Сломанные рёбра тишины

      Проснулась я в комнате одна. Будто ничего и не было. Будто этот безумный, полный боли и отчаянной, животной страсти кошмар, мне просто приснился — яркий, осязаемый, оставивший после себя только липкое, тошнотворное чувство стыда где-то под ложечкой, которое никак не хотело рассасываться.       Как будто никакого секса и не было. Как будто он не сжимал меня так сильно, что трещали ребра, не шептал в мои волосы хриплым, сорванным голосом, не вжимался в меня с такой отчаянной, почти молитвенной силой, будто я была его единственным спасением и последним проклятием одновременно. Как будто не смотрел на меня в темноте глазами, в которых плескалась такая глубокая, всепоглощающая тьма, что я утонула в ней без остатка, захлебнулась, провалилась на самое дно, где не было ни мыслей, ни страха, ни этой проклятой, бесконечной боли.       Пустая постель. Холодная простыня рядом, смятая только с моей стороны — там, где я ворочалась, пытаясь найти остатки его тепла, там, где мои пальцы сжимали край подушки в надежде удержать хоть что-то от той ночи, которая уже ускользала, растворялась в утреннем свете, превращаясь в воспоминание.       Я протянула руку туда, где ночью лежал он, и почувствовала только чуть уловимый запах, въевшийся в ткань, но уже выветривающийся, умирающий, как всё в этой квартире.        Сон? Или нет? Или мое больное, израненное воображение решило подарить мне иллюзию тепла перед очередным ледяным днем, перед очередной порцией молчания и пустоты?       Я села, поморщившись от того, как тело отозвалось тупой, ноющей болью.       Каждое движение, отзывалось где-то в глубине, напоминая о том, что эта ночь была реальной. Синяки на бедрах, смотрели на меня с бледной кожи, как улики, как доказательства, как приговор. Ссадины на спине — я чувствовала их, когда поворачивалась, когда касалась лопатками холодной простыни, когда пыталась вдохнуть полной грудью, и каждый вдох отдавал тупой, пульсирующей болью. Разбитая губа, которая запеклась и теперь саднила при каждом движении, когда я облизывала сухие, потрескавшиеся губы, чувствуя привкус металла.       Все это было реальным. Осязаемым. До дрожи в коленях настоящим.       Я аккуратно натянула футболку.       Футболка была мятая, пахла им и мной, и этим терпким, горьким запахом страсти, который въелся в ткань, в кожу, в волосы, и который никакой душ не мог смыть. Я вышла в коридор. Босиком, на цыпочках, как вор, который боится разбудить хозяев и быть пойманным на месте преступления. Но будить было некого.       Окно в конце коридора было открыто нараспашку. Холодный, промозглый воздух гулял по квартире свободно, залетал во все щели, выстужал стены, пол, потолок, делал воздух колючим, почти невыносимым.       Шторы вздувались пузырями, хлопали, бледный утренний свет просачивался сквозь них, делая все вокруг серым, безжизненным, похожим на декорации к фильму ужасов.       Каждая тень казалась подозрительной, каждый скрип половицы — чужим шагом, каждое движение — крадущимся врагом.        Я поежилась, обхватила себя руками за плечи, чувствуя, как холод пробирается под футболку, касается голых ног, ступней, которые стыли на холодном полу, и побрела на кухню.       Пусто. Ни следа его присутствия. На столе — только моя кружка. Она стояла на том же месте, где я оставила её вчера — с остатками воды, с отпечатками моих пальцев. Ни второй кружки. Ни остывшего кофе. Ни его запаха. Ничего.       Дома никого. Пусто. Абсолютный, глухой, давящий ноль, который, казалось, поглотил все звуки, все краски, все признаки жизни.        Я заглянула в его комнату — аккуратно заправленная кровать, даже простыня без единой складки. Как будто его никогда здесь и не было. Как будто я выдумала его. Или, как будто, он исчез, растворился в утреннем тумане, оставив после себя только смятую простыню на моей стороне кровати и эти синяки на бедрах, которые пульсировали в такт сердцу.       Я вернулась в свою комнату — туда, где вчерашняя ночь ещё витала в воздухе. Нашарила телефон на тумбочке — он лежал там, где я его бросила, с разряженной батареей, с треснувшим стеклом, которое я так и не заменила, потому что всё было не до того.        Экран вспыхнул, ударив по глазам мертвенным, белым светом, заставив зажмуриться и выругаться сквозь зубы.       Сообщение от Рика — того самого мальчишки-стажёра, который теперь таскался за мной, как верная, натасканная собака, — пришло еще час назад: «Я у подъезда. Жду. Не торопись».       — Блять, — выдохнула я, и это слово прозвучало как проклятие, как плевок в лицо этому утру, этой квартире, этому дню, который уже начинался с того, что я опоздала, как обычно, как всегда, как всю свою грёбаную жизнь.        Черт.        Черт, черт, черт.       Я чертыхаясь, бегала по квартире, как угорелая, как та самая курица с отрубленной головой. Я пыталась собрать себя по кусочкам — разбросанные мысли, разбросанные вещи, разбросанную душу, которая никак не хотела склеиваться.        Натянула юбку — слишком короткую, почти неприличную, но другую не нашла, все в стирке, грязной кучей лежали в корзине, потому что я забила на домашние дела, потому что мне было плевать, потому что Микасы нет, чтобы пожаловаться на мое неряшество, на мою лень, на мою бесконечную, всепоглощающую усталость.        