тучи рассеются

В его стареньких местами порванных на носах кедах четко слышится это неприятное «хлюп-хлюп», которое Дима множит с каждым своим шагом из маленького полузаброшенного огорода до веранды. С нее — деревянной, которую стоило бы поднять на пару уровней повыше из-за того, что она совсем постарела, вид на бухту, переходящую в Финский залив, и здесь почти все заросло высокой травой, даже несмотря на то, что в Лебяжьей Усадьбе часто ухаживают за территорией. У Димы в огородике — большущие вишни и яблони, а в карманах старенькой спортивной кофты — ранняя маленькая редиска. Дима забегает на веранду, трясет головой, смахивая по-собачьи с темных волос капельки начавшегося недавно дождя, расправляет пыльную подушку на плетеном кресле и выкладывает круглые овощи на клеенчатую скатерть в цветочек. На ней уже две кружки с чаем, от которого пар поднимается вверх к прохудившемуся местами потолку, дешевый бисквитный рулет со сгущенкой и вазочка с разными шоколадными конфетами. Он шумно выдыхает, когда усаживается на кресло, прикрывает глаза и прислушивается, как дождь продолжает жить своей жизнью в этой маленькой деревне на берегу. В домик Черной Лахты Дима сбегает каждый раз, когда он — все. Последний раз он был здесь года два назад: починил то, что стоило починить, вырубил парочку яблоневых деревьев и попытался склеить свое разбитое сердце воспоминаниями из детства, когда здесь еще жили его бабушка с дедушкой. Дима был совсем юным и влюбленным в жизнь. Юность с ним попрощалась давным давно, а вот с влюбленностью в жизнь у него возникают трудности время от времени. Будто бы сама жизнь ему упорно твердит, что у них — отношения какие-то созависимые. — Ты мне предлагаешь пить сладкий чай с… этим? — Кирилл выходит из домика на веранду через кухонную дверь. Он, переодетый в старую худи и спортивные штаны с длинными носками поверх, смотрится почти что органично. Будто еще пара минут, и он прямо под дождем пойдет на рыбалку к бухте через высокие заросли. Только приехал он не ради рыбалки и туристических прогулок, а для того, чтобы проверить состояние Дубина. Который так резко сорвался с рабочего места, собрал одну спортивную сумку и уехал с единственной смс-кой «завтра меня не жди». Кирилл недоверчиво косится на редиску, усаживается на кресло по другую сторону стола и тянет к себе чашку. У нее на стенках красные горошины почти стерты, а на ручке — несколько сколов, но Дима любит все эти маленькие мелочи большой любовью, потому что они напоминают ему о том, что жизнь идет в любом случае. — Конфету возьми, — Дима пожимает плечами, накидывает капюшон и прячет костяшки пальцев на руках под длинными рукавами кофты. У него в чашке чаинки черного чая мешаются с сухими листиками мелиссы, и Диме бы поспать часов двадцать. — Я тебя даже не звал. Как ты вообще меня нашел? — По зову сердца, мой дорогой, — Гречкин хмыкает куда-то в сторону, не оскорбляясь на то, что его практически прямым текстом обозвали нежданным гостем. Высматривает в вазочке шоколадный «ротфронтовский» батончик и хлюпает горячим чаем. — Заебался, да? Да. — Да нет, я просто… — у Дубина этот ответ выдается автоматически, до того, как он, в целом, успевает проанализировать все свое состояние, которое и анализировать не нужно. Он отвратительно себя чувствует. Нет, просто ужасно. Он бы хотел заснуть на миллиард часов, чтобы не видеть ни единого сна и не слышать ни единого живого звука извне. А еще он бы хотел снизить нагрузку на работе, перестроить свои тренировки так, чтобы снова их полюбить, и попытаться жить в отведенное для этого время, а не просто выжидать, как собака на цепи, когда же его позовут. Диму бросает в дрожь от мысли о Гашпарове, он дергается и стыдливо прячет взгляд, будто бы его кеды сейчас самое интересное, что здесь есть. — Он мне изменил, и я не уверен, что это первый раз. Самое противное, так это то, что мне все еще хочется найти ему оправдание или… не