П=Пацци=пи314ц

      Ещё один знаменитый русский классик весьма сомнительной биографии и весьма сомнительных моральных принципов, что, впрочем, не мешало ему разглагольствовать о морали и нравственности, говорил: «Все счастливые семьи похожи друг на друга. Все несчастные семьи несчастливы по-своему». Каким бы лицемерным и двуличным, жестоким человеком он ни был, его высказывание не потеряло своей актуальности даже спустя два столетия и по сей день находит своё отражение в наши годы. Правда, всегда найдутся люди, способные в лицемерии, двуличии и жестокости переплюнуть даже этого вошедшего в пантеон великих писателей мужа, сумевшего проложить себе дорогу к литературному Олимпу, выезжая на своей жене. Легко заниматься творчеством и увековечивать своё имя в мировой художественной культуре, когда все заботы о родовых владениях и заботу о многочисленных детях с их воспитанием тащит кто-то, кого зовут Софья Андреевна, которая ещё и по десять раз переписывает и исправляет за тобой твои эпистолы, получая в награду пренебрежение с обесцениванием и презрением. Да, легко претендовать на лавры гения, когда у тебя закрыты все твои базовые потребности, когда домашний труд выполняет прислуга и на тебя работают множество крестьян, когда ты при титуле графа и у тебя денег хоть ушами ешь. Вот посмотрела бы я на этого выезжавшего на жене гения, родись он женщиной в девятнадцатом веке и для пущего комбо — простой крестьянкой… И он ещё смел в своих нетленочках что-то оскорбительное и уничижительное писать про женщин. Вспомнил бы для начала, что его буквально из ресурсов своего организма создала женщина, тогда как вклад отца в зачатие ограничивается только получением удовольствия в процессе. Если какие-то великие писатели-классики не додумались до простой истины, что женщины вообще-то люди, на минуточку, со своими мечтами и целями со стремлениями, каждая со своей неповторимой индивидуальностью, то я имею полное право не считать их великими писателями-классиками. Имею право не любить их писанину и не боготворить их самих. Пусть я не обладаю такой властью устроить им повсеместную культуру отмены, однако я могу это сделать ради самой меня, чтобы не грызть кактусы и не колоться, не рыдать в процессе — подобно мышам, избравшим себе не самый лучший для них деликатес. Надо ли говорить, что на уроках литературы или социологии с обществознанием, на уроках истории, я в школьные годы была та самая бесящая в глазах учителей «соплячка малолетняя по имени Фьора Бельтрами, у которой молоко на губах не обсохло». Фьора Бельтрами, то есть я, способная на ровном месте устроить целые лекции по литературе с историей сквозь оптики психологии и феминизма? Да ещё затронуть внутреннюю политику, социально-правовой контекст, развернуть вдохновенный спич на темы социальной справедливости, всячески топить за социал-демократию с феминизмом и на все лады пояснять, что капитализм уродует общество и мир в целом вместе с душами людей. В такие вот моменты я перетягивала на себя с учителей всё внимание одноклассников и одноклассниц, которые только и рады были, что я умудряюсь затянуть урок до самого звонка. Несмотря на то, что школа была очень дорогая и элитная, частная, учителя не считали себя обязанными уважать человеческое достоинство и честь доверенных им детей. Либо они принимали нас за какие-то сосуды, в которые нужно лить воду. Но дети, учащиеся в школе, это не сосуды, нуждающиеся в наполнении. Это факелы, которые важно уметь зажечь. Многие взрослые часто отказывают детям в наличии ума лишь из-за разницы в прожитых годах… По этой же причине взрослые часто отказывают детям в праве на уважительное отношение. После же всех таких уроков я сама потом и собирала девчонок с мальчишками из моего класса либо в садах Боболи, либо у себя дома, либо в парке. И вместе же мы потом разбирали темы тех уроков, которые я затянула до самого звонка моими спонтанными подкастами в режиме офлайн. Как настоящая взрослеющая синьорина, я могла на ровном месте устроить лекции по культурологии, феминизму, психологии, истории и политике, активно топить за социал-демократию и поносить капитализм. Могла буквально с полпинка навести шороху с одиночными или совместными акциями протеста хоть в учебном классе, в актовом зале школы. В особых случаях, когда несправедливость даже по отношению к другим людям до самого дна меня выбесила, я могла и жёстко пройтись по этому уродливому явлению в школьной газете — будучи её активной автрисой, в том числе и сделав на эти темы стенгазеты. Писала про это у себя в интернет-блогах. И вот что самое смешное, мальчишки и девчонки намного лучше и быстрее усваивали учебные материалы при моей активной помощи — ну, ещё бы. Когда с ними не обращаются как с неразумными овощами на грядках огорода, когда их не стыдят при всём классе за ошибки, когда их уважают. На оценках за всевозможные проверочные и контрольные работы, за всякие тесты это не сказывалось негативно. Скорее даже благотворно. Я и готовить презентации, доклады и рефераты помогала моим подругам с товарищами по несчастью… За что в классе меня всё же любили и хорошо ко мне относились. Стоит быть честной и сказать, что в школе существовал некоторый дресс-код в плане цвета волос, пирсингов и татуировок… Обязательной школьной формы не было, разве что нельзя было надевать в школу откровенную или пляжно-спортивную одежду, да носить шлёпки