Взрослые люди

Вечерело. Кречет подпирал спиной тумбу, помещавшуюся у входа в городской театр, и был занят тремя важными делами сразу: ковырял мостовую носком ботинка, корчил рожи сидевшей на краю мусорного бака вороне и в сотый — наверное, в сотый, Кречет пока так далеко считать не умел, — раз перебирал содержимое собственных карманов, прикидывая, что из этого можно обменять на кусок угля. Уголь Кречету требовался для четвертого важного дела — добавить мужику на театральной афише, подозрительно напоминавшему столичного бакалавра, лишнюю часть тела, размера эдак пятого. Не то чтобы у Кречета к бакалавру имелось что-то личное, хотя бакалавр был противный как чеснок. А только если испоганить тумбу, углем, мелом, а лучше всего краской, только где её взять, эту краску, да попасться на глаза патрульному, тот непременно заругается, может, даже потащит за ухо в Управу. А там, глядишь, сам Сабуров сделает Кречету выговор за этот, как его… акт вандализма. Может, даже в камеру посадит на ночь — чтоб подумал над своим поведением. Батька, конечно, заругается, а то и всыплет по мягкому месту, зато у Кречета появится история, достойная того, чтобы рассказать про неё на субботних посиделках. Кречет представил, как он заходит в Скорлупу, с прищуром, не доставая рук из карманов оглядывает собравшихся и небрежно так роняет: — Извиняйте за опоздание. Я в городской тюрьме сидел. Тут, конечно, воцаряется почтительная тишина, Кожура — старший по посиделкам и правая рука Ноткина — смотрит на Кречета так, словно видит его впервые, рыжая Ника открывает рот, а у ребятни, что помельче, загораются глаза. Потом начинаются вопросы: а долго ли сидел, а написал ли чего на стене камеры, а правду ли говорят, что Сабуров лысый; ну а под конец вечера кто-то из старших ребят хлопает его по плечу и зовет выкурить с ними по папиросе. Ради такого можно было и пятой точкой пожертвовать. Субботние посиделки всегда были особенными. На них полагалось рассказывать истории. Настоящие, а не какую-нибудь брехню, про заблудившегося в степи мальчика, чей голос можно было услышать, если завести в полночь граммофон, не про темную фигуру, возникающую на рассвете у подножья кургана Раги и уж точно не про призрак омутовой хозяйки, бродящий по ночам по Каменному Двору и заглядывающий в окна Горнов. Про хозяйку была даже трижды брехня, потому что была та хозяйка жива-здорова — Кречет несколько часов назад наблюдал её в городском парке в компании белобрысой архитекторши, только кто ж запретит людям языками чесать? Только вот встреча с архитекторшей и её хозяйкой на историю не натягивалась ну никак, потому что ничего достойного внимания они не делали: только молчали, смотрели друг другу в глаза и курили тонкую сигарету — одну на двоих. Кречета и без истории бы с посиделок никто не прогнал — Капелла такое не одобряла, но очень уж хотелось заявить о себе. Вот почему он сегодня где только не отметился: и в степи, и на станции, и у заводских цехов, и даже у входа в Бойни поошивался — пока не высунулся рослый мясник и не нарычал на непонятном языке. Ничего любопытного добыть не удалось. После того, как Бурах-Потрошитель обрушил Башню и загубил степные чудеса, жизнь стала спокойной, но скучной. Поэтому остатки своих чаяний Кречет возложил на Сабурова. Тот в театр не ходил, но всяческую пошлость, особенно в сочетании с порчей городского имущества, не одобрял со всей силы. На опустевшей улице раздались тяжёлые шаги, и из-за угла показалась фигура, ещё несколько минут назад занимавшая Кречетовы мысли. Не Сабуров, конечно, а Бурах-Потрошитель. На плече у него висела сумка, в которой что-то позвякивало. А рядом суетливой чёрной тенью скользил столичный бакалавр. Кречет подобрался, словно кто-то невидимый пихнул его в спину: «Ох сейчас будет». Вокруг местных докторов, что Бураха, что бакалавра — тот заведовал новой Больницей, поэтому тоже был записан в местные, но пока карандашом, — всегда творилось странные и занятные дела, а тут их нарисовалось сразу двое. У театра, и это в будний вечер! Спектакли показывали только по выходным. И рожи еще у обоих такие таинственные. У ограды потенциальные персонажи субботней истории притормозили. Как и большинство взрослых, Кречета они не видели в упор, но тот все равно скользнул за тумбу и превратился в слух. — Да я тебе железно говорю — не ходит никто на этот пустырь, — прогудел Бурах-Потрошитель. — Алкаши местные разве что, только они по хорошей погоде у речки собираются, а погода стоит не просто хорошая, а отличная. — Погода замечательная, — возразил ему слегка нервный голос бакалавра. — Только я бы предпочёл дождаться темноты. Свидетели, пусть даже случайные, лично мне совершенно не нужны. — Ага, после такого дела по темноте возвращаться да на бритвенника налететь — самое оно будет, — хмыкнул невидимый Кречетову глазу Бурах. — Нет, ойнон, давай прямо сейчас, я всю неделю ждал, нет больше ни сил, ни терпения. Или ты не хочешь? Если не хочешь, то это другой разговор. Я