знаю, перекрутить в своей голове все в ту сторону, где виноват окажусь я, потому что работаю много, времени почти не уделяю и никак не могу приблизиться к тому идеалу, который Валя видит в своей голове… и я просто… — Бля, стой, — Гречкин обжигается чаем от возмущения, которое искрит вокруг него, выставляет ладони вперед и качает головой. Все, что говорит Дима — его хороший друг и один из самых умных людей, которых Кирилл знает, — сейчас кажется каким-то абсурдом. — Ты же это несерьезно. Из-за какого-то мудака себя дизморалишь? Наверное, Кирилл прав. Леша постоянно то же самое говорит. Да и Дима, как будто бы, в определенные моменты сам все понимает. Анализирует, понимает, делает выводы и снова встает на привычные грабли. Это как прийти к психологу, устроиться в кресле поудобнее — с заваренным чаем, орешками в шоколаде и мятным запахом где-то в воздухе, а потом похлопать глазками и сказать «я понимаю, но». И это «но» за Димой тянется как-то уж слишком долго. — Друг, — Кирилл непохоже на себя вздыхает, как-то уж слишком сочувственно и жалостливо, и Диму это отрезвляет, как тот же самый холодный дождик с неба. — Пожалуйста, ты же не всерьез думаешь, что тот урод — лучшее, чего ты достоин. — Он не такой плохой, на самом-то деле, — Дима пожимает плечами и тянется к кружке с чаем. Себе в чай он добавляет ложку меда, оставляет содержимое недопитым примерно наполовину всегда, и сам прием чая для него больше привычка медитации. — И я снова его оправдываю. Не знаю, что делать. Я и отпуск этот взял, чтобы разобраться. Кстати, утренний прием отменили? Кирилл закатывает глаза, облизывает губы и тянется руками вверх. Он выставляет свою ногу, по привычке, вперед ровнее, чтобы внутренняя пульсация в коленке не переходила в его черепную коробку, а Диму хочется крепко-крепко обнять. — Твой Леша его провел. Не переводи тему, а. Тебе надо отвлечься, — он обводит широким жестом окружение, в котором они находятся. Безлюдное, холодное от дождя и очень по-необходимому тихое. — Вот это все — вариант заебись. Может, хочешь в Москву со мной? Я лечу послезавтра. Август сейчас тоже в Москве, и они списывались с Димой утром. Тот отправлял видео-сообщения с завтрака, где на свежих круассанах было слишком много, по меркам Дубина, малинового джема, а сам Дима криво снимал то место, куда приехал с большой спортивной сумкой. Его сообщения пестрили реакциями, многословными ответами и искренней заинтересованностью в том, что же делает Дима и почему решил уехать за город. И это сильно-сильно грело душу, отвлекая от тяжелой мысли о том, что все это время Дима находился в каком-то сюрреалистическом обмане. Может, предложение Кирилла — это шанс? — Я, правда, занят буду, — Кирилл своим тоном прощупывает почву. Делает вид, что его интересует дощатый пол веранды, на котором собираются капельки дождя вперемешку с пылью и грязью. А сам, незаметно для Дубина, косится взглядом хитрых глаз и держит кружку покрепче длинными пальцами. — Попробую найти время. Или твой полицейский — там? Он имеет ввиду Грома, и Дима отрицательно качает головой. — Я подумаю. Если у кое-кого, — он кашляет в кулак, чтобы разрядить обстановку и перейти в дом. — Будет желание встретиться, я с радостью полечу в Москву. Около трех часов ночи, Дима в очередной раз переворачивается на спину на раскладном диване, где пара пружин давно вылетела через жесткую обивку, и тяжело вздыхает. На потолке местами облупилась сероватая краска, от лампочки небезопасно торчат провода, а по черепичной крыше барабанит сильный дождь. И Дима совсем-совсем не может заснуть, потому что мысли клубками вьются в голове: хочется выяснить отношения, поругаться, а потом попробовать найти способ все в миллионный раз склеить и начать с начала. Только вот это их «начать сначала» нужно одному лишь Диме, Гашпаров совершенно не заинтересован быть активистом из альтруистических побуждений. Когда они познакомились, он Димой был увлечен. И Дима