с обувью на высоких каблуках. В плане одежды с обувью я как раз и не разводила вакханалию. Всего-то отдавала дань уважения моде на Викторианскую и Средневековую готику… Без всяких откровенных нарядов. Но у меня в те годы был маленький пирсинг в ноздре и также проколота бровь, имелся маленький пирсинг и под нижней губой. Моим чёрным волосам тоже доставалось в те годы, когда я экспериментировала с имиджем. Например, тщательно осветляла отдельные пряди и после окрашивала их в оттенки кроваво-красного или в фиолетовый, в бирюзовый или же в зелёный… Но учителя не тюкали меня за внешний вид. Как одна из самых лучших по успеваемости учениц, я завоёвывала моей школе первые места в различных городских и региональных конкурсах для детей. Конкурсы чтецов, какая-то театральная и вокальная деятельность, соревнования по волейболу, различные олимпиады по предметам. Я была выгодна им за счёт того, что делала школе добрую славу не только на всю Флоренцию, помогала получать правительственные гранты. Но зато учителя могли цепляться к другим мальчишкам и к девчонкам, которые тоже устраивали над своим имиджем опыты, но намного более робко, чем это делала я сама. Разумеется, не заступиться за таких девчонок с ребятами я не могла, и на них вскоре забивали огромную Эйфелеву башню и оставляли в покое. С их стороны совершенно несправедливо клевать разум мальчишкам и девчонкам, которые себе прокололи только бровь или же ноздрю, всего-то сделали пару цветных прядок, когда я себе ни в чём не отказываю в рамках разумного и в рамках хорошего вкуса. Либо относиться ко мне так же строго в плане соблюдения дресс-кода, как и к остальным, либо оставить в покое других ребят и девчонок. Все педагоги и всё руководство школы, все психологи и социальные педагоги только с облегчением вздохнули и были готовы едва ли не креститься левой пяткой, когда я закончила школу с отличием и с множеством наград, наконец-то выпустившись, и избавив их всех от такой головной боли в моём лице. Но вряд ли в моём рассказе мне доведётся ещё вспомнить школу… Пора бы и честь знать, и вспомнить, что двуличные и жестокие, лицемерные люди, разглагольствующие о морали и падении нравов, но сами же своим ценностям и противоречащие, есть всегда и везде, в любом уголке мира и в любой эпохе. Человека определяет его выбор… Разумеется, моя дражайшая двоюродная тётушка, Иеронима Пацци, благочестивая вдовушка вот уже как шесть лет, входила в категорию таких людей. Тётю мою двоюродную Иерониму хлебом не корми — дай сделать кому какую-нибудь гадость и кости перемыть. Вот очень хлёсткое выражение «сделал гадость — сердцу радость» как раз про неё. Иеронима чуть ли не каждый день ходила в церковь Санта-Тринита, ходила на проповеди в Дуомо к священнику Игнасио Ортеге. Но проповеди о милосердии и доброте к ближним не нашли отклика в сердце этой вдовствующей дамы. Иерониме нигде ничего не жало осуждать пострадавших от насилия женщин и даже несовершеннолетних девчонок, считать хуже загаженного отхожего места втянутых в проституцию взрослых женщин и несовершеннолетних девчонок — называя их потаскухами и больными спидозными нимфоманками, осуждать зависимых от наркотиков и алкоголя людей, считать бездомных грязным отребьем, осуждать матерей-одиночек и записывать их в блудницы — будто она сама праведница великая. Иеронима всегда ставила себе в заслуги, что никогда не изменяла своему законному мужу Альберто Пацци и выходила замуж девственницей. Так быть верными мужем и женой — это естественная и базовая норма. В глазах всех нормальных людей. В моем первом и единственном браке с законным супругом тоже царят взаимные любовь и верность. Мы оба сделали выбор оставаться верными друг другу, не изменять. Вовсе не из страха друг перед другом и вовсе не из-за того, что не было удобной возможности сходить налево без последствий для себя. По той простой причине, что в браке хороши только взаимные любовь, забота, уважение и верность, по нашему обоюдному мнению. Страх причинить боль дорогому человеку и глубоко ранить, страх предать доверие. Это наличие уважения к человеку, с кем ты решаешься узаконить отношения и строить семью. У меня тоже мой муж стал единственным мужчиной, первый и последующий опыт занятий любовью я получила с ним в браке. И что теперь? Мне по логике моей тёти Иеронимы обращаться в службу социальной помощи и становиться в очередь на получение белоснежной туники, белоснежных крыльев и золотого ангельского нимба? Абсурдно и смешно… Для племянницы свёкра Джакопо Пацци, Джулии Пацци, у тётки Иеронимы всегда находилось клеймо-ярлык лишь за то, что та родила вне брака ребёнка — своего единственного сынишку Антонио Пацци, для себя, сама же его содержала и заботилась о нём. Иеронима часто устраивала акции протеста против абортов, она костерила бездомных людей как сборище лентяев и опустившихся грешников. Но такие люди как Иеронима пальцем не пошевелят, чтобы помочь. Таким особям легче всего презрительно поплёвывать свысока своих привилегий на ближних, тем самым возвышая себя в своих глазах. Толку ходить в церковь на служения и называть себя христианкой, если ты сама же и опровергаешь все важные принципы твоей веры? Вот ради чего? Потешить своё непомерное Эго, своё тщеславие с гордыней ложным ощущением собственной святости? Никогда этого не понимала и не пойму, пусть даже я католичка лишь номинально (потому что мои папа с мамой