Пиджак — Микасин, черный, с блестящими пуговицами, висел на плечиках в её комнате, среди её вещей, которые пахли лавандой и чем-то далёким, безвозвратно ушедшим. Я даже не спросила, можно ли его брать. Она бы разрешила. Она всегда разрешала.       Она была единственной, кто никогда не говорил мне «нет».       Я подошла к зеркалу, и оттуда на меня уставилось чужое лицо — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, которые никакой тональный крем не мог скрыть.        Синяки на шее — следы его губ, его зубов, его бесконтрольной, пугающей ярости. Я выдавила из тюбика немного тонального крема, и принялась втирать в кожу, пытаясь замаскировать эти лиловые, багровые пятна, которые кричали о том, что было. Тушь — чтобы глаза не выглядели такими опухшими, такими красными, такими безнадёжными.       Помаду я даже не стала искать — губы всё равно были разбиты, запеклись, и любое прикосновение к ним отдавало тупой, ноющей болью.       Волосы торчали в разные стороны, как рога у черта. Расческа скользила по спутанным прядям, застревала, вырывала волосы с корнем, и я шипела от боли, но не могла остановиться, потому что если бы я остановилась, я бы разрыдалась.        Я плюнула — в прямом смысле, сплюнула в раковину, потому что не было сил на эту дурацкую борьбу с собственными волосами, — стянула их в хвост, такой тугой, что кожа на голове натянулась, и решила, что сегодня всем плевать на мою прическу.        В конце концов, я не на королевский бал собиралась. Я собиралась в ад.       Выбегая на улицу, я чувствовала себя так, будто пробежала марафон без подготовки — все мышцы горели, дыхание сбивалось, в груди что-то хрипело и свистело, — а потом меня заставили бежать еще один марафон, да еще и с горным рюкзаком за спиной, полным камней.        Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть, разорваться, упасть на мокрый асфальт и покатиться в сточную канаву. Дыхание сбивалось, лёгкие жгло холодным утренним воздухом.       Я подбежала к машине — чёрный седан, припаркованный у самого подъезда, такой же мрачный и официальный, как и вся эта ситуация, как и вся моя жизнь последние полтора года, — и, открыв дверь, рухнула на заднее сиденье, даже не пытаясь сохранить остатки достоинства.        Юбка задралась до середины бедра, волосы рассыпались из хвоста, сумка слетела с плеча и приземлилась где-то под ногами, и я даже не стала её поднимать, потому что на это не было сил.       — Прости, прости, прости, — выпалила я, глядя на Рика в зеркало заднего вида. Его лицо было спокойным, но я видела, как в глазах мелькнуло удивление — он никогда не видел меня такой. Растрёпанной. Запыхавшейся. Живой. — Я проспала. Я не услышала будильник. Впервые за долгое время нормально спала, и вот, пожалуйста.       Мальчишка — я все еще называла его про себя «мальчишкой», — лишь улыбнулся. У него была добрая, немного грустная улыбка, которая делала его похожим на щенка породы «преданность», которого несправедливо наказали за чужую провинцию. В его глазах не было осуждения. Только усталое понимание.       — Я так и понял, что ты спала, — сказал он, заводя двигатель. — Ты выглядишь… Лучше. Отдохнувшей. Синяки под глазами меньше.       Я усмехнулась про себя горькой, желчной усмешкой. Отдохнувшей. Если бы он знал, чем я занималась вместо сна.       — Да, — соврала я, отворачиваясь к окну, чтобы он не увидел выражения моего лица. — Выспалась. Впервые за долгое время. Прямо как убитая.       В универе я пыталась сосредоточиться. Правда пыталась. Сжимала ручку так, что костяшки побелели, впивалась взглядом в доску, где профессор выводил мелом какие-то сложные схемы, но мысли упрямо скользили в сторону.       Лекция по криминальной психологии — ирония судьбы, конечно. Ну правда, какому еще идиоту пришло в голову поставить мне эту пару именно сегодня, и вообще для чего она нужна? Когда моя собственная жизнь превратилась в учебник по серийным убийствам, а я сама — в живой экспонат, в наглядное пособие, в иллюстрацию к главе «Жертва. Типология поведения».       Профессор, что-то вещал о мотивации серийных убийц, о различиях между психопатами и социопатами, о том, что движет людьми, когда они переступают черту, отделяющую человека от чудовища.        Его голос был монотонным, усыпляющим, и я с трудом удерживала веки от того, чтобы не слипнуться окончательно. Я слушала вполуха, водя ручкой по тетради, но не записывая ни слова.        На чистом листе появлялись бессмысленные завитушки, круги, точки — всё, что угодно, но не конспект. Потому что мысли были заняты другим. Леви.       Все вместе, перемолотое в кровавый фарш, в тот самый липкий, тошнотворный коктейль, который я пила всю ночь, пока он сжимал меня в объятиях, от которых хотелось и умереть, и жить вечно.       Рик сидел сзади, на последнем ряду, делая вид, что усердно конспектирует лекцию. Я иногда слышала, как скрипит его ручка — быстро, нервно, как будто он боялся пропустить что-то важное, хотя ему, по идее, было плевать на все эти психопатические теории.        Он был здесь не для знаний. Он был здесь для меня. И когда я украдкой оглянулась — просто так, чтобы отвлечься от собственных мыслей, которые вели меня по кругу, — увидела, что он рисует какие-то дурацкие квадратики на листе.        