искренне поверил в то, что это не увлечение из-за удобства просто иметь кого-то рядом, кто прибежит по первому зову, а настоящая любовь. — Какой же я идиот, — он трет глаза костяшками пальцев, морщит нос и чихает от пыли, дернув головой. Подушка тут слишком мягкая, и ему приходится подложить под голову еще одну маленькую. С тумбочки он тянет к себе телефон, снимая его с зарядки, щурится от яркого света и смотрит на время. Кирилл уехал около десяти вечера, и Дима совершенно забыл ответить Августу на последние сообщения, потому что связь перестала ловить. — Ты, наверное, уже спишь. Прости, что ответ вышел с такой задержкой, не было связи. А еще ко мне приезжал друг, и я, наверное, чувствую себя лучше. Предыдущей ночью, когда он был с Громом в баре, Августу он, по приезде в квартиру, соврал о том, что чувствует себя плохо, потому что закончил свое общение с лучшей подругой. Не рассказывал причину, а просто вот так взял и переиграл ситуацию: честно сказал только о том, что ему больно. Дима читает новый пост в канале его пациентки — Юли, листает фотографии с ее фото-выставки и комментирует с комплиментами и восхищением. Он не надеется на ответ от Августа и гипнотизирует чат с Валей, который застрял на одной точке, когда тот уехал обратно в Москву. Нужно продержаться совсем чуть-чуть. Позже обязательно будет легче. Всегда ведь легчало. — Are you sure you’re okay (точно все в порядке)? — рядом с именем его собеседника загорается зеленый кружок, и Дима переслушивает голосовое дважды. У Августа — заспанный уставший голос, он прочищает горло, кашляя в кулак, и немецкий акцент красиво ложится на английскую речь. Слушать Августа, для Димы, как растягивать вкусную вишневую жвачку, неожиданно лопая пузыри и желая добавки сочного вкуса. — Yep (да), — Дима немного устало улыбается, направляя камеру на себя, потому что записывать видео-сообщения этому человеку становится с каждым разом проще и проще. — Не могу уснуть. Август знает, что Дима — реабилитолог. У него буквально страничка в социальной сети пестрит фотографиями и обучающими рилсами, он — открытая книжка с самой яркой дурацкой обложкой. Еще знает про лучшего друга в лице Грома, про колючку Лешу, которого Дима пытается своим опытом направить на легкий путь в медицине, и про любовь к Питеру. А вот сам Дубин про Августа знает — целое ничего. Он не знает ни про его место жительства, ни про работу, ни про что. Только про любовь к аниме-сериалам, смазанные фотографии и тягу к поеданию сладкого килограммами. И не только Август — не рассказывает, Дима боится задать хотя бы один маленький вопрос. — Дима-Дима, — Август качает головой, отправляя несколько видео-кружков в ответ. Он за рабочим столом с ноутбуком рядом, в сером свитшоте с закатанными рукавами и растрепанными волосами выглядит очень хорошо. У него легкие огоньки в глазах, он пытается подавить зевок. И Дима не понимает, почему — он? — Если бы ты был тут, я тебе обещаю — Ich würde alles tun, um deine angstzustände zu lindern (я бы сделал все, чтобы твоя тревога ушла). Диме приходится несколько раз прослушать слова Августа, чтобы кириллицей написать это в поисковике для перевода. И — ого. Август говорит ему это так честно и мягко, что Диме хочется сорваться с места — из этого маленького деревенского домика — туда, в Москву. — Кстати, — Дима поднимается с дивана, желая сделать себе чашку чая перед тем, как провалиться в сон. Он собирается прибегнуть к медикаментам, потому что по-другому он этой ночью просто не справится. — Мой друг предложил поехать с ним в Москву через пару дней. Он будет занят, но я хотел отвлечься и… может, если ты хочешь… Я не настаиваю и вообще не спрашиваю, — он жмурится, продолжая держать запись голосового, качает головой от собственной трусости и глупости, а потом тихо выдыхает, чтобы этого не было слышно. — В общем, я подумал… Если ты хочешь, мы могли бы встретиться. Если ты не занят, конечно. И если хочешь. И «если» Диме не запретят еще тысячу раз сказать это его «если». Статус «заходил недавно» под именем Августа не меняется ни через минуту, ни через десять, когда Дима глазами гипнотизирует шипящий на плите чайник и дергает за угол старенькую занавеску над оконной рамой. Наверное, у него дела. Либо, он аккуратно и невидимо прочитал сообщение от Димы (хотя, как это вообще возможно с голосовым) и решил не отвечать. Как бы то ни было, Дима кружит собственные негативные мысли по голове и чайную ложку в кружке, когда размешивает сахар. Он разбавляет горячую чашку чая холодной водой наполовину, закидывает листики мяты в неправильном порядке и снимает чаинки с языка. Ему просто нужно лечь спать, а утром позвонить Макарову и, возможно, не надеяться на то, что Гашпаров что-нибудь напишет. Обычно он первым пишет только по ночам, а потом звонит, звонит и звонит, пока Дима не сломается под натиском манипуляций. — Не в этот раз, — фыркает Дубин куда-то в сторону, когда еще несколько раз просматривает, как мультик, в мыслях картинки, где снова соглашается приехать к Вале. Может, все-таки, в Москве? Он допивает чай залпом, заранее закинув таблетку снотворного, ставит кружку на стол, накрытый старенькой клеенкой, и, не проверив уведомления, ложится спать. — Надо это заканчивать.

х

Дима всю свою сознательную жизнь был тем человеком, у которого весь мыслительный процесс складывается из маленьких буковок, переходящих в слово «рационализм» и словосочетание «трезвый расчет». Поэтому он, наверное, в медицине и преуспел так сильно, продолжая прокачивать свои навыки и набирать собственные очки популярности в узких профессиональных кругах. Только вот почему-то, встретив Валю, все его буковки развалились на кубики, которые никак не хотели собираться ни в какие слова. Сплошная суматоха и бесконечные узлы, из которых никак не выпутаться. Гром, который знает его практически с детства, подвоха так и не заметил. Хмурил брови, когда Дима в определенные дни, после крупных ссор с Гашпаровым, буквально терялся в пространстве, или задавал всего лишь пару вопросов, когда тот же Дима из обеденных кафешек выбегал очень быстро при появлении Вали. Потому что тот же Гром привык, что у Димы — всегда и все под контролем. А сейчас, после всего калейдоскопа событий, которые он пережил за год, его рациональное и суетливое смешались в один непонятный клубок правил и привычек: нет ведь ничего плохого в том, чтобы иногда не думать слишком долго? — Ты хочешь в какое-нибудь besonders (особенное) место? — Дима ставит телефон на полочку над раковиной в ванной, когда днем возвращается с дачи в квартиру и, закинув практически все свои вещи в стиральную машинку с большим количеством порошка и кондиционера, пытается привести себя в порядок через душ, двойную чистку зубов и крепкий кофе. — Я мало знать Москву, но I can ask (я могу спросить). Дима широко улыбается, чувствует, как его бледные щеки наполняются алым цветом, и это все ему кажется неправдой. Август отвечает на его сообщение с вопросом встречи, когда Дима просыпается в домике с болью от неудобного жесткого матраса в пояснице и парой комариных укусов на руках. И, не проснувшись до конца, слушает целое голосовое на немецком, пытаясь обдумать, как ему это перевести. Но Август, оказываясь быстрее, отправляет следом сообщение короче: немного медленнее, но на ломаном русском. Но очень воодушевленным и радостном. — Когда ты прилетаешь? — он в нарядном белом костюме и черных солнцезащитных очках садится на задние сидения машины, кивает головой в знак, чтобы водитель трогался с места, и у Димы все еще миллион маленьких вопросов — с кем он общается? Август, на вопрос о деятельности, говорил коротко: бизнес. Дима не задавал ничего уточняющего, чувствуя себя от этого немного неловко, будто собирается лезть в чужое белье. — Не знаю, — Дима записывает видео в ответ — в своей растянутой серой футболке с университетских времен, на которой