католики и крестили меня в церкви Санта-Тринита), однако я живу по своему разумению и без вреда для окружающих, соблюдая законы. Был на моей памяти случай, когда я сама ещё была тринадцатилетней девчонкой. Тётя Иеронима тогда отговорила от аборта одну молоденькую и очень несчастную, много страдавшую девушку Анну из бывших выпускниц детского дома. Девушка осталась одна, в чужом городе, без подруг и друзей, даже родственников нет, отец ребёнка бросил её и усвистал в закат — едва она ему сказала о беременности. Бросил ей только деньги на аборт как подачку. Тётушка Иеронима принадлежала не только к христианкам, но и являлась представительницей пролайф-организации. Присела на уши Анне на приёме к гинекологу, разговорилась с ней и выведала всю подноготную. После подключила своих подружек из пролайферской организации во главе с Маддаленой дель Анджели и Пиппой по прозвищу Вираго. Эта компания по-полной обработала Анну и обещала сладким елеем лживых речей помогать как в беременность, так и после родов. Анна и поддалась на эти уговоры, поверив в искренность своих заклятых подружек. Сохранила беременность и родила чудесную дочку Ассунту. Конечно, Иеронима, Маддалена и Пиппа помогали ей немного, по остаточному принципу, пока Анна была беременная Ассунтой. Но как только малютка Ассунта явилась в этот мир и покинула утробу Анны, она сразу же перестала интересовать самозваных добреньких феечек своей измученной тяготами жизни матери. Тогда в тринадцать лет я и убедилась в простой истине: «Пролайферы — очень скользкий предмет. Зародыш волнует, рождённые — нет». Ещё популярный комик Джордж Карлин говорил в таком контексте, что консерваторы трясутся над каждым эмбрионом, но как только ребёнок появился на свет и пошёл в школу — ему или ей крышка. Анна попросила Иерониму, Пиппу и Маддалену помочь либо деньгами, либо продуктами для совсем малютки Ассунты. Анна тогда жила в социальном центре и оставляла маленькую дочку под присмотром других женщин из центра, бегая на кучи подработок — с одной на другую. Совсем молодая двадцатилетняя женщина, которая после родов стала ещё более уязвима в плане финансов и с младеницей на руках, без своего жилья. Без высшего образования. Официально Анну не хотели никуда нанимать, выдумывая кучи разных предлогов для отказа в трудоустройстве, хотя истинной причиной было наличие у Анны дочки. Работодатели не хотели заполучить себе сотрудницу с ребёнком маленьким, не желая мороки с больничными, и после уже со всеми утренниками сперва в детском саду, а потом и в школе. По закону можно обжаловать решение таких горе-работодателей в суде, но у них есть свои юристы, а у нищих нет денег ходить по судам и отстаивать свои интересы, платить адвокату, как и нет на это сил. Грудного молока у Анны не стало спустя четыре месяца после родов из-за сильных стрессов и ослабленного организма, и она кормила Ассунту смесями. Вот и приходилось молодой матери без семьи и друзей бегать с одной подработки на другую. Беременность и роды пошатнули здоровье Анны настолько, что у неё были проблемы с гормональным фоном и проблемы со спиной, и вот с болями в спине Анна ещё по ночам мыла те же полы в магазинах и универмагах с супермаркетами… Беременность и роды так «омолодили» Анну, что у неё поредели волосы и стали крошиться зубы, в верхнем ряду на видном месте не хватало двух зубов. Передних. От системного недоедания Анна выглядела как потенциальная клиентка врачей, чья специализация — расстройства пищевого поведения. Особо безмозглые называют это «героиновый шик» и всячески превозносят. Из-за этого Анна ужасно стеснялась своей внешности и носила на лице медицинскую маску, когда выходила на улицу и бегала по собеседованиям. Оттого многие и смотрели на молодую мать-одиночку как на какую-то люмпеншу из числа алкоголичек с наркоманками, которые «спят с кем попало, и жируют на пособия с налогов честно работающих граждан Италии». Бедная Анна настолько привыкла, что многие окружающие люди смотрят на неё как на отброс, и вскоре сама же стала смотреть на себя их глазами. И в чём же заключалась помощь для Анны от Маддалены, Иеронимы и Пиппы? Правильно! Они для галочки купили малышке Ассунте маленькую пачку самых дешёвых и дерьмовых по качеству памперсов, купили гречку и сосиски с какими-то синюшными макаронами — которые Ассунте в её возрасте ещё нельзя, ведь до введения в рацион грудного ребёнка прикорма ещё рано, да купили две коробки детской смеси — тоже настолько дерьмовой по качеству, что это дало у Ассунты аллергию, и пришлось потом лечить ребёнка. Анне пришлось влезть в долг, чтобы оплатить медицинскую страховку. Когда же Анна этим поделилась со своими «благодетельницами», те обозвали её неблагодарной и ленивой попрошайкой, паразиткой, которая присасывается к порядочным и честным людям. Не забыли эти дамочки добавить коронное: «Чем думала, когда ноги раздвигала?». К папаше, который бросил свою дочку до её рождения с её мамой, вопросов, конечно же, у них не было. У меня же не было вопросов к Анне, которая настолько остро страдала от отсутствия любви и тепла, что в своих глазах примерила амплуа прекрасного принца на фальшивого и гнилого человека, который предал её с дочкой. Одиночество и страшный голод до простых любви и душевного тепла как раз и толкнули Анну к этому подонку в объятия. Она хотела с ним семью, детей, всю жизнь прожить в любви и верности. Но нельзя винить