слышала, как он топчется на месте, как вздыхает, как отходит к стене, бормоча что-то себе под нос. Я не обернулась. После уроков я ждала Питера у выхода. Он не пришёл ни через пять минут, ни через десять. Я стояла, прислонившись к стене, смотрела, как расходятся ученики, как мимо проходят знакомые лица — Мишель кивнула мне на прощание, чуть задержав взгляд на моём лице, Нед помахал рукой, даже Флэш бросил короткий взгляд и быстро отвернулся. А Питера всё не было. Я уже хотела уходить, когда он появился. Он бежал — не шёл, а бежал, перепрыгивая через ступеньки, и я сразу поняла, что что-то не так. Он остановился в двух шагах от меня, тяжело дыша, и я увидела. Разбитая бровь — из рассечения сочилась кровь, тонкая красная полоска сползала к глазу. И на шее, под воротником толстовки, ещё одна рана — неглубокая, но кровоточащая. Он прижимал руку к боку — не сильно, но я заметила, как он бережёт левую сторону. — Привет, — выдохнул он. — Извини, я… — Не надо, — перебила я. Я достала из рюкзака пачку бумажных платков — носила их с собой на всякий случай, мало ли что, — и шагнула к нему. Он замер. Я поднесла платок к его брови, промокнула кровь. Пальцы у меня не дрожали — только когда я коснулась его кожи, я почувствовала, как он вздрогнул. Осторожно, боясь сделать больно, я промокнула рассечение, убрала платок, взяла новый. — Не двигайся, — сказала я тихо. Он не двигался. Стоял, опустив руки, и смотрел на меня — растерянно, вопросительно, с каким-то детским удивлением, будто не понимал, почему я делаю это, почему не спрашиваю, откуда раны, почему просто молча вытираю кровь. Я не смотрела на него — только на рассечение, на то, как быстро пропитывается платок, как кровь смешивается с потом на его виске, как подрагивает его бровь, когда я касаюсь слишком близко к ране. — Больно? — спросила я, не поднимая глаз. — Немного, — ответил он. Голос у него был хриплым, сдавленным. Я промокнула, потом ещё раз. Потом перешла к ране на шее — приподняла воротник толстовки, увидела длинную, тонкую царапину, уже начинавшую затягиваться, но ещё влажную. Приложила платок, задержала дыхание. Он стоял неподвижно, и я чувствовала, как бьётся его пульс под моими пальцами — часто, неровно, как у загнанного зверя. Его дыхание касалось моей щеки — тёплое, прерывистое, и я на секунду зажмурилась, чтобы не расплакаться. — Всё, — сказала я, убирая руку. Я подняла глаза. Он смотрел на меня. Долго. Пристально. Я видела, как его взгляд скользит по моему лицу — по губам, которые я сжала в тонкую линию, по глазам, в которых, наверное, было всё: и страх, и боль, и что-то ещё, что я не умела называть. Он смотрел, и его лицо менялось — недоумение, потом догадка, потом что-то, похожее на ужас. Не передо мной. Перед тем, что он увидел в моих глазах. Он понял. Я не сказала ни слова. Я не сказала «я знаю, кто ты». Я не сказала «я была в том переулке». Я просто смотрела на него — на его разбитую бровь, на его растерянное лицо, на его дрожащие руки, которые он наконец опустил, перестал прижимать к боку, — и молчала. Он сделал шаг назад. Не потому, что испугался. Потому что ему стало страшно. Страшно от того, что я знаю. И от того, что я молчу. — Миранда, — сказал он тихо. Его голос дрогнул, сломался на середине. Я ничего не ответила. Только убрала грязные платки в карман, застегнула молнию на рюкзаке. — Пойдём, — сказала я. — Провожу тебя до остановки. Он кивнул. Мы пошли молча. И это молчание было тяжелее всего, что было между нами раньше.