Скучающие, механические узоры, которые ничего не значили. Квадратики внутри квадратиков, бесконечный лабиринт, который никуда не вел. Ему явно было скучно до зубного скрежета, до того самого неприятного, скрипящего звука, от которого сводит скулы и хочется завыть.        И, наконец-то, он не был похож на робота, механически выполняющего инструкцию. Он был просто парнем, который застрял на нудной работе и мечтал оказаться в любом другом месте, только не здесь. В баре. На свидании. В постели с кем-нибудь, кто не носит в себе столько тьмы, сколько я.       Я поймала его взгляд — он как раз поднял голову, чтобы проверить, на месте ли его подопечная, — и улыбнулась. Искренне, без привычной уже фальши, без той кукольной улыбки, которую я научилась надевать как маску, когда хотела, чтобы все думали, что у меня всё нормально.        Он смутился, отвел глаза, но уголки его губ дрогнули в ответной улыбке — такой робкой, такой неуверенной, такой человеческой. Впервые за все время я почувствовала к нему что-то теплое.       Не симпатию, нет. Симпатия была невозможна в моем нынешнем состоянии. Просто человеческую благодарность. За то, что он здесь. За то, что терпит мои истерики, мои странные просьбы, мои побеги в бары и мои заплаканные глаза по утрам.        За то, что не задает лишних вопросов. За то, что просто сидит на последнем ряду и рисует квадратики, пока я пытаюсь не сойти с ума.       А потом зазвонил телефон.       Вибрация разорвала тишину лекционной аудитории — резко, больно, неожиданно. Звук был таким громким, таким неуместным в этой сонной, стерильной обстановке, что я вздрогнула всем телом, и ручка выпала из пальцев, покатилась по парте, упала на пол и замерла где-то под ногами.       Несколько человек обернулись — я почувствовала на себе их взгляды, любопытные, осуждающие, усталые.       Профессор неодобрительно поджал губы, продолжая бубнить про свое, но бросил в мою сторону красноречивый взгляд, который говорил: «Молодежь, никакого уважения, телефоны на лекциях, и когда это кончится».        Я схватила телефон, глянула на экран. Неизвестный номер. Без кода, без имени, без города — просто белые цифры на черном фоне.       Я сбросила вызов. Дрожащим пальцем нажала на красную кнопку, почувствовала, как телефон на секунду затих, и положила его на парту экраном вниз, будто если я не буду видеть этот номер, то он перестанет существовать.       Но внутри, где-то под ребрами, уже начало сжиматься что-то неприятное.       Через десять секунд телефон зазвонил снова.       Тот же номер. Та же настойчивая, требовательная, не терпящая возражений вибрация, которая разрывала тишину. Телефон дрожал на парте, как живой.       Я смотрела на него, на этот белый, слепящий экран, на эти цифры, которые складывались в чей-то номер, чей-то вызов, чью-то угрозу, и чувствовала, как страх поднимается выше, к горлу, к гортани, к самому рту.       Профессор кашлянул — громко, театрально, давая понять, что мое поведение выходит за рамки приличий, что он устал это терпеть, что если я не выключу телефон, он попросит меня выйти.        Я взяла телефон — пальцы не слушались, дрожали, и я едва не уронила его на пол, — встала, отодвинув стул с таким скрежетом, что обернулись даже те, кто спал на задних рядах, и, пробормотав «извините, срочный звонок, возможно, из больницы», вышла в коридор.       Рик поднялся следом, как привязанный — его работа, его крест, его проклятие. Я слышала его шаги за спиной — тяжелые, размеренные, напряженные.       Рик топал, как слон, как человек, который не умеет прятаться, который никогда не был в настоящей переделке и, наверное, молился, чтобы никогда не попасть.       Коридор был пуст и гулок. Лампы дневного света горели ровным, мертвенно-бледным светом, а пол — в бесконечную, уходящую вдаль шахматную доску, где каждая клетка была шагом в неизвестность.        Каждый шаг отдавался эхом, многократно повторяясь. Я отошла подальше от двери аудитории, туда, где стена сворачивала в тупик, где стоял старый, пыльный кулер и висело объявление о пожарной безопасности, прислонилась спиной к холодной стене, и глубоко вздохнула.        Раз, другой, третий.        Пыталась унять дрожь в руках, но она не проходила. Телефон всё ещё дрожал в ладони, вибрировал, требовал ответа, и эти вибрации отдавались в позвоночнике, в зубах, в самой глубине той черной, липкой пустоты, которая разверзлась у меня под ногами       Но прежде чем нажать «ответить», я обернулась к Рику. Он стоял у окна, смотрел на улицу, и это выглядело почти комично — его напряженная поза, руки в карманах, притворно-небрежный вид, который не обманул бы даже ребенка. Он явно прислушивался, хотя делал вид, что ему плевать на мой разговор.       Я улыбнулась ему — широко, неестественно, чувствуя, как мышцы лица сводит судорогой, — и помахала рукой, мол, все нормально, просто звонок, не обращай внимания, я в порядке, правда, все хорошо, это не он, не убийца, просто одногруппница.       Он кивнул и снова уставился в окно, но я видела, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки в карманах. Он был на взводе. Как сжатая пружина, готовая разжаться в любую секунду.       Я поднесла трубку к уху.       — Алло? — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, буднично, как будто я отвечаю на звонок из службы доставки или от скучающей подруги. — Да? Вы звонили?       