над тобой насилие учинять не стану. — Хочу, — после недолгого молчания ответил бакалавр. — Но, может, всё же не в общественном месте? Я, конечно, слышал, что в сельской местности с этим намного проще, но мне нужно думать о репутации. — Репутация — она такая, — согласился Бурах. — Или её бережёшь, или потом зубы. Причём вот что интересно: репутация со временем отрастёт обратно, а вот зубы нет. Ойнон, ты ещё скажи, что у вас в Столице таким не занимаются? От столь неожиданного перехода от зубов к Столице у Кречета голова пошла кругом, но бакалавр будто бы ничуть не смутился. Вот что значит учёность! — Понимаю, что центр нашей славной родины видится вам чем-то вроде Содома и Гоморры, но вынужден разочаровать — в Столице за такое еще и штрафуют. Он помолчал ещё немного и добавил: — Мы можем сделать это в степи? У Вороньего камня, например. Вот там точно никого не бывает. — Ага, только одонги твирь собирают, невесты на закате танцем мать Бодхо славят, Мишка моя приходит к костру посидеть. Ойнон, а ты не свистишь ли мне в уши? Может, наоборот, любишь, когда тебя за этим делом застают? Я слышал, бывает такое, так что это… не держи в себе. Послышался глухой, хорошо знакомый Кречету звук — с таким отцовская длань обычно соприкасалась с его затылком. — Ладно, ладно, но степь не вариант, была охота задницу на камнях морозить. На пустыре хотя бы колодец есть. С крышкой. Вот на ней и устроимся со всем комфортом — а там понеслась душа в рай. — Ну когда она сломается, то конечно, — заметил бакалавр. — Хотя что-то мне подсказывает, что мы с вами, коллега, не вознесёмся. — Да нет, она плотно подогнана, да и толщиной что твоя рука. Я когда по тоннелям в прошлый раз шарился, еле потом на свет божий вылез. — Даже не знаю. В студенчестве и не таким занимался, а сейчас… как-то несолидно. Неуверенность, тяжёлыми волнами исходившая от бакалавра, ощущалась даже через тумбу. — Ладно. На «нет» и суда нет, — голос Бураха сделался таким огорчённым, что проникся даже Кречет. Бессердечный бакалавр, судя по всему, тоже. — Нет уж, решили значит решили. Идёмте, коллега. Но если что, я всем буду говорить, что это была ваша идея. — Вот это разговор. — ответил изрядно повеселевший Бурах. Выждав, когда стихнут их шаги, Кречет выбрался из своего укрытия, стянул слишком приметный даже в сумерках бордовый берет и скользнул по следу. * Пустырь за Tеатром казался совсем другим. Всё казалось совсем другим, хотя Даниил все ещё боролся с желанием запустить руку в каждую урну, а с добытым потом поспешить на ближайшую детскую площадку. Небо больше не затягивала жёлтая пелена, воздух пах не гнилыми кровью и гарью, а какими-то цветами. В ветках деревьев ругались птицы, а лицо сидящего рядом Бураха не закрывали слои пропитанной заразой ткани — таким он иногда виделся Даниилу в кошмарах. Дома ждала живая Ева, в больнице — куча работы, и за вычетом того, что Даниилу навсегда была заказана дорога в Столицу, жизнь была хорошей и приятной. И в ближайшие несколько минут обещала стать ещё приятнее. Артемий жестом фокусника выудил из мешка пузатую бутылку, две чистые стопки и связку вяленой рыбы. — Тебе взял, если что. Лично я считаю, что твирин, пусть даже и злой, закусывать — только портить, — объяснил он и вцепился зубами в крышку. — Закуска, ойнон, градус крадёт. Даниил невольно поморщился. С репутацией у Бураха был полный порядок, если не сказать больше — Город боготворил своего спасителя, а вот зубы ему следовало поберечь по другой причине. Стоматолога в Больнице не было даже в перспективе — никто из молодых врачей не рвался ехать в Город, где каких-то полгода назад отбушевала страшная болезнь. — Между прочим, что вы делали в тоннелях? — спросил он. — Судьбу выпытывал, — многозначительно ответил Бурах. — Кое у кого, так сказать. — Свою? — Самозванкину. Моя мне известна, — Бурах разлил твирин по стопкам. Даниилу показалось, что он слышит в его голосе печаль. — Знаете, а я вам даже немного завидую, — неожиданно признался он. — Хорошо, наверное, знать, для чего ты пришёл в этот мир. В детстве я был уверен, что рождён для карьеры полководца, в студенчестве — что мне суждено совершить переворот в науке, потом и вовсе замахнулся на саму смерть. И вот я здесь, пью сомнительного качества алкоголь на задворках мира. Хорошо хоть компания приятная. Ваше здоровье, кстати. Даниил опрокинул стопку и по привычке, тянувшейся за ним из беззаботного, но нищего студенчества, занюхал рукавом. Бурах посмотрел уважительно и поступил так же. — Спасибо на добром слове, ойнон. Да, в кабаке бы, конечно, было приятнее, если бы Андрей не закозлил. Мероприятие у него, видите ли. Уж выделил бы двум уставшим докторам столик, не развалился бы. — Полагаете? — покосился на него Даниил. — Лично я не горю желанием быть гостем на чужом празднике. Особенно если он, по традиции, закончится дракой. — Обязательно закончится, — подтвердил Бурах и обновил стаканы. — Без драки какая же свадьба? Вот на твоей гулять будем — сам увидишь. Ну, если меня приглашением не обойдёшь, конечно. Хорошо, что Даниил не успел потянуться за второй порцией — от такой внезапной перемены разговора он бы как минимум поперхнулся. — Почему на моей, а не на вашей? — Ну как же? — даже удивился Бурах, — хороша была Мария, краше не было в селе. Или как-то так. — Во-первых, Танюша, — парировал Даниил. — Во-вторых — вам точно знакомы лирические герои этого произведения? Если так, то я оскорблён. — Да, нет, я только эту строчку и знаю, — слегка виновато ответил Бурах. — Но тебя, ойнон, красивая женщина любит. — Где вы там увидели женщину? — вздохнул Даниил. — Мария просто капризный ребёнок, которому дано слишком много воли. И нет — она меня не любит. Она хочет, чтобы я любил её. Ну, если вы понимаете разницу. — Куда уж мне, степняку лапотному, понимать высокие материи, — беззлобно усмехнулся Бурах. — Ну а Ева? Даниил отвернулся, скрывая усмешку. Сегодня, вернувшись домой со смены, он заметил стоящие в прихожей туфли Люричевой, после чего развернулся и, как хорошо воспитанный постоялец, отправился на прогулку, во время которой встретил Артемия. Тот предложил пропустить по стакану, Даниил с готовностью поддержал идею, но в кабаке гуляла чья-то свадьба. Даниила в городе уважали, но побаивались, и мозолить глаза молодожёнам в самый счастливый — ну предположительно — день их жизни — не хотелось от слова совсем. — Что-то мне подсказывает, что о Еве вы знаете еще меньше, чем о произведениях Сергея Александровича, — элегантно уклонился от ответа Даниил. — Вот что — первый тост мы пропустили, давайте второй за дружбу. И на брудершафт? — Можно, — Артемий на мгновение замер, а потом молниеносно повернулся в сторону ближайшего дерева и гаркнул: — геть отсюда! Зашуршали кусты, мелькнула чья-то обтянутая зеленой курткой спина. — Шапку подбери, а то мамка заругает, — донеслось следом, но вышеупомянутая шапка так и осталась лежать на траве. — Вот же сороки любопытные, — добродушно проворчал Бурах. — «Я тебе железно говорю, не ходит туда никто», — выразительно продекламировал Даниил. Виски кольнуло непонятной тревогой. — Да это ж ребёнок, — Бурах подобрал шапку, разгладил и повесил на ближайший сук. — Какой вред от детей? * Кречет был немного обижен. Не на то, что его обнаружили и попёрли вон, а на то, что два взрослых человека, один — целый менху, а второй — целый бакалавр, могли бы придумать чего-нибудь поинтересней банальной пьянки. Например, спуститься в колодец и поискать Крысиного Пророка. Кречет вот искал, прошлым летом ещё — и не нашел. Капелла как-то сказала, что в мире всего должно быть поровну, для этого самого… для баланса. И если чудеса Многогранника не показывались взрослым, то Пророка, наверное, не положено было видеть детям. Это было бы справедливо. А так его история, конечно, не возымела никакого успеха — и это, как ни крути, тоже было справедливо. — И все? — разочарованно хмыкнул развалившийся в Хановом кресле Кожура. — Потрошитель и столичный доктор ходили за Театр и там через питие приятственность друг другу доставляли? А разговоров-то было. — Там не просто питие было, — ухватился за последнюю надежду Кречет, — а на брудершафт! В чем этот самый брудершафт заключался, он толком не знал, но слово было богатое и таинственное. Жаль, Потрошитель был остёр на ухо и посмотреть не дозволил. — И чего они — целовались? — внезапно оживилась рыжая Нинка. — Озверела, дура? — оскорбления на посиделках не приветствовались, так что нагрубил Кречет чисто от неожиданности. — Они ж мужики оба! Бакалавр вон женится скоро, только никак не может решить, на Каиновой дочке или на Еве этой. Женитьбу они точно обсуждали, просто Кречет толком не слушал — неинтересно ему было про женитьбу. — Сам дурак, — беззлобно ответила Нинка. — На брудершафт это когда пьют, а потом в конце целуются. В знак дружбы. — Вам бы, девкам, только про поцелуи, — проворчал Кречет. И немедленно решил, что никогда не будет пить твирин. С друзьями — точно не будет. — Я вам так скажу, ребзя, — Чешуя запустил руку под отворот рубашки и почесал голую грудь. — Бакалавр у себя в Столице, может, с мужиками и целуется, а вот Бурах-Потрошитель в жизни такого по доброй воле бы не совершил. Он панацеи изобретатель и целому Укладу Глава. Фонарь нам починил, который синему на стенке показывает… — И атамана нашего, когда он на себе чуму из Сырых Задворок принёс, — пискнул кто-то из малышей. — И атамана, — согласился Кожура и обвёл всех суровым взглядом. — В общем, про приезжего дохтура дозволяется говорить что угодно, а нашего городского вы своими подозрениями трогать не могите. Вопросы? Возражения? Возражений ни у кого не нашлось. А Кречет, сам того не подозревая ставший источником новой эпидемии, подумал, что в следующий раз ему обязательно повезёт. * Папа этим вечером пришел со смены пораньше, поэтому ужинали всей семьёй — он, мама, старший брат Колька, Бабушка-Не-При-Детях, ну и Сойка, конечно. На первое был любимый папин борщ, но тот