буквально вчерашнюю девчонку из детдома в том, что она выбрала не того человека. И зачем, спрашивается, Иеронима и Маддалена с Пиппой сунули свои длинные, праздные носы в то, что их не касалось, когда Анна планировала сделать аборт? На кой икс они обещали ей помогать даже после родов, если вся их помощь была на «отвали»? Зато пролайферы нехило отмывают деньги на благотворительности, собирая донаты на нужды своих подопечных, которых потом кидают в самые уязвимые моменты, как они кинули Анну после рождения Ассунты. Видимо, кому-то очень приятно играть в Бога и нацепить на себя золотые доспехи «защитниц детей». Но как только дети вылезли из матки, то сразу пропадают из поля интереса пролайферов. Такая же участь настигает и их матерей. С Анной я познакомилась случайно. Будучи набожной католичкой до всех постигших её событий и суровых жизненных потрясений, она решилась попросить помощи в Фейсбуке, в группе одного феминистского паблика — который я помогала модерировать как волонтёрка. В мои тринадцать лет я уже поддерживала хорошие отношения с итальянскими и зарубежными феминистками. Анна честно рассказала в комментариях свою историю. Она даже не просила денег. Ей были нужны детские смеси и прочее детское питание вроде консервированных пюре на овощах и хоть каком-то мясе, на фруктах, нужны были памперсы, средства для детской гигиены. Вскладчину мои добрые знакомые и старшие подруги помогали Анне и Ассунте. Заказать доставку еды и всего нужного для Анны с ребёнком на адрес одной приютившей Анну с дочкой старушки, помнящей ребёнком борьбу Виолы Франка — из наших соратниц, согласившейся принять их к себе в обмен на помощь по дому молодой женщины? Легко! Доставить всё необходимое для Анны, заказать доставку лекарств для молодой матери и маленькой девочки? Без проблем! Развивающие игрушки и книжки для Ассунты? А как же без этого? Заверните. Анна держалась и потихоньку приводила в порядок своё физическое здоровье, гасила долг за медицинскую страховку для Ассунты, помогала по хозяйству приютившей её доброй женщине, бегала по подработкам и собеседованиям. Донна Карлотта, так звали старушку, искренне к ним обеим привязалась и любила дочурку своей жилицы. Почтенная синьора овдовела два года назад, единственный сын погиб из-за одного кретина-водителя — сбившего его прямо на пешеходном переходе. Ребёнку было пятнадцать лет. Донна Карлотта так и не смогла после такого оправиться. Да и какая любящая мать когда-либо излечится от таких боли и горя? Вот и прониклась столь глубоко пожилая дама к Анне и Ассунте. Настойчиво делилась своей пенсией, вопреки стыдливым протестам Анны. Зарегистрировала на постоянной основе Анну и Ассунту у себя на квадратных метрах, заключила с молодой матерью договор пожизненной ренты, и что Анна будет досматривать её до последнего дня. В обмен на то, что после смерти донны Карлотты, Анне и Ассунте достанется её жильё. Для подстраховки донна Карлотта составила и заверила официально у нотариуса договор дарения своей жилищной собственности в пользу Анны, а также и маленькой Ассунты, стремясь так защитить двух ставших ей дорогими и любимыми людей. Донна Карлотта искренне считала, что уж лучше пусть её жилище получит Анна с дочкой, нежели родня пожилой синьоры, которая палец о палец ради неё не ударит. Анна и Ассунта её хотя бы любят… Молодая мать-одиночка с маленькой девочкой хотя бы вновь возвращают донну Карлотту в те времена, когда у неё ещё был ребёнок. С ними хотя бы потихоньку оттаивает от многолетнего льда её душа. Наконец-то старая дама, потерявшая мужа и сына, снова чувствует себя живой, отдавая нерастраченную материнскую любовь Анне и любовь бабушки Ассунте. В жизни Анны появилась первая женщина, которую она смогла назвать своей матерью, Ассунта обрела названную бабушку. Должно же им всем наконец-то воздаться от Мироздания за всё, что выпало на их долю. С гордой радостью донна Карлотта называла своей дочерью Анну и своей внучкой Ассунту. Анна была так счастлива и горда называть себя дочерью донны Карлотты… Благодаря же тому, что я решилась рассказать папе с мамой про Анну и Ассунту, предложив родителям устроить названную дочку донны Карлотты к ним в банк хотя бы консультанткой или помогать людям в зале, у Анны появилась официальная работа. Уж богатство моих родителей вполне позволяло им совершить такой жест доброй воли, из желания помочь, как оплатить Анне установку двух имплантатов на место утраченных передних зубов. Конечно, безумно благодарная молодая женщина сразу выразила желание с каждой зарплаты отдавать понемногу им деньги за импланты, но мама с папой отказались от этого предложения новой сотрудницы их банка Бельтрами. Мои родители, Мари и Франческо Бельтрами, считали для себя крохоборством — брать с Анны деньги за то, что они сами захотели для неё сделать. Импланты у Анны прекрасно прижились и внешне не отличались по цвету от её родных зубов. Но эта перемена в облике, возвращённая Анне часть её былой красоты, помогла молодой матери воспрянуть духом, вновь ощутить себя полноценным человеком, когда ты смотришь на себя без отвращения в зеркало и не хочешь его разбить, когда тебе больше не приходится носить на лице медицинскую маску — в каждый выход в город и поход на очередное собеседование. Надо же, как только мама и папа подарили Анне установку двух зубных имплантатов на месте выпавших зубов, так и отношение к молодой