эмблема медицинского, с зубной пастой в уголках рта и с растрепанными волосами. С каждым днем их общения, Диме легче и легче дышать. Ему же не нужно переживать из-за человека, с которым их ничего не связывает и не будет. Дима, может, и наивный человек, но даже при всей своей наивности он отдает себе отчет в одном: Август — уедет домой, в какую бы то ни было страну, которая не Россия. — Я должен встретиться с другом через пару часов, он берет билеты. Сейчас забронирую отель и соберу вещи. Он вытирает лицо полотенцем, скидывает его в кучу оставшихся вещей, которые нужно постирать, и на ходу пишет вопрос Кириллу о том, во сколько тот за ним заедет. У Гречкина билет, наверняка, куплен. И наверняка это — бизнес, который Дима, даже при всех своих накоплениях, себе не позволит. Он откладывает деньги на поездку в Австрию, чтобы пройти там курсы повышения квалификации, и разбрасываться на незапланированные поездки, во время внезапной драмы и выгорания, — он не может. — Sonne (солнышко), ты выглядишь таким verletzlich (уязвимым), — Август приспускает очки на переносицу, улыбается и явно попадает в дорожную пробку. — Зачем тебе отель? Оставайся у меня. Если бы Дима рассказал Кириллу всю историю с Гашпаровым, то тот, наверняка, был бы «за» всеми руками и ногами. Даже со своей полуживой коленкой, он бы прыгал на месте вокруг Димы, имитируя новогодний хоровод вокруг елки, потому что — Диме нужно отвлечься. Конечно, он знает Августа всего лишь… нет, он не знает Августа. И оставаться у незнакомого человека на ночь, с которым совпал интерес смотреть одно и то же аниме и радоваться, потому что тот называет тебя «солнышко», это — чересчур? Ездить к бывшему — тоже, в какой-то степени, чересчур, когда тот о тебя ноги вытирает. — Спасибо за предложение, но я… эм, — Дима неловко улыбается, не зная, как себя оправдать и не обидеть Августа. Тот ему очень нравится: у Димы ощущение, что они знакомы миллион лет. И нет ни единой капельки тревоги. — Ты боишься, — Август в ответном кружке не выглядит обиженным, расстроенным или разозленным. Он с пониманием улыбается в ответ, поправляет очки и кивает водителю, чтобы тот сворачивал во дворы. За темными тонированными окнами машины — шумная Москва, которую Дима сильно не любит, но готов дать ей шанс, если этот человек будет рядом с ним. — Я не могу тебя заставить. If you want to stay in the process, stay (если захочешь остаться, в процессе, оставайся). Через пару часов Кирилл отправляет сообщение, где информирует о том, что скоро заедет за Димой, чтобы они вместе поужинали в панорамном ресторанчике Дома Зингера и обсудили все детали поездки. Дима к дорогим ресторанам с громадными люстрами и зеркалами во всю стену относится спокойно: он знает, что зарабатывает достаточно для того, чтобы позволить себе пару раз в месяц составить компанию Гречкину, когда у того активируется режим «друга», а не просто пациента. Поэтому еще раз принимает душ, окончательно стряхивая с себя всю деревенскую пыль старенького дома, выискивает на вешалке в шкафу темный костюм из шорт и рубашки, и даже гладит белую футболку, которую не использует для работы. В Питере сегодня тепло, и Диме хочется заземлиться, рассматривая летним вечером спокойную гладь канала Грибоедова и делая миллион полароидных фотографий на фоне Казанского собора. Ему нужно отвлечься: побыть туристом в своем же родном городе, поменять окружение и собственные принципы, сделать что-то, что заставит эндорфины внутри него крутануть двойное сальто и никогда-никогда не угасать. Хоть что-нибудь, что позволит ему вернуться к работе без плана о выгорании в будущем и без мысли о том, что никакого будущего у него и нет. — А я думал, что у тебя только медицинские костюмчики, да старые шмотки, — Гречкин его оценивающе осматривает, когда докуривает стик, стоя у открытой дверцы собственной машины. Он и сам выглядит, будто собирается на уличную фотосессию в Токио, в своей этой бордовой