почему-то не спешил браться за ложку. Хмурился, вздыхал, комкал салфетку, а потом и вовсе спросил: — Скажи, Оленька, а панацея чудодейственная у нас имеется? — Нет, — спокойно ответила мама. — Она же только от песчанки и помогает. Зачем место в шкафу занимать? Сойка была согласна — пила она эту панацею, гадость страшная. А вот папа почему-то расстроился еще больше. — Ну нет и нет. Я завтра в Больницу схожу, у них наверняка есть. — Бать, так а зачем нам эта панацея? — быстро спросил Колька. — Зараза-то ушла. — Ой ли? — покачал головой папа. — Говорят, оба наших врача вчера ночью на пустырь за Театром ходили. — И что? — слегка раздраженно спросила мама. Бессмысленных разговоров за столом она не любила. — Взрослые люди, где хотят, как и ходят. Или у нас пустырь под запретом теперь? — Не под запретом, конечно, — поспешно согласился папа. — Только вот колодец там имеется, заброшенный, песчанка, — он зачем-то оглянулся по сторонам и продолжил, понизив голос, — песчанка к нам из-под земли явилась, а теперь, значит, сразу два доктора в сумерках по пустырю шастают. Зачем бы, а? —Думаешь, опять началось? — мигом переменилась в лице мама. — Ведь снесли же проклятый Многогранник. Ты вот что, не завтра в Больницу иди, а прямо сейчас, может утром в колокола бить начнут. Чего смотришь, собирайся! И Сойка, у которой были свои планы на папу — показать принесенные из школы рисунки и похвалиться новым бантом, — впервые вмешалась во Взрослый Разговор. — Да не будет никакой болезни. Доктора не за этим туда ходили. — А зачем? — Колька посмотрел на нее, как на заговорившую супницу. — Приятственность другу другу доставляли, — важно ответила Сойка. Из рассказа Кречета в голове сохранилось только это. И что-то про Каинову дочку, но мама Каиных мама не любила еще больше, чем разговоры за столом. В оглушительной тишине пронзительно скрипнули ножки стула — это поднявшийся было папа рухнул обратно. Колька странно закашлялся, мама уронила ложку прямо в суп, даже Бабушка-Не-При-Детях заинтересованно подняла голову. — Машенька, милая, — голос у мамы стал какой-то странный, будто незнакомый. — Повтори, пожалуйста, что они делали? — Целовались! — выпалила Сойка и, вспомнив наказ Кожуры, быстро добавила. — То есть это столичный бакалавр целоваться хотел, а Потрошитель не хотел, нет, потому что он не такой. Воцарилась плотная тишина, лицо мамы вытянулось и стало каким-то задумчивым, папа почесал в затылке, протянул: «Дела». — Красивый мужик энтот столичный бакалавр, — с другого конца стола донеслось одобрительное шамканье. — Но в рай теперича не попадет. — Бабушка, Не При Детях, — мама нервно скомкала салфетку — Машенька, милая, ты доела? Иди к себе в комнату. А на пустырь тот больше не ходи, не надо. Ни в какую комнату Сойка, конечно, не пошла — притаилась у двери на кухни и вся превратилась в большое ухо. Все самое интересное начиналось после того, как мама говорила «иди в свою комнату». — Ничего себе новости на ночь глядя, — протянул Колька. Ему было почти семнадцать, и он имел право участвовать во Взрослых Разговорах. — Может, Бурах-Спаситель тому доктору денег должен, раз подписался на такое? — Что ты говоришь, Николай? — укоризненно спросил папа. — Какие деньги? — Большие, должно быть, раз он над собой такое позволяет, — ответил Колька. — В пандемию-то еда стоила так, что не подступиться, а бакалавр этот ушлый — вон, целый фонд организовал, чтобы жалование себе платить. А что с Потрошителя оплату натурой принимает — так они в Столице через одного такие. — Ты старших-то не осуждай, — перебила его Бабушка-Не-При-Детях. — Вот прадед твой, покойник, за два года до того, как матушку мою встретить на рыбоконсервном заводе трудился, а бригадиром у них был один молодой… — Бабушка! — резко ответила мама. — Не при детях! — При этом что ли дитятке? — фыркнула бабушка. — Так он вроде не из этих, вон, невеста имеется. Или передумал уже жениться? * Жениться Коля, вернее, без году Николай Алексеевич, конечно, не передумал. И невеста у него и правда имелась — белокурая Лизавета из Жильников, с которой Николай прямо сейчас пытался перейти от стадии прогулок за ручку вдоль Жилки к более решительным действиям. Ничего такого, чем наверняка занимались на пустыре местные доктора — Николая вполне устроил бы простой поцелуй, но Лизавета не позволяла и этого. Сегодня они как обычно дошли до моста, за которым тянулись серые громады заводских цехов, и Николай решил было испытать судьбу, но Лизавета в очередной раз вывернулась из его рук. Ее виноватый взгляд рассеял подступившую было к горлу досаду. — Тётка меня прибьет. У неё своя дочка третий год в девках сидит, вот она и злобится. — Лизонька, милая, да как же она узнает? — не стал наставить Николай. — Донесут, — коротко ответила Лизавета. — Знаешь, как местные языком чесать горазды? Да и Город у нас — одно название. В Сырых Застройках чихнут, с Площади Мост «будьте здоровы» кричат. — Вот еще, будут толстосумы с Каменного Двора нищукам из