женщине чужих людей сразу же изменилось! На неё перестали смотреть как на законченную алкашку и наркоманку! Как Анна стала полноценно питаться, так сразу и внешне похорошела, и перестала быть болезненно худой, стало легче наладить гормональный фон, да и прекратили так лезть волосы — потому что больше Анна не страдала от дефицита питательных веществ. Но, конечно же, ко всем людям этот мир и другие люди одинаково справедливы, никого у нас не притесняют за бедность и даже нищету, никого у нас не дискриминируют на почве внешности… Верю-верю… Пока феминистки из моего окружения вместе со мной, та же наша союзница донна Карлотта, мои родители не взялись за Анну, она никому не была нужна. На неё смотрели как на мусор под ногами. Хотя эта буквально недавно покинувшая стены детдома молодая дама, оставшаяся в чужом городе с маленькой дочуркой на руках, всё равно не спихнула в детдом Ассунту и не вышла с ней на руках из окна десятого этажа. Как бы ни было тяжело, Анна не сдала в детдом Ассунту и во всём себе отказывала, чтобы только её девочка всегда была здоровая и сытая. Как Анна сама искренне и с благодарностью говорила, не встреться ей в тяжёлые времена хорошие и добрые люди, она имела бы прекрасные шансы заделать каноничный косплэй на Фантину из романа «Отверженные» Виктора Гюго. Но вот только Пиппа каким-то образом пронюхала, что Анне и её дочери взялись помогать феминистки. Так ещё и мои папа с мамой устроили Анну работать в наш банк, где она прекрасно справляется со служебными обязанностями. Иеронима и Пиппа вместе с Маддаленой не знали разборчивости в средствах. В ход шло то, что они натравливали на Анну службу органов опеки, отдел полиции по делам несовершеннолетних, только потом сотрудникам службы опеки и сотрудникам из отдела по делам несовершеннолетних приходилось мучительно краснеть перед Анной и донной Карлоттой. Жильё женщин нельзя было назвать запущенным и грязным, захламлённым, чистые полы, мебель, обе женщины всегда опрятные и абсолютно вменяемые. Маленькая Ассунта всегда очень ухоженная и живенькая, жизнерадостная и здоровенькая. У девочки много одежды и обуви, много игрушек и книжек. В доме всегда есть свежее детское питание, овощи и фрукты, ягоды и мясо, плюс полная аптечка лекарств в недоступном для ребёнка месте и на разные непредвиденные случаи. Иными словами, детские инспекторы из полиции и сотрудники службы опеки уезжали после таких проверок по анонимным звонкам Пиппы, Маддалены и Иеронимы со смесью чувств радости, облегчения и некоторой доли стыда. Людям из служб защиты детей и самим не нравилось мотаться как к себе домой на все проверки в дом донны Карлотты и Анны. Ничего нового они там не видели, что заслуживало бы пристального внимания органов опеки и отдела по делам несовершеннолетних. Никакой опасности для маленькой Ассунты от пребывания там. Никакой грязи, никаких притонов, никаких пьяных компаний и наркотиков, никаких признаков небрежения и жестокости к ребёнку… В конце концов, полиции и опеке уже настолько надоело ездить на проверки по ложным вызовам от Иеронимы, Пиппы и Маддалены с их клубом пролайферов, что они им пригрозили привлечением к ответственности перед судом за эти самые ложные вызовы и за ложные доносы. Как говорили Анна и донна Карлотта, как считали наши общие подруги из феминисток, энергию Иеронимы и Пиппы с Маддаленой вкупе с их адептами направить бы в мирное русло. Гадить матери-одиночке с маленькой девочкой на руках, у которых только недавно наладилась жизнь — много ума не надо. Зато хватит злобы, жестокости, подлости и беспринципности. Одна из моих старших подруг среди феминисток, Кьяра Альбицци, вместе с другой моей старшей подругой Хатун Ле Гошуа, с мужем Хатун — Флораном, работающие журналистами, от души размазали в своих материалах Иерониму и Пиппу с Маддаленой. Анна, донна Карлотта и я, мои родители, другие мои соратницы рассказали правду. Такой, какой эта правда была на самом деле. Без приукрашиваний и без утаиваний. Помимо статей в интернете, мои подруги Кьяра с Хатун и мой друг Флоран переложили этот материал и в видео-формат, выпустив на своём канале. Иеронима, Пиппа и Маддалена, много потеряв во мнении широкой общественности Флоренции (не из числа религиознутых пролайферов) и в принципе ославившись на всю Италию через СМИ, прикусили языки и перестали портить жизнь Анне, Ассунте и донне Карлотте. Тётя Иеронима с Джакопо Пацци даже вычеркнули из семьи и своей жизни племянника Иеронимы, внука Джакопо, Карло Пацци. Только за то, что юноша в девятнадцать лет признался родным, что он гей. Нашли проблему, тоже мне! Карло уже взрослый и совершеннолетний молодой парень, у которого только одна жизнь, и тратить её на чужие ожидания он не обязан. Всего-то из «другого лагеря» и сторонник однополой любви. По мужчинам, а не по женщинам. Вот я решительно отказываюсь понимать логику таких людей вроде Иеронимы и Джакопо. Карло не педофил, не зоофил и не является некрофилом. Карло не избивает членов семьи и не домашний боксёр. Не насилует женщин и детей, да вообще не насилует никого в принципе. Всего лишь любит мужчин. Всего-то у него другая сексуальная ориентация, которая обусловлена генетикой. Карло всего лишь таким родился. Как по мне, плевать, какая у человека сексуальная ориентация. Лишь бы человек не был как дерьмо на блюде. А что Карло любит вместо женщин мужчин… Его жизнь, его путь. И только в