рубашке с драконом и широких палаццо. — Так и надо, Димас, готовишься покорять столицу. Диму это даже немного забавляет, ведь он знает, что выглядит — хорошо. Потому что ровно пару минут назад, перед выходом, отправил несколько фотографий, сделанных в зеркало шкафа, Августу. А тот явно разбирается в красоте. Он занимает место на пассажирском сидении, хоть Гречкин и предлагает ему перенять роль водителя, одергивает рубашку и прочищает горло. С Кириллом они знакомы давно, но вот так — близко — общаться начали совсем недавно. И если Гречкин так сильно переживает за его состояние, то, может, стоит пустить его в свою историю? — Слушай, я обычно так не делаю, но тут в свое дело не полез, — Кирилл выруливает на дорогу, ведущую к мосту, и делает громкость музыки тише. — Мне, пиздец как, интересно, что у тебя происходит. Мы же друзья. — Друзья, — соглашается Дима, и это правда. Может, они и не знакомы с Кириллом с детского сада, такой чести только Гром удостоился. Но Гром, наверное, по-настоящему его переживания понять не сможет. — Помнишь, я как-то рассказывал про коллегу Грома? Который следак. Кирилл от дороги не отвлекается. Коротко кивает, щурится и поправляет солнцезащитные очки, когда они стоят на красном светофоре. До собственной травмы он ужасно и неоправданно рискованно превышал скорость, отвлекался на телефон во время вождения и делал многое из того, что за рулем запрещено всеми тестами для сдачи на водительские права. Но сейчас, понимая ценность собственного здоровья, он даже чаще держит руль двумя руками. — Все очень банально, если честно. Мы почти год были в состоянии «вместе — не вместе», и это меня сильно вывернуло наизнанку. Сначала он проявлял интерес, потом я старался за нас двоих, а потом это простое «прости, ничего не чувствую, но ты не переставай играть по моим правилам», — Дима шумно выдыхает и отворачивается к окну. Проговаривая одно и то же несколько раз, ему, наверное, чуть-чуть становится легче. Но какие-то моменты все еще всплывают триггерными картинками в голове, и сердце от этого делает болезненное «ой». — Ну, значит, он еблан, — хмыкает Гречкин, заворачивая к парковочному месту у Зингера. — Ты достоин того, кто для тебя опорой будет, потому что ты — ебать какая опора для своих пациентов. А жить нужно в балансе. Кирилл успевает похлопать немного озадаченного Диму по плечу, когда ловко паркуется на месте перед входом и отстегивает ремень безопасности. У них столик с видом на Исакиевский, который за своим куполом ловит уходящее ярко-алое солнышко, и, пока Дима моет руки, не забыв сфотографироваться в зеркале и отправить фотокарточку Августу, Кирилл уже делает заказ на двоих. Он тактично общается с официантами, по-кошачьи улыбается и показывает свои правильные европейские манеры на сто процентов, а Дима усаживается за стол и, кажется, у него трясется рука, когда он пальцами обхватывает стакан с холодной водой. — А что там с твоим Дуолинго? — Кирилл кивает на телефон Димы, экран которого предательски показывает плюс одно новое уведомление в телеграмме, и официант ставит их безалкогольные коктейли в высоких стаканах на стол. Дима отвлекается на туристов, которые фотографируются у собора за окном, облизывает губы и непонимающе хлопает глазами, когда Кирилл смотрит на него слишком выжидающе. — Эй, ты вообще со мной? Я спросил, как там твоя Дуолинговская сова. — Я не скачивал никакое Дуо… — до него не сразу доходит смысл, который Гречкин вкладывает в вопрос. И Кирилл тихо смеется, откидывается на спинку стула с максимальным расслаблением и пальцами крутит бокал. У него там среди кубиков льда и листиков мяты — безалкогольный мохито, и это противоречит спортивной диете, которая назначена. — Ты про моего знакомого? Если честно… не знаю. Возможно, получится встретиться с ним в Москве. Конечно, получится, он же предложил не снимать отель. Кирилл по-хитрому улыбается, кивает головой и делает вид, будто потолок этого