Застроек здоровья желать, — возразил Николай. — Ну тогда как обычно? Перейдем на ту сторону, обойдем вокруг Сгустка, а потом домой. Соборный колокол недавно пробил семь, а вернуться Лизавете следовало до восьми — это было еще одно требование тетки Анастасии, как будто от этого жених для ее собственной дочки отыскался бы быстрее. Лизавета задумчиво пригладила волосы и решительно взяла его под руку. — Знаешь что — пойдём на пустырь, где колодец? Там, так и быть, — дозволю. — Нельзя в Театр, — погрустнел воспаривший было духом Николай. — Дело к вечеру, там уже, поди, другие целуются. Бакалавра, а вместе с ним и Потрошителя опять видели у пустыря вместе — видать, у последнего и правда имелся долг. — Кто? — нахмурившись, Лизавета отпустила его ладонь. — Передумать, что ли, успел? Так и скажи. Я, Коль, нерешительных не люблю. Николай подавил тяжелый вздох — пойди разбери этих женщин — и нехотя ответил: — Столичный доктор с нашим гаруспиком. — Неужели целуются? — с жадным, несвойственным ей любопытством спросила Лиза. — Ты прям своими глазами видел? То есть мне, конечно, не интересно, но рассказывай, рассказывай дальше. Николай, в детстве мечтавший о военной карьере, расправил плечи. Он чувствовал себя отважным разведчиком, вернувшимся из стана неприятеля с чрезвычайно важными новостями. Расписываться в том, что он ни черта не знает и уж точно ничего не видел, было откровенно стыдно. — Рассказывать не стану — неловко как-то, — расплывчато ответил он. — Они ж взрослые люди, не только целоваться умеют. Но я человек порядочный, с намерениями. И до свадьбы этих глупостей себе не позволю. — Врёшь! — сжала его руку Лизавета. — Да чтоб мне песчанкой заболеть, — мотнул головой Колька. — Вот зимой пойду на завод и начну копить на свадьбу. — Про бакалавра с гаруспиком врёшь, — повысила голос недовольная его непонятливостью Лиза. — Неужели они прям друг друга? Даже без женщины? — А то, — Николай себя сплетником не считал, и напраслину на порядочных людей точно возводить бы не стал, но весь Маша видела, или кто-то из её компании, видел, а значит, было! — Так на пустыре колодец есть, деревянной крышкой накрытый, так вот они прямо на ней… — Ой всё, — Лизавета демонстративно зажала уши. — Я этих мерзостей слышать не желаю. Николай послушно замолчал, и почетный круг вокруг Сгустка они сделали в полном молчании. Уже у скверно покрашенной, хорошо знакомой Николаю калитки Лизавета вдруг поцеловала его еще раз, правда, в щёку, и как бы невзначай спросила: — А бакалавр потрошителя или потрошитель бакалавра? * Темный Горхон величественно нёс свои волны на юг. Собрание Клуба Ценителей Твирина планировалось перенести в городской парк по причине скверной погоды, но оттуда их погнали дружинники, и Ёрш, который был основателем и номинальным главой, решил, что дующий с реки холодный ветер не должен вставать между достойными людьми и их планами на этот чудесный вечер. Пескарь откупорил бутылку, понюхал горлышко и довольно крякнул. Не твирин Стаматина, но тоже хороший напиток. — Так вот, господа, о Канте, — Нож расстелил на земле оставленную кем-то на лавочке газету. — С одной стороны, идея о том, что вечный мир может быть обеспечен посредством всеобщей демократии и международного сотрудничества, и что, возможно, это станет кульминационным этапом мировой истории, кажется мне весьма занимательной… — Да вы, как я погляжу, бунтарь, — Стопка успел угоститься где-то еще с утра и по этой причине пребывал в более благостном настроении, чем обычно. — В разумных пределах, — скромно согласился Нож. — Однако фундаментальная, так сказать, идея, на которой зиждется его философия, мне не близка. — Что за идея? — подал голос сосредоточенно чистивший сушёную воблу Ёрш. — Рискую упасть в ваших глазах, друзья, но я не одолел даже «Основы метафизики нравственности». Тяжёлая книга, завяз уже на сотой странице. —- Позвольте, я процитирую, — кивнул Нож. — «Мы никогда не сможем познать мир таким, какой он есть на самом деле. Всё, что мы видим, слышим и чувствуем — это лишь наше представление о реальности, но не сама реальность». Нюхач ловко разлил твирин по стопкам. — Так, по-вашему, слухи о том, что у наших эскулапов прямо за храмом Мельпомены случилось страстное соитие — вроде бы даже по сомнительному согласию — есть суть порождение коллективного разума? — Только одно? — уточнил Стопка. — Я слышал они, так сказать, осчастливили друг друга поочерёдно. Кстати, это разве не тот пустырь, на котором, согласно верованиям некоторых экзальтированных дам, которых я не стал бы называть поимённо, обитает создание, именуемое Крысиным Пророком? Любопытно, как он отнёсся к подобному экспириенсу, не показался ли, чтобы лично выразить свое негодование? Пескарь неопределенно дернул подбородком. Про докторов, которые занимались на пустыре тем, чем порядочные люди занимаются дома под одеялом, он слышал от лавочницы, та от мужа, тот от коллеги по консервному цеху, а дальше концы терялись. Отыскать первоисточник