девятнадцать лет Карло набрался смелости быть собой, стал свободным и счастливым, как только в Лондон перебрался и очень удачно женился на своём коллеге по работе Джейсоне в кафе, куда он устроился. Контакты оборвал со всеми своими Пацци — за исключением Джулии и Пьетро. Я бы всё же сказала, что Карло обрёл свой хэппи энд… Меня же Иеронима раздражала ещё тем, что отвешивала мне оскорблименты. Это такой вид сомнительных комплиментов, которые больше ощущаются как нападки и оскорбления. В мои двадцать четыре года у меня и у моего мужа родился сын-первенец. Так тётя Иеронима досадовала с выражением притворного сочувствия на лице, что я совсем себя запустила и не вернулась в дородовую форму на третий месяц после родов. Ну да, спустя три месяца после рождения ребёнка мне самое то — убиваться в спортзале, чтобы скинуть вес и иметь плоский живот, будто я и не рожала. Да ещё учитывая то, что я рожала путём кесарева сечения — малыш у меня в утробе лежал боком. Но мои беременность и роды завершились благополучно, без осложнений. Опыт моих первых родов был для меня подарочным. Правда, на нервной почве у меня на пятый месяц после рождения сына пропало молоко, и своего ребёнка я кормила смесями с детскими пюре. Так Иеронима обвиняла меня в этом и пеняла мне тем, что у меня мой сын питается смесями. Тётя могла вбросить фразочку, что только ленивые и плохие матери пичкают детей «отравой» вместо того, чтобы кормить грудью. Во имя сохранения красивой формы груди. По её логике, я должна своего сынишку голодом держать. Зато не смеси. И рожала я, оказывается, не сама, если было кесарево. Будто вместо меня рожал Илон Макс или Алессандро Сафина! На минуточку, кесарево сечение — это полостная операция, причём весьма серьёзная, после которой очень долго восстанавливаться. Опять же, по логике этой женщины, я обязательно должна была рожать традиционным путём, и плевать, что у меня ребёнок боком лежал даже за несколько дней до предполагаемой даты родов. Подумаешь, что при традиционных родах я и мой ребёнок могли умереть оба, зато не кесарево. Иеронима это объясняла тем, что в Библии сказано: «В муках будешь рожать детей своих». Когда-нибудь люди перестанут обесценивать матерей по любому тупому поводу, но это будет уже совсем другая история… Кстати, к девятому месяцу моего малыша я всё же похудела без изнуряющих тренировок в спортзале, а вот Иеронима тупоголовой тварью осталась. Я сочла за лучшее просто везде заблокировать Иерониму и не выходить с ней на связь. Но это почти недоступная роскошь для моих папы с мамой, потому что офлайн Иерониму не заблокируешь. Можно только отказать ей от дома, что мои родители и сделали. Одни люди приносят радость своим присутствием, другие же — своим отсутствием. Как говорится, украсьте мир отсутствием своим… Но обо всём по порядку. Жаркое, удушливое, изнуряющее лето 2018 года владело Флоренцией, грозя иссушить её старые многовековые кости. Та самая Флоренция моего детства и отрочества, пока я в восемнадцать лет не уехала из Флоренции в Париж и не поступила учиться в Сорбонну на юридический факультет, который экстерном закончила с отличием и множеством наград. Вот уже как несколько лет я честно трудилась и несла службу помощницы прокурора уголовного суда и по совместительству моего законного мужа, Филиппа Селонже. Разве же виновата я, что у меня и Филиппа всё так легко получилось? Встретились во время прохождения мною практики — полюбили, поженились, купили своё жильё совместными усилиями и при поддержке моих родителей с родителями Филиппа — Жана и Катрин Селонже. Родили в браке чудесного сынишку — Филиппа Жана Франсуа Бельтрами-Селонже, названного мною в честь мужа, моего отца и в честь отца моего избранника. Не стоит удивляться тому, что у меня с мужем и сыном двойная фамилия. Довольно забавно, что я родила сына восемнадцатого сентября — прямо в день рождения Филиппа. В нашей семье даже добродушно шутили, что я подгадала с подарком прямо в день рождения супруга. В тот светлый и прекрасный, потрясающий день, когда я и Филипп узаконили наши отношения в мэрии города Парижа, мы оба с радостью взяли себе двойную фамилию — совместив наши. Как Филипп объяснил это мне и нашим близким с дружественным кругом, ему настолько понравилась моя девичья фамилия (которую он посчитал очень красивой), что захотел присоединить к своей. У меня не было никаких возражений. У меня в семье получилось весьма интересно то, как выходила замуж моя мама и как вышла замуж я. Моя мама, урождённая Мари Бревай, настолько полюбила Италию с самого раннего детства, что будучи взрослой, приехала из Дижона учиться на историка и искусствоведа во Флоренцию, и вышла замуж за моего папу Франческо Бельтрами. Мой папа же настолько сильно полюбил мою маму, что полюбил и Францию. Я же, с самого рождения и до восемнадцати лет живя в Италии, каждые каникулы в школе навещая бабушку Мадлен с дедушкой Пьером, навещая дядьев Жана и Кристофа Бревай с тётей Маргаритой Бревай, безумно влюбилась в Францию. Настолько сильно, что в восемнадцать лет уехала в Париж и поступила в Сорбонну, и там же отучилась, встретив и полюбив Филиппа, став его женой и родив в браке сына. Филипп же, любя меня, также влюбился и в Италию… Не мудрствуя лукаво, я ещё в ту пору, когда вынашивала моего с супругом первенца, предложила дать ребёнку такое имя. Филипп — в честь мужа, Жан — в честь отца Филиппа, Франсуа — в честь моего отца Франческо Бельтрами. Если у меня и моего мужа когда-нибудь родится девочка, то я хотела бы назвать её Мари Мадлен Леони. Мари — в честь моей мамы, Мадлен — в честь моей живущей в Дижоне бабули Мадлен Бревай (бабушка со стороны моей мамы), а Леони — в честь Леонарды Мерсе, няни маленького Филиппа и нашей помощницы по хозяйству. Именно благодаря решению Филиппа нанять Леонарду и благодаря этой прекрасной старой даме, я довольно успешно могу совмещать материнство с карьерой помощницы прокурора в уголовном суде Парижа. Сейчас, на данный момент, я нахожусь в декрете, откуда снова выйду на работу, как маленькому Филиппу исполнится полтора года. Следующие полтора года в декрете будет сидеть с ребёнком мой муж. Филиппа такая перспектива нисколько не пугала, он и сам всегда рад проводить время с сынишкой, умеет о нём позаботиться не хуже меня, точно такой же родитель — как и я. Надо сказать, в моей семье стала популярной шутка, что я поработала ксероксом, ведь маленький Филипп уже в столь нежном возрасте походит на своего отца, разве что черты дивного детского личика обещают быть чуть мягче. Ребёнок просто настоящее загляденье, словно с полотен художников: кожа светлая, прелестная улыбка, большие светло-карие глаза, густые чёрные волосы уже вьются. Я и мои близкие души не чаяли в мальчонке, который будто сошёл с картины. Нетрудно совмещать материнство и карьеру, когда в твоём окружении есть хорошие и надёжные люди. Хотя бы собственный муж и нанятая им няня для ребёнка с совмещением ставки помощницы по дому. Конечно, мои родители первое время особо не радовались тому, что я выхожу замуж за Филиппа в мои тогдашние двадцать лет. Дело было совершенно не в том, что он не обладает своим собственным банком и не занимается куплей-продажей антиквариата, подобно моим отцу и матери. Главным страхом папы с мамой было то, что более взрослый супруг, который старше меня на десять лет, привяжет меня к нему законным браком и последующей беременностью, что сильно снизит мои шансы успешно получить высшее образование и построить карьеру мечты. Но страхи моих отца и матери не нашли отражения в реальной жизни. Филипп скорее сделал всё, чтобы материнство не перечеркнуло мои шансы построить карьеру в сфере юриспруденции и охраны правопорядка. Вот уже через два месяца (восемнадцатого сентября) будет год, как я родила моего с Филиппом первенца, два месяца осталось до первого дня рождения малого Филиппа. Да, пускай многие матери на моём месте отдают в ясли своих совсем маленьких детей до достижения ими двухлетнего возраста, но я к числу таких матерей не отношусь и откровенно побаиваюсь отдавать в садик такую крошечку как Филипп-младший. По крайней мере, пока моё дитя не научится связно разговаривать и не сможет мне с Филиппом объяснить, что ему нужно и что не так. Во мне жил страх, что если я отдам в ясельную группу садика совсем ещё маленького сына, его там могут начать обижать воспитатели или другие дети, а мой сыночек даже не сумеет мне об этом рассказать. По той простой причине, что ещё не умеет толком разговаривать. Дети в таком возрасте особенно беззащитны перед чужой жестокостью. Особенно, когда ещё не умеют разговаривать и не способны пожаловаться, и разве что могут только плакать. Маленький Филипп только пытается что-то говорить, только умеет что-то лепетать, зато уже умеет ползать и пытается ходить, держась за окружающие его предметы. Но и то за ним нужен глаз да глаз. Этим летом 2018 года я и Филипп впервые взяли нашего сына в Италию, чтобы мои родители могли вдоволь провести время со своим первым внуком. Раз речь идёт о детях… В мои давно минувшие восемнадцать лет (сейчас мне двадцать пять лет) папа с мамой удочерили маленькую двухлетнюю девочку Маргариту из приюта в Перми. Я упоминала вначале моего повествования одного русского классика и его несчастную жену Софью Андреевну Берс (ставшей в замужестве Толстая). У моих отца и матери с Россией особые, высокие отношения, благодаря моей младшей сестричке. Как мне рассказали папа и мама, им пришлось изрядно бодаться с российскими органами опеки, чтобы удочерить Маргариту, поскольку в России существует огромное предубеждение касательно иностранцев, желающих усыновить и удочерить детей из российских приютов. Мотивируя это тем, что иностранцы жестоко обращаются с российскими детьми. Так жестокое обращение с детьми есть во всех странах, к моему сожалению. Только в каких-то странах принимаются множество законов для защиты жертв семейно-бытового насилия, а какие-то страны вот уже более десяти лет никак не примут уже давно прописанный закон против различных форм насилия, да ещё в 2017 году из уголовного кодекса переводят семейные побои в разряд административных правонарушений и наказывают по первости штрафами в казну из семейного бюджета. Об этом я знаю от моих подруг по переписке из числа феминисток в России. Интересная логика. Рвать на груди рубахи в защиту российских детей, которых хотят забрать в свои семьи иностранцы, но зато абсолютно наплевать на живущих в России детей — тех же детей в приютах и в семьях … Да моя младшая сестра у папы с мамой как сыр в масле катается, прямо как я с самого детства. Родители заботятся о её физическом с душевным здоровье, заботятся о её разностороннем развитии, Маргарита живёт в богатстве и безграничной любви моих родителей, я тоже её люблю. Маргарита живёт той