В динамике была тишина. Секунда. Другая. Третья. Я уже хотела сбросить — очередной спам, очередной мошенник, очередной идиот, который ошибся номером, — но потом услышала дыхание. Тихое, размеренное, спокойное. Слишком спокойное.       Идеально контролируемое. Дыхание человека, который привык, что мир вращается вокруг него.       — Привет, Мира.       Голос.        Я узнала его мгновенно. Не потому, что слышала раньше — нет, я никогда не говорила с ним лично, мы не пересекались в реальной жизни, не стояли друг напротив друга. Но я слышала его в эфире.       В том звонке в эфире, в той записи, которую прокручивали в новостях сотни раз, на разных каналах, с разными комментаторами, которые называли его чудовищем, монстром, психопатом, исчадием ада, дьяволом во плоти.       Мои глаза округлились. Зрачки расширились, в груди что-то оборвалось, упало в ледяную, черную пропасть, и я услышала, как кровь шумит в ушах — гулко, пугающе, как прибой перед цунами.       — Как дела? — спросил он, и в его тоне было столько обыденной, бытовой вежливости, что меня затошнило. Будто он спрашивал о погоде или о том, как прошла лекция. — Давно не общались. Скучал по твоему голосу.       Рик заметил что-то. Наверное, мое лицо, которое вдруг стало белым как мел, как простыня, как лицо мертвеца.       Он дернулся ко мне, сделал шаг, потом еще один, и в его глазах я увидела тревогу — настоящую, животную тревогу человека, который понял, что что-то пошло не так, и его инстинкты забили тревогу.       Но я выставила руку. Резко, как полицейский на дороге, останавливающий машину.        «Стой. Не подходи. Замри»       Он замер. Его глаза расширились, он смотрел на меня, пытаясь прочитать по губам, понять, что происходит. Я видела, как его рука скользнула в карман — наверное, к телефону, к тревожной кнопке, ко всему, что могло спасти ситуацию. Я отрицательно покачала головой. Не надо. Не сейчас.       Не при нем.       А голос в трубке продолжал, спокойный и ледяной, как арктический ветер, как дыхание смерти:       — Скажи ему оставаться на месте, — сказал он, и в его словах не было угрозы. Только спокойная, абсолютная уверенность человека, который привык, что ему подчиняются без вопросов. — Предупреждаю сразу. Если он услышит наш разговор — если он хоть на шаг приблизится к тебе, если ты подашь ему знак, если ты попытаешься привлечь его внимание или позвать на помощь — я отключу аппарат ИВЛ. В ту же секунду. Даже не сомневайся. Я не блефую, Мира. Блеф — это для слабаков.       Я сначала не понимала, о чем он говорит. Слова долетали до моего сознания медленно. Аппарат ИВЛ.  Искусственная вентиляция легких.        Микаса.        Он говорил о Микасе. О моей маме, которая лежит в больнице, подключенная к трубкам и проводам, и дышит не сама, а с помощью железяки, которая пиликает и вздыхает вместо нее.       — Ты… — прошептала я, и мой голос был чужим, сдавленным, как у человека, которого душат.       — Сделай вид, что все хорошо, — перебил он, и его тон стал чуть жестче, требовательнее, в нем появились стальные нотки. — Улыбнись ему. Помаши. Чтобы он успокоился и не делал глупостей. Я не хочу тебе угрожать, Мира. Правда. Мне не доставляет удовольствия запугивать девятнадцатилетнюю девчонку, у которой и так крыша едет. Но если потребуется — я добью Микасу. Прямо сейчас. Прямо с этого звонка. У меня есть доступ, поверь. Я все продумал. Каждый шаг. Каждый вздох. Каждую секунду.       В голове шумело. Кровь отлила от лица, от рук, от ног, от кончиков пальцев, оставляя после себя только ледяную, звенящую пустоту, в которой не было ничего, кроме паники и бессильной ярости.        Я посмотрела на Рика — он стоял в трех шагах от меня, его лицо было напряженным до предела, он уже достал телефон, собираясь, видимо, звонить Леви.        Нет. Нельзя.        Нельзя, чтобы он что-то заподозрил. Нельзя, чтобы Леви узнал именно сейчас. Нельзя, чтобы кто-то узнал.       Микаса умрет. Он убьет ее. Я не имею права рисковать ее жизнью. Не имею права.       Я выдавила из себя улыбку. Челюсти свело судорогой, губы дрожали, но я улыбнулась. Широко, неестественно, как женщина с картины Эдварда Мунка «Крик», только наоборот — не крик, а оскал. И помахала ему рукой.        Мол, все хорошо. Просто одногруппница звонит. Просто подружка. Просто кто-то, с кем я хочу поболтать о глупостях. Не парься, Рик. Все под контролем. Я в порядке.       Рик замешкался. Его взгляд скользнул по моему лицу, по глазам, по губам, которые дрожали даже в улыбке, и я поняла, что он не верит. Он не дурак. Он видел мое лицо минуту назад — маску ужаса, которая не могла исчезнуть так быстро, как по волшебству. Но он не знал, что делать.        Нарушить приказ? Подойти ко мне? Взять трубку?        У него не было оснований. Только предчувствие. А предчувствия — плохие советчики в его работе. Он кивнул, сделал шаг назад и снова уставился в окно, но я видела, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки в карманах. Он был на взводе.       — Молодец, — сказал голос в трубке, и в нем послышалось что-то похожее на удовлетворение. — Хорошая девочка. Я знал, что ты умная. Не истеришь, не кричишь, не пытаешься геройствовать. Это правильно. Это увеличивает твои шансы на выживание.       