не представлялось возможным. Про Пророка и его участие в процессе Пескарь не слышал вовсе, но чего только не бывает под этими звёздами, в этом смешном, безумном мире. — Я знаю только то, что ничего не знаю. — он приглашающе поднял рюмку. — Ну, друзья, за Сократа. * В курилке консервного завода, как всегда, было накурено хоть топор вешай. Гвоздь достал папиросу и чиркнул спичкой. — Мужики, а вы слышали? — протянул он, с наслаждением впустив в горло едкий дым. — Дохтур столичный чего творит. Хотя мне его рожа лощёная всегда подозрительна была. — Ты в каком овраге-то спал последнюю неделю? — кривая ухмылка Чечевицы, как всегда, просила кулака — Уже весь Город в курсе, что Потрошитель ему бешеные деньги должен, уже и дом отцовский заложил и лабораторию, в которой кашеварит, а всё не хватает. Вот и расплачивается чем богат. — Чего-то не так с этой Марией, — сплюнул на пол Янтарь. — Ладная ведь девка, всё при ней, а мужики от неё на пустырь гуляют. — А она-то тут при чем? — опешил Гвоздь, потрясённый тем, с какой скоростью в разговор ворвалась Каинова дочка. — Так у них свадьба скоро, — прояснил его Янтарь. — Недаром она второй месяц на людях не появляется — небось рожать по осени. — Ты меня не путай, — рассердился Гвоздь, — не с Каиной у него свадьба, а с Евой-куртизанкой. Некоторое время они курили молча, каждый в своих мыслях. — А всё-таки этот бакалавр мужик прохаванный, — с уважением сказал Янтарь, когда его папироса дотлела до фильтра. — Ева эта, или как её там, баба нервная, к полётам с Собора склонная. Женится, а через месяц, глядишь, и сядет в Омуте полноценным хозяином. Потом Каиново добро к рукам приберёт. А Гаруспик… не знаю, зачем он ему понадобился, тот Гаруспик, а только он с него с живого теперича не слезет. — Дела, конечно, — покачал головой Чечевица, — мне бы такую мужскую силу, как у того дохтура, раз он опосля двух баб на пустырь с дымящейся шишкой бегает — я б её на Потрошителя не тратил. А уж на крысу тем более. — На какую крысу? — нахмурился Янтарь. — Почему не знаю? — Потому что слушать надо, что уважаемые люди говорят, — припечатал Чечевица. — Бакалавр этот не простой содомит, а какой-то особенный. Он самого Крысиного Пророка из колодца добыл и смотреть заставил. У меня, говорит, по-другому не получается. — Правда, что ли? — Увидишь бакалавра — спроси, — великодушно разрешил Чечевица. — Больно надо, — Янтарь нервно почесал шею. — Ты б меня ещё к Потрошителю спрашивать отправил. — Ладно, хорош лясы чесать, — Гвоздь сунул в карман мятую пачку. — Бригадир ругается, когда по трое собираемся. * Тётка Анастасия придирчиво осмотрела каждое яблоко — в прошлый раз лавочник из Крысиного Тупика всучил ей аж целых два битых — и положила пакет на весы. — А вы слышали? — новая продавщица работала здесь без году неделя, но уже завела дружеские отношения со всеми покупателями, а в особенности с покупательницами. — Столичный доктор уже не только девок портит, к мужикам подбирается. — Не до сплетен мне, — нахмурилась тётка Анастасия. Приезжий бакалавр — серьезный, немногословный, а главное, холостой, — был ей по душе, в отличие от заполнивших улочки Города слухах, в которых фигурировали Бурах-потрошитель, многомиллионные долги и с некоторых пор почему-то крысы. — До сих пор не верится, чтобы уважаемый человек, целый доктор, такие непотребства творил, — вздохнули у нее за спиной. — И вежливый, главное, такой, здоровается всегда. — Да все они не такие, — посетовала новая продавщица, пробивая яблоки. — А самые не такие — самые такие. * «А вы слышали?» История пропитывала Город, как капли невовремя начавшегося дождя — вывешенное сушиться одеяло. «А вы слышали?» Слухи захватывали квартал за кварталом, как Песчаная Язва, наслаиваясь друг на друга. «А вы слышали?» Удивительные подробности гуляли от ушей к ушам, с каждым разом становясь всё удивительнее. «А вы слышали?» «А вы слышали?» «А вы слышали?» * Ранним утром Даниил открыл дверь на деликатный стук и немедленно проснулся, обнаружив на пороге младшего Каина. Вернее, среднего, младшим всё-таки считался Хан, а в Омут заявился его отец. Провожая Виктора в гостиную, Даниил мысленно перебирал в голове сценарии, самый оптимистичный из которых включал в себя явление ветхозаветных ангелов. Заставить кого-то из Каиных покинуть свои покои и лично преодолеть те двести метров, что отделяли Горны от Омута, мог только библейский апокалипсис или что-то похуже. — Чаю? — предложил Даниил, пока незваный и неожиданный гость располагался в глубоком кресле, — и немедленно осознал глубину своей ошибки. Чая не было. Не было примерно ничего, кроме пары бутылок с водой и банки консервированных овощей — вчера Даниил опять заработался так, что вышел из Больницы прямиком в сумерки. Лавка в Сердечнике еще работала, но женщина за прилавком — обычно приветливая — в этот раз как-то странно глянула на Даниила и сказала, что у нее кончилось всё и сразу. Даниил красноречиво посмотрел на ломившиеся от продуктов полки — после снятия блокады в Город наконец стали возить нормальную еду, — отмахнулся от неприятных воспоминаний, вежливо попрощался и ушел. Сил и настроения устраивать скандал не было абсолютно. — Благодарю, — Виктор нервно сплёл длинные пальцы. — Но я знаю, что вы человек занятой, и не отниму у вас много времени. Бакалавр, помнится, ранее я предлагал вам рассмотреть возможность жениться на моей дочери. — Да. Но не больше двадцати раз, — вежливо ответил Даниил, мысленно поднимая забрало. Он действительно считал Марию взбалмошной и капризной девицей, которую давно следовало спустить с небес на землю, но все равно не хотел обижать её откровенным отказом. Однако всё шло именно к этому, намёков Каины не понимали. — Увы, боюсь, мне придётся отклонить ваше предложение. — С глубочайшим сожалением вынужден сообщить вам, что этот брак не может состояться, — почти одновременно с ним сказал Виктор. — Что? — Что? Даниил спохватился первым и изобразил приличествующее моменту огорчение. — В самом деле? Что ж, желаю ей как можно быстрее встретить достойного человека. — Почтенный бакалавр, — глубоко вздохнул чересчур пристально изучающий чайный сервиз Евы Виктор. — Хочу вас уверить, что, несмотря на все эти нелепые слухи, таковым я и мой брат считали и будем считать вас. Но, сами понимаете, среди правящих семей приняты династические браки, наш с Ниной союз, увы, лишь исключение, которое подтверждает правило. — Вы не обязаны ничего мне объяснять, — уверил его Даниил. Слова о нелепых слухах пронеслись транзитом через сознание — о нем судачили в Столице, наверняка судачат и здесь. Ничего нового. — Тогда, пожалуй, пойду. Нет, нет, провожать не стоит. Примерно через час Омут покинул и сам Даниил. Совершив набег на кладовку, он обнаружил, что закончились даже консервы. А очередь покупать продукты все равно была его. В Седле его ждала еще одна неожиданная встреча. — Привет, ойнон, — приветливо помахал ему сумкой Бурах. — Гуляешь? — Доброе утро, — улыбнулся Даниил. — Вот, вышел за покупками, а то в кладовке мыши вешаются. — И я за покупками, — обрадовался Бурах, — сладостей детям купить и ещё спички, не сказать, что в доме их совсем нет, но имеется, чтоб ты понимал, один нюанс. Пойдем вместе? — С превеликим удовольствием, — согласился Даниил. С Бурахом было хорошо и поговорить, и помолчать. И хотя они по-прежнему могли сцепиться в любой момент, в его присутствии Даниилу было удивительно спокойно. Бурах, видимо, ощущал то же самое, поэтому их вечерние прогулки до пустыря и обратно стали не такими уж редкими. В бакалеи у Больницы, где Даниил обычно покупал кофе и свежий хлеб, всегда было многолюдно и шумно: газеты привозили только из столицы, поэтому жители использовали любую возможность, чтобы обменяться последними новостями и сплетнями. Но сегодня появление Даниила погасило все звуки. По очереди они двигались в тяжёлой, гнетущей тишине. Когда они с Бурахом выложили свои покупки на прилавок, последний мрачно похлопал себя по карманам и протянул: — Вот дела. Кошелёк дома забыл. Голубка, а отложи-ка мне … — Не занимайтесь ерундой, — Даниил вытащил портмоне. — Позже сочтёмся. Тишина, казалось, стала ещё пронзительней, а почему-то покрасневшая Голубка придвинула к Бураху его покупки со словами: — Забирай, спаситель наш. Тебе сегодня бесплатно. — С чего это? — смущенно проворчал было тот, но Даниил наступил ему на ногу. Как минимум один сын Голубки точно пил панацею, и лишать эту явно добрую женщину возможности сказать «спасибо» явно не стоило. — Тут не хватает, — с каменным лицом сказала добрая женщина, пересчитав протянутые им купюры. — Но позвольте, — Даниил пробежал глазами по ценникам. С чем с чем, а с математикой у него всегда был полный порядок. — У меня как в аптеке — всё точно. — Не знаю как в аптеке, а в моей бакалее для вас цена особенная, — отрезала Горлица. — И как только не совестно? Даниил первым делом проверил, не разошлась ли ширинка на новых вельветовых брюках, обернулся, чтобы убедиться, что он не нанёс в лавку грязи на подошвах новых ботинок, и только потом спросил: — А в чём, собственно, заключаются ваши претензии? — А то сам не знаешь, — скривила губы она. — Театрал! Даниил всегда считал себя порядочным покупателем. Он не возмущался неадекватно высокими ценами, отсутствием контрольных весов и длинными очередями, вытирал ноги о коврик и по возможности всегда опускал монету-другую в стеклянную банку с приклеенной на ней бумажкой «На отпуск в Столице». И сейчас в нём вскипел праведный гнев и даже бурахово: «Попустись, ойнон, раскидаем потом на двоих» — не особо помогло ситуации. — Я взрослый человек и провожу свободное время как считаю нужным, — холодно ответил он. — Непонятно только, чем это мешает лично вам? Или я занимаю ваше место? Театр он любил, но походы в местный храм Мельпомены, как и во время пандемии, были скорее обязаловкой. Увы, Даниил совсем не знал, чем заполнить свободные от дежурств вечера. Близких друзей, кроме вечно пропадающего в