заведения, в котором он был не раз, сейчас его очень интересует. — А ты? — Дима тихо говорит «спасибо», когда им приносят несколько закусок — и оливки с чили, и паштет с бриошью, и плоскую тарелку вителло тоннато. Кирилл — эстет, который обожает создавать красоту и диссонанс вокруг себя: сначала он демонстрирует красивую жизнь, как обыденность, а потом на самостоятельных трейлах пьет остывший кофе из термоса, надеясь на то, что в рюкзаке завалялась какая-нибудь булка хлеба. — Ты же встречался с кем-то. Гречкин накалывает оливку зубочисткой, отмахивается свободной рукой и морщит нос. То ли от вкуса плода, то ли от этого вопроса и каких-то собственных воспоминаний. Дима знает немного: Кирилл явно был в отношениях, когда попал к нему на реабилитацию. — Когда на Монблане был, почти что сделал предложение девчонке. Но наши отношения, как оказалось, рухнули быстрее, чем там рухнул я, — он пожимает плечами, словно его это ни капельки не ранило, но стучит пальцами по бокалу. — А потом, на реабилитации, до тебя, задружился с одним врачом местной клиники. Женя был мигрантом из России, поэтому с ним было легко, но… как-то дальше романа с ролями «спасатель» и «жертва» мы не продвинулись. Дима пытается вилкой стереть с кусочка телятины соус, потому что ненавидит тунец всем своим сердцем, и кивает на каждое слово Кирилла. У них впервые такой открытый диалог, и… еще одно уведомление его все-таки отвлекает. — А сейчас, что? — он успевает задать вопрос до того, как разблокировывает телефон и, не стесняясь того, что Кирилл может увидеть переписку, открывает диалог. Август присылает ему какой-то кружок из рабочего кабинета, а затем отвечает на фотографию, несколько раз написав о том, что Дима — безумно красивый. — Danke, das ist nett (спасибо, это очень приятно). Он не расскажет о том, что именно из-за этого нового знакомого ему приходится чаще заглядывать в переводчик. — А сейчас меня кое-кто заинтересовал, но это пиздец какая непонятная история, — он усмехается, подпирает щеку рукой и облизывается. — Мне надо сделать один звонок по работе, уточнить детали на завтра, окей? Дима не успевает задать вопрос, что же там за человек такой сложный, который смог заинтересовать Гречкина, поэтому просто пожимает плечами в знак согласия на любой звонок и тянется за кусочком бриоши для намазывания паштета. После пары дней в деревне, где он питался исключительно чаем и редиской, он чувствует голод по качественной еде. — Серег, не отвлекаю? Привет, — Кирилл широко улыбается, когда на той стороне телефона начинается быстрый поток слов, достаточно радостных и воодушевленных. — Я прилетаю завтра, как договаривались. Да, мой врач мне разрешил. August, 19:01: могу встретить тебя из аэропорта August, 19:01: or send a driver (или отправить водителя)

Dmitry, 19:02: все в порядке! я даже не знаю, во сколько у нас вылет, если честно

Dmitry, 19:02: кирилл решает свои рабочие вопросы

Дима аккуратно снимает кружок, неловко улыбнувшись на фронтальную камеру перед тем, как заснять вид на Исакиевский собор и охватить панораму самого ресторана. Он не задерживает камеру на Гречкине, чтобы тот не успел пошутить, но в кадр отчетливо попадает, как тот разговаривает по телефону и чертит вилкой непонятные узоры на тарелке. — Я знаю! Светлячок звонил мне и, поверь, у меня к нему гораздо больше вопросов, чем он может себе представить, — попадает намеренно громкий голос Гречкина за кадром прежде, чем Дима нажимает на кнопку отправки сообщения. — Давай, да. Завтра увидимся, обнял. Дима откладывает телефон в сторону, и официант со стороны кухни направляется к ним с блюдом устриц и морских ежей. А Кирилл, довольно хлопнув в ладоши, выпрямляется всей своей гордой осанкой и позволяет себе отвлечься на пришедшее сообщение, когда Дима отвлекается на разговор с официантом. Firefly, 19:07: does he know? (он знает?)

Kira, 19:07: relax, he doesn't even suspect (расслабься, даже не подозревает)