Он замолчал на секунду, и я услышала, как он сделал глоток — воды, кофе, виски, не важно. Будничный, человеческий звук, который почему-то пугал сильнее любых угроз.       — Нам так и не удалось поговорить, — сказал он, и его голос стал мягче, почти доверительным, как у старого друга, который встретил тебя после долгой разлуки. — Я хотел спросить, как тебе удается так держаться? Это глупость или храбрость? Хотя, знаешь, это очень похоже. Грань тонкая, как лезвие бритвы. Храбрые чаще всего — просто глупцы, которым повезло выжить. А ты пока выживаешь. Что это? Слепое упрямство? Животный инстинкт? Или ты действительно такая сильная, какой хочешь казаться?       Я молчала, сжимая телефон так, что побелели костяшки. Смотрела на Рика. Он все еще стоял у окна, но я видела, как он краем глаза следит за мной. Его рука была в кармане. Умный мальчик. Осторожный. Жаль, что это не спасет.       Жаль, что это не имеет никакого значения перед человеком, который держит в руках жизнь Микасы.       — Знаешь, — сказал убийца, и его голос стал почти мечтательным, — мы могли бы встретиться. Поговорить по-настоящему, без спешки, без помех, без твоего надоедливого хвоста. Я бы тебе доказал, что мы так похожи. Ты и я. Две стороны одной медали. Два осколка одного разбитого зеркала. Ты думаешь, что ты другая? Что ты лучше? А ты посмотри на себя, Мира. На свою жизнь. На свои поступки. Ты ненавидишь Леви, но живешь с ним. Ты боишься меня, но продолжаешь жить так, будто ничего не случилось. Ты притворяешься нормальной, но внутри у тебя — пустота. Такая же, как у меня. Может, даже больше.       Я хотела сбросить трубку. Я хотела закричать во весь голос, чтобы меня услышали в соседних коридорах. Я хотела позвать Рика, сказать ему, чтобы он звонил Леви, чтобы он вызывал подкрепление, чтобы он делал что угодно, лишь бы этот голос исчез из моей головы, из моей жизни, из моих кошмаров.       Но я не могла. Потому что голос предупреждал. Потому что Микаса.       Потому что я — жертва обстоятельств. Не по своей воле. Не по своей глупости. Просто потому, что у меня не было выбора.       — Я скажу сейчас тебе адрес, — продолжил он, и его голос стал деловым, конкретным. — Запомни его. Запиши, если боишься забыть. Через два дня, в семь вечера, ты придешь туда. Одна. Без охраны, без Леви, без твоего мальчишки-стажера, без полиции, без жучков, без прослушки. Если я увижу кого-то еще — Микаса умрет. Даже не сомневайся. Я не буду предупреждать второй раз.       Это было странное клише. Это было так тупо, так банально, так по-киношному, что не укладывалось в голове.        Назначить встречу в заброшенном месте? Сказать прийти одной? Угрожать смертью близкого человека?        В любом дешевом триллере я бы закатила глаза и сказала: «Ну, серьезно? Это все, на что ты способен? Придумай что-то пооригинальнее». Но это был не триллер. Это была моя жизнь. И цена ошибки здесь была не титрами в конце фильма, а жизнью Микасы. Ее тихим, прерывистым дыханием через трубки.       — Мы пообщаемся, — сказал он. — Исходя из этого разговора, каждый из нас сделает вывод. Ты — о том, стоит ли тебе продолжать борьбу. Я — о том, стоит ли тебе жить дальше. Звучит честно? По-моему, очень даже. Без обмана. Без подстав. Только ты и я.       Я кивнула. Не знаю, кому. Ему? Себе? Пустоте?       — Запомни адрес, — сказал он и продиктовал: — Старый порт, склад номер четырнадцать. Вход с восточной стороны, там, где ржавая лестница. В семь вечера. Не опаздывай. Я не люблю ждать. И не люблю, когда меня обманывают.       Я сбросила трубку.       Телефон выпал из моих рук — или я сама его уронила, не помню. Он упал на пол с глухим, мокрым стуком, и этот звук показался мне оглушительным, как выстрел из крупнокалиберного пистолета в пустой комнате. Я стояла, глядя на него, и не могла пошевелиться.       Ноги стали ватными, руки дрожали, в груди колотилось что-то огромное, тяжелое, болезненное, что не помещалось в грудной клетке.       — Мира? — голос Рика донесся откуда-то издалека, как сквозь толщу воды, как сквозь сон. — Мира, что случилось? Ты побледнела. Кто звонил?       Я не ответила. Не могла. Я развернулась и побежала. Просто побежала, не разбирая дороги, не думая ни о чем, кроме одного — больница. Мне надо в больницу. Надо увидеть Микасу.       Надо убедиться, что она еще дышит. Что он не солгал. Что аппарат ИВЛ все еще пиликает своим мерным, успокаивающим писком.        Что сердце все еще бьется на мониторе.       Рик бежал за мной. Я слышала его тяжелые шаги, его сбивчивое дыхание, его голос, который звал меня по имени, но я не оборачивалась. Я вылетела на улицу, в холодный ветер, который хлестал по лицу, разгоняя волосы, заставляя слезы — или дождь? — течь по щекам.       Не помню, как мы оказались в больнице. Не помню, как влетела в палату, распахнув дверь так, что она ударилась о стену с оглушительным грохотом. Не помню, как пробежала мимо медсестер, которые что-то кричали мне вслед, требуя остановиться и соблюдать тишину.       Но я запомнила пустоту.       Палата была пуста.       Кровать — пустая, скомканная простыня, подушка без следа головы. Аппараты — молчат. Экран монитора — черный, как ночь. Трубки — свисают с пола, как перерезанные канаты, которые держали ее в этом мире.       