Бойнях Бураха, у него не было, глушить горькую в «Разбитом сердце» не хотелось совершенно — он хорошо знал, куда может привести эта дорога, а заказанные в Столице книги должны были прибыть только через две недели. — В том, что тебя дети видят, бесстыдник! — сказала какая-то женщина в очереди. — А! — развернулся Даниил. — То есть вы клеймите меня за то, что я на личном примере показываю подрастающему поколению, каким должен быть культурный досуг? Лазить по аварийным лестницам и участвовать в местных увеселениях с крысами гораздо полезнее для юных умов, не так ли? На плечо опустилась тяжелая рука. — Ты, столица, человек уважаемый, а за языком-то следи. — с суровым лицом посоветовал незнакомый рабочий. — А то мужики тут простые — отметелят, да в Горхон поплавать спустят, хорошо если не оторвут чего. Даниил закатил глаза. Деревня. Бескультурье. * — Значится так, — Артемий еще раз пробежался по списку. — «Яс» — тринадцать бутылок, «Мэдрэл» — двадцать четыре бутылки и «Зурха» сорок штук. Понял, сварю к завтраму. — Так быстро? — сидевший напротив Данковский выглядел приятно удивлённым. — А то, — гордо ответил Артемий. — Новый алембик зверь машина, понятно за что такие бешеные тыщи. Да и руки у меня… не для скуки, так сказать. Спасибо, ойнон. Данковский покачал головой и почему-то слегка отвёл взгляд: — За руки благодарите себя, а за алембик Ольгимского. Которому я уже на два дня просрочил отчёт о расходовании бюджетных средств за третий квартал. Кстати, Бурах, могу я попросить вас о любезности? Мне нужно, чтобы меня не беспокоили хотя бы до полудня. Тогда есть шанс, что я закрою хотя бы эту задачу. — Не вопрос, ойнон, — Артемий понимающе кивнул и слегка приоткрыл дверь, хотя слышимость в старом здании и без того была отличная. — Давай пошумим. Данковский прочистил горло: — Между прочим, Бурах, а чем вы тут заняты целыми днями? — начал он сразу с повышенного тона. — Статья о преимуществах степной медицины с внесёнными правками должна была лежать у меня на столе еще вчера! У меня что-то со зрением, или у вас что-то с ответственностью? — Может, тебе ещё фотокарточки твари, из степи приходящей, на стол положить?--- охотно вспылил в ответ Артемий. Признаться, он скучал по их пандемийным перебранкам. Клара как-то сказала, что из них с бакалавром вышла бы отличная семейная пара. — Так ты не стесняйся, я сбегаю, это ведь только главврач у нас занят-занят-занят, у хирурга при городской больнице других задач нет! Данковский закатил глаза по самые брови: — От этих фотокарточек мало что зависит, кроме подтверждения Спичкиной теории, что эта тварь вообще существует. А от статьи зависит, получим ли мы в следующем году грант! — Да будь ты человеком, — Артемий уже почти забыл, что участвует в спектакле. — Пятый раз уже возвращаешь всю исчерканную, я уже забыл, как дети выглядят. Я что, до самой смерти буду любиться с твоими правками? Данковский тяжело навалился на стол — кажется, он тоже забыл, что этот скандал постановочный. Впрочем, от статьи, вернее от того, допустят ли ее до публикации, действительно зависел грант и грант немаленький. Артемий все понимал, только вот время, время… почему его всегда так мало? — Любиться вы будете, пока я не скажу, что хватит, — рявкнул Данковский. — Если до смерти — значит до смерти. А сейчас свободны! Артемий вылетел в коридор, шарахнув дверью так, что с потолка посыпалась побелка. На него в оцеплении, как заяц, увидевший степную лисицу, смотрела Дора Фейгель, державшая под руку пожилую укладскую женщину. В блёклых глазах последней тоже плескалось сочувствие вперемешку с негодованием. Все-таки Артемий был ничего себе актёр, что бы там ни говорил Бессмертник про его интеллект и творческие способности. — Наш-то лютует с утра, — отчитался он, состроив максимально страдальческое лицо. — Еле ноги унес. Ты там нашим передай, чтобы до обеда начальство не трогали, а то видишь как — не с той ноги встало. Я-то знаю, о чём говорю! Посчитав свой долг исполненным, Артемий, посвистывая, направился в подвал — к тинктурам. Взгляд старухи провожал его до самой лестницы. * Из Больницы Артемий вышел ближе к вечеру. Новый алембик превзошел его ожидания — вместо десяти тинктур в час он выдавал четырнадцать, и это его ещё не включали на полную мощность. Старый, отцовский, можно было со спокойной душой передать во владение Спичке — пусть набивает руку. На улице его обогнала рыжая Нинка. — Бурах, а Бурах, — прокричала она, обернувшись. — А за Театром черемуха цветёт — приходи туда целоваться! — С тобой, что ли? — добродушно усмехнулся Артемий. — Пока у тебя целовалка отрастет, я уже дедом буду. — А тебе прям не с кем? — Судя по снисходительному взгляду Нинки, дедом она его считала уже сейчас. — Бедный ты, бедный. Дома его ждал сюрприз. В гостиной сидел пожилой степняк. Время от времени он поглядывал на заведённый граммофон и чертил в воздухе защитные знаки. — Сайн байна, хатангер, — слегка настороженно ответил Артемий. Укладские никогда бы не