жизнью, о которой многие дети могут только мечтать. Папа с мамой никогда не делили и не делят своих детей на любимчиков и изгоев. Маргариту они считают настолько же родной, как и меня. Пусть она и некровная дочь. Но папа с мамой — её родители, а Маргарита — их любимый ребёнок, как и я. Ничуть не меньше. Нередко я и Филипп, мои свекровь и свёкор созваниваемся по видеосвязи с моими родителями и Маргаритой. Девочка говорит на довольно очаровательной смеси итальянского, русского и французского, плюс папа и мама отдали её в дорогую частную школу с языковым уклоном — где сестрёнка ещё и учит английский. Папа и мама даже нашли Маргарите репетиторку по русскому языку из живущих во Флоренции эмигранток, чтобы девочка не забыла своих корней. Я и сама стала учить русский язык в восемнадцать лет, из уважения к корням моей младшей сестры. Сейчас моей мелкой Марго девять лет. Но она уже обещает вырасти ещё красивее: тонкие и острые черты беленького личика со здоровым румянцем на щеках, чуть длинный и острый нос, губы бантиком, большие зелёные глаза, густые волосы ниже плеч цвета расплавленного золота. В школе Маргарита на дистанционном обучении, но общение со сверстниками она получает в секциях дополнительного образования для детей, растёт очень умной не по годам и шустрой, бойкой, смелой и доброй девочкой. Каждый раз, общаясь со мной и Филиппом по видеосвязи, Маргарита восхищается тем, каким же хорошеньким растёт Филипп-младший. Вот и будет для девочки возможность пообщаться со своим подросшим племянником. Путь до Флоренции летом 2018 года Филипп и я с нашим ребёнком проделали на теплоходе. Для маленького Филиппа это стало первым и непростым путешествием. Дитя в возрасте десяти месяцев ещё не умеет владеть своими эмоциями, плачет из-за грязного памперса или из-за того, что хочет поесть, плачет от любого дискомфорта. Для такого крошки настоящей пыткой стало бы путешествие на самолёте из одной страны в другую, когда уши закладывает при турбулентности. А так Филипп-младший сменил обстановку и имел возможность полюбоваться морем, подышать морским бризом и чувствовать на личике солёные капли, долетающие до него. Не представляю, как бы я в самолёте готовила смесь для малыша и как бы я с Филиппом меняли ему памперсы, да ещё недовольные плачем маленького ребёнка осуждающе прожигали бы нас взглядами. Что интересно, когда я с маленьким ребёнком одна, то я представляю собой лёгкую добычу для любителей хамить матерям с детьми и поливать их отходами. Что может противопоставить женщина изящного сложения и невысокого роста с младенцем на руках всякому обнаглевшему от иллюзии безнаказанности с вседозволенностью быдлу? Побоится в первую очередь за ребёнка и за себя. Зато когда я и мой сын не одни, а с Филиппом, так сразу языки в зад засовывают будто. Хамить женщине с малышом и агрессировать в их сторону немало смельчаков находится. Физически сильному, высокому и крепкому мужчине, с подкачанным телом, с КМС по смешанным единоборствам вкупе с армейским рукопашным боем хамить боятся. Такой как втащит — в нокаут отправит. Я это называю эффект присутствия мужа. Как же всё-таки хорошо, что я и Филипп оба пришли к единогласному решению плыть на теплоходе с нашим сыном. И дитя свежим морским воздухом подышало, и мы вместе с ним. К тому же к нашим услугам была уютная и просторная каюта. Путешествие для нас выдалось приятным и комфортным. Но желание повидать моих близких и дать им возможность пообщаться с моим сынишкой было не единственной причиной, почему я и Филипп вместе с нашим малым сорвались из Парижа во Флоренцию. К сожалению, была ещё одна причина, сподвигшая нас на это. Был и ещё один человек, который не имел возможности куда-либо сделать ноги от Иеронимы, если только в детдом и на тот свет. Мой младший троюродный братишка — Пьетро Пацци, славный и добрый, миролюбивый и не по годам развитый тринадцатилетний подросток. Незадолго до отъезда я и Филипп получили сообщение от Пьетро, что у его матери уже год как любовная переписка с каким-то сидящим в тюрьме заключённым, у которого целый пакет статей средних и даже тяжких, и вот дражайшая матушка Пьетро теперь развернула бурную деятельность, чтобы вытащить его из тюрьмы. По рассказу моего кузена, этот подозрительный тип зовёт её замуж и даже готов усыновить её ребёнка. Иеронима же вознамерилась серьёзно добиться досрочного освобождения, а в идеале полного оправдания своего избранника, выйти за него замуж и привести в свой дом, к своему ребёнку, ага. Какого-то мужика, которого никогда в живую не видела, которого знает только по переписке. За всё время, что я и Филипп работаем в уголовном суде (прокурор и его помощница), мы повидали много таких историй, которые начинались как у Иеронимы и её судимого великовозрастного Ромео, который на пять лет старше своей давно не юной флорентийской Джульетты. Иерониме недавно исполнилось тридцать пять лет, а вот любви всей её жизни все лет сорок. Вот и сорвались во Флоренцию я и Филипп, взяв отпуск, страшно перепугавшись за благополучие Пьетро. Да-да, этот поклонник Иеронимы вполне может оказаться и любителем малолеток — и мальчиков, и девочек, а Пьетро тринадцать лет. В общем, пускать ситуацию на самотёк я и Филипп не собирались. Во Флоренцию мы прибыли с твёрдым намерением разобраться в ситуации глубже и защитить Пьетро от сумасбродства его матушки, что, скорее всего, нам и придётся делать.