Никого. Абсолютно никого.       Я застыла на пороге, чувствуя, как мир рушится вокруг меня. Как стены осыпаются в пыль, как пол уходит из-под ног, как потолок падает на голову.       Ее нет. Микасы нет. Он убил ее. Он сдержал слово. Он…        Я не успела. Я не успела ничего сделать. Она умерла одна, в этой холодной палате, пока я слушала его мерзкий, спокойный голос.       — Где она? — заорала я, поворачиваясь к медсестре, которая стояла в коридоре с округлившимися от страха глазами. Схватила ее за халат, притянула к себе, чувствуя, как пальцы впиваются в синтетическую ткань. — Где мама? Куда вы ее дели? Что с ней?       Медсестра — молодая девушка с косичкой и веснушками на носу, не старше меня — попятилась, прижимая к груди планшет, ее глаза были полны ужаса.       — Ее… Ее перевели, — пролепетала она, заикаясь на каждом слоге. — Час назад. В другую палату. На этаж выше. Сказали, что срочно, что… Что надо поменять оборудование. Что-то сломалось. Это не опасно, просто…       Час назад. Примерно в то время, когда он звонил. Он знал. Он все спланировал до мельчайших деталей. Он хотел, чтобы я испугалась. Хотел, чтобы я подумала, что она мертва. Хотел, чтобы я почувствовала эту ледяную, парализующую волну ужаса, которая сейчас медленно отступала, оставляя после себя дрожь и пустоту.        Игра. Все это была игра. Больная, жестокая, садистская игра, в которой я была пешкой, а он — гроссмейстером.       — Жива? — спросила я, и мой голос был чужим, сдавленным, как у человека, который только что вынырнул из ледяной воды. — Она жива, скажите мне?       Медсестра кивнула, испуганно и быстро, как китайский болванчик.       — Да, да, да. Все в порядке. Ее состояние стабильно. Просто перевод… Плановый перевод… Мы не думали, что вы так…       Я не дослушала. Я вышла из палаты — нет, вылетела, — и схватила Рика за плечо. Вцепилась пальцами в ткань его куртки так сильно, что он поморщился, но не отстранился.       — Вези меня в офис, — сказала я, и в моем голосе не было просьбы. Был приказ. Холодный, жесткий, не терпящий возражений, как у человека, которому больше нечего терять. — Вези меня к Леви. Сейчас. Немедленно. Я понимаю, всю серьезность ситуации, я понимаю, что нарушаю протокол, я понимаю, что меня должны допрашивать в присутствии адвоката и бог знает что еще. Но мне надо лично сказать ему то, что я узнала. Прямо сейчас. Пожалуйста. Я не могу больше ждать.       Рик смотрел на меня секунду, другую, третью. В его глазах боролись страх и долг, инструкция и человечность, приказ и жалость. А потом он кивнул.       Мы поехали.       Я как фурия выбежала из машины, даже не дождавшись, когда она полностью остановится. Рик что-то крикнул мне вслед — наверное, предупреждение, что надо подождать, что он пойдет со мной, — но я не слушала.       Я бежала по стеклянным дверям, по коридорам с потайными камерами, мимо охранников, которые провожали меня недоуменными взглядами, но не останавливали — видимо, мое лицо, мои глаза, моя безумная, растрепанная фигура говорили им, что со мной лучше не связываться.       Сотрудники, видя меня, смотрели с непониманием, с недоверием, с легким испугом.       Кто эта девчонка, которая несется по офису ФБР, как ракета, расталкивая всех локтями, не извиняясь, не сбавляя скорости? Почему охрана ее не остановила? Почему она выглядит так, будто за ней гонится стая демонов из самого ада?       Я не знала, куда бежать. Я никогда не была в этом здании. Только на парковке. Только в машине. Только на пороге.       Рик догнал меня, схватил за руку, развернул в нужном направлении. Если бы я была в боевике, я бы открыла дверь в кабинет с ноги — эффектно, с треском, с криком «всем стоять, ФБР, руки за голову!». Но я была не в боевике. Я была в своей жизни.       И я буквально ввалилась в кабинет Эрвина — споткнулась о порог, ударилась плечом о косяк, чуть не упала, но удержалась, вцепившись в дверь.       В кабинете было двое. Эрвин Смит — начальник, высокий, светловолосый, с пронзительными голубыми глазами, которые видели тебя насквозь, как рентген, — сидел за столом, перебирая какие-то бумаги, подписывая документы. А напротив него, спиной ко мне, стоял Леви.       Он что-то докладывал. Я слышала его голос — сухой, официальный, безэмоциональный, как у робота, как у диктора в новостях. Он говорил о чем-то оперативном, о слежке, о подозреваемых, о результатах экспертиз, о каких-то анализах, которые ничего не дали. Слова долетали до меня, но не задерживались в сознании, отскакивали, как горох от стены.        Я смотрела на него. На его спину. На его плечи.       Он услышал шум. Обернулся.       Увидев меня — растрепанную, запыхавшуюся, с размазанной тушью под глазами, в чужом пиджаке и с безумным, диким взглядом, — он ужаснулся.       Я видела это. Я видела ужас.       Настоящий, животный, ледяной ужас человека, который только что понял, что его мир снова рушится. Что-то случилось. Что-то, чего он не контролирует. И это «что-то» стояло сейчас перед ним, дрожа, как осиновый лист на ветру, и смотрело на него глазами, полными паники и отчаяния.       Ну, конечно, в целом, какого хера я тут вообще делаю?        Я — девятнадцатилетняя девчонка, которая должна сидеть в универе и слушать лекции, а не врываться в кабинет начальника ФБР в десять утра с видом человека, который только что видел призрака.       Его как будто вообще разозлило мое появление. Я видела, как его лицо изменилось — ужас сменился яростью, ярость — привычной маской холодного, циничного мудака. Он сжал челюсти, желваки заходили ходуном.       — Какого хрена, Мира? — рявкнул он, делая шаг ко мне. — Что ты здесь делаешь? Ты должна быть в универе. Ты не имеешь права…       Я не дала ему договорить. Слова вырывались из меня потоком, сбивчивым, почти истеричным. Я тараторила, захлебываясь, не делая пауз, боясь, что если остановлюсь — то разревусь и не смогу продолжать.       — Он звонил, — выпалила я, чувствуя, как дрожит голос, как подкашиваются ноги. — Тот самый. Убийца. Он звонил мне на телефон. Прямо сейчас, пока я была в коридоре универа. Он угрожал отключить аппарат ИВЛ, если я скажу Рику или подам знак. Он сказал, что у него есть доступ к Микасе, что он может убить ее в любую секунду. Он назвал меня по имени. Он знает все.       Леви замер. Его лицо стало белым, как бумага. Эрвин отложил ручку и медленно поднялся из-за стола, его голубые глаза сузились.       — Он назначил встречу, — продолжила я, чувствуя, как слезы текут по щекам, но не вытирая их. — Через два дня, в семь вечера. Старый порт, склад номер четырнадцать, вход с восточной стороны. Он сказал прийти одной. Без охраны, без тебя, без Рика, без полиции. Иначе Микаса умрет.       Я кинула свой телефон на стол Эрвина. Он звякнул, проехал по полированной поверхности и остановился у края.       — Слушайте, — сказала я, глядя то на Эрвина, то на Леви, и мой голос вдруг стал спокойным, как у человека, который принял решение. — Я правда не хочу потерять маму. Я не переживу этого, если с ней что-то случится. Но и геройствовать, идти одной к нему, как в каком-то дешевом фильме ужасов — я бы не смогла. Я не героиня. Я просто девушка, которая устала бояться. Поэтому я здесь. Я рассказала вам все. Делайте что хотите.       Леви кротко кивнул. Мол, да, правильно, послушная девочка, все сделала верно, не сглупила, не поперлась на встречу с маньяком, как последняя дура. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение. Или на уважение.       Меня аж закоротило от всего этого. От его кивка, от его молчаливого одобрения, от того, что он смотрит на меня как на послушную собаку, которая принесла палку. Я чувствовала, как внутри поднимается злость — темная, горячая, несправедливая. Но я подавила ее. Не время. Не место.       — И что дальше? — спросила я, глядя на Эрвина. — Что мы будем делать? У нас есть два дня. Всего два дня, чтобы найти этого ублюдка и не дать ему убить Микасу.       Эрвин промолчал секунду, потом перевел взгляд на Леви, потом снова на меня. Его голос был спокойным, как у человека, который привык принимать решения в условиях неопределенности.       — Надо установить слежку за палатой Микасы, — сказал он, и его слова падали на стол, как камни. — Круглосуточную, в режиме реального времени. Камеры, охрану, блокировку доступа. Надо проверить всех, кто имел доступ к ее палате за последние сутки. Надо…       Леви повернулся к нему резко, как змея, готовая к броску. Его глаза горели холодным, бешеным огнем.       — И? — спросил он, и в его голосе зазвенел металл. — Что «надо», Эрвин? Мы говорим не о теоретической возможности, а о конкретном плане. Что дальше?       Эрвин посмотрел на него в упор. Его голубые глаза не дрогнули. — Надо, — сказал он твердо, — идти туда. На встречу. В старый порт. Если мы не сможем вычислить его раньше, это наш единственный шанс. Он ждет Миру. Он хочет говорить с ней. Значит, он выйдет из тени. А когда он выйдет — мы его возьмем.       Леви устало потер лицо обеими руками, провел ладонями по волосам, взъерошив их.        Он выглядел изможденным, как человек, который не спал несколько суток, и в этом жесте было столько отчаяния, что у меня защемило сердце.        Ожидала ли я, что он согласится на это? Абсолютно, нет. Я ждала, что он взорвется, закричит, скажет, что это безумие, что он не позволит, что он сам пойдет туда и перестреляет всех, кто там есть. Но он молчал. И это молчание было страшнее любых криков.       Ну, что же, сегодня опять без клише, где главный герой должен умолять спасти свою возлюбленную, падать на колени и рыдать. Как жаль. Нет. Не в этой истории.        Не с этими героями.       Можно ли нас вообще как-то назвать? Парочкой? Любовниками? Жертвами обстоятельств?        Мне даже сейчас не до этого. Не до ярлыков. Не до определений. Не до того, чтобы искать слова для того, что случилось между нами прошлой ночью. Потому что сейчас на кону — жизнь Микасы. А все остальное — потом. Если будет потом.       Я вышла из офиса, потому что дышать уже было нечем. Воздух в кабинете стал слишком плотным, слишком тяжелым, он давил на плечи, на грудь, на горло. Мне нужно было на улицу. Нужно было вдохнуть холод, промозглость, запах бензина и мокрого асфальта — что угодно, лишь бы не эту стерильную, мертвую атмосферу казенного здания.       На улице стоял Рик. Он курил, прислонившись к стене, и выглядел так, будто сам только что пробежал марафон. Увидев меня, он затушил сигарету, но я подошла и сказала:       — Дай.       Он непонимающе посмотрел, моргнул, переспросил: «Что?»       — Сигарету, — сказала я, протягивая руку. — Дай сигарету. Я давно не курила. Но сейчас — самое время начать.       Он помедлил секунду, но все-таки дал. Я взяла, поднесла к губам, он щелкнул зажигалкой. Я затянулась — и закашлялась так, что слезы брызнули из глаз. Дым оказался горьким, вонючим, он обжигал горло и легкие, но почему-то это было правильно. Это было честно.       Больно и честно.       Истерика внутри меня разрывала. Я чувствовала, как она поднимается из глубины, как лава из жерла вулкана, как волна цунами, которая вот-вот накроет меня с головой. Я сжимала сигарету дрожащими пальцами и смотрела на серое, низкое небо, которое давило на город, как бетонная плита.       Дверь за моей спиной открылась. Я обернулась. Вышел Леви. Он посмотрел на меня, на сигарету в моей руке, на мои покрасневшие глаза, и его лицо исказила гримаса — то ли отвращения, то ли усталости, то ли чего-то, что я не могла определить.       — Хоть один блядский день, — сказал он, и в его голосе было столько горечи, что она смешивалась с дымом в моих легких, — вы можете спокойно прожить? Хоть один день без драмы, без истерик, без угроз, без звонков от психопатов? Без того, чтобы я не схватился за сердце от страха, что ты уже мертва?       Очередной укор. Очередная порция его фирменного сарказма, за которым он прятал все, что не умел выразить словами. Я и не надеялась, что мы и правда обсудим все происходящее. Или что он станет другим — мягким, заботливым, понимающим.        Нет.        Леви оставался Леви. Даже когда мир рушился, он предпочитал прятаться за колючей проволокой своих слов.       Я молча смотрела на него и не находила ответа. Молча докуривала сигарету — эту горькую, вонючую палку, которая помогала мне хотя бы делать вдохи, не задыхаясь от собственных мыслей. Дым щипал глаза, и я не могла понять, текут слезы от него или от всего остального. Наверное, от всего сразу.       Он молча стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то вдаль — на серое небо, на мокрый асфальт, на ничего не значащие детали городского пейзажа. Он не показывал слабость. Практически никогда. Даже сейчас, когда на кону стояла жизнь Микасы и моя собственная.       Рик стоял в стороне, не зная, куда деться, и делал вид, что его здесь нет. Умный мальчик. Чувствовал, когда лучше исчезнуть, даже не исчезая физически.       Леви показал Рику жестом — коротким, резким кивком в сторону машины, — что нам пора отсюда. Что разговор окончен. Что все решения уже приняты, и обсуждать больше нечего.       Я затушила сигарету о стену, оставив на серой штукатурке черное, уродливое пятно, и бросила окурок в урну. Сделала шаг к машине, но на полпути остановилась. Повернулась к Леви.       Он уже открыл дверцу своей служебной машины — отдельной, не той, где возили меня. Собирался уехать, не сказав ни слова. Как всегда.       — Леви, — окликнула я. Голос прозвучал тише, чем я хотела. Почти умоляюще.       Он замер, не оборачиваясь. Спина напряглась.       — Мы поговорим сегодня? — спросила я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как отчаянный кулак в дверь. — Не о работе. Не о звонке. Не о плане. А... О том, что случилось.       Он молчал долго. Секунду. Другую. Третью. Каждая из них тянулась как резиновая, как будто время застыло, замерзло, отказалось течь дальше. Я смотрела на его спину, на его плечи, на то, как побелели костяшки его пальцев, вцепившихся в дверцу машины.        И ждала. Боялась. Знала, что услышу что-то, что разобьет меня на осколки.       Или, наоборот, склеит обратно.       Он наконец повернул голову. Не весь — только в профиль. Я увидела его глаз — серый, холодный, усталый до невозможности. В нем не было привычной жестокости. Но не было и тепла. Только пустота. Бесконечная, выжженная пустота человека, который устал даже от самого себя.       — Без понятия, — сказал он.       И сел в машину. Захлопнул дверь. Двигатель взревел, и черный седан сорвался с места, обдав меня грязной водой из лужи.       Я стояла, глядя ему вслед, и чувствовала, как капли оседают на юбке, на пиджаке, на лице. Как слезы — или дождь — снова текут по щекам. И не понимала, чего во мне больше — обиды, злости или странного, почти мазохистского облегчения.       Потому что он не солгал. Не пообещал того, что не мог дать. Сказал «без понятия». Честно. Жестоко. По-своему.       Рик подошел ко мне, неслышно, как тень, и открыл дверцу моей машины.       — Поехали, — сказал он мягко. — Я отвезу тебя домой.       Я кивнула, села внутрь, пристегнулась и уставилась в окно. За стеклом проплывал город.       Люди спешили по своим делам, пряча лица под капюшонами и зонтами. Никто не знал, что внутри этой машины сидит девушка, чья жизнь только что, снова, раскололась на «до» и «после».       Никто не знал, что через два дня она должна идти на встречу с убийцей. Никто не знал, что человек, которого она, кажется, любила, даже не мог сказать, поговорят ли они сегодня.       Я закрыла глаза и прислонилась лбом к холодному стеклу. В голове билась одна мысль, как пойманная птица о прутья клетки: «Без понятия».        Два слова. Десять букв. И в них — вся наша история. Вся наша боль. Вся наша безнадежность.       И ничего. Ничего не оставалось, кроме как ждать судного дня. И надеяться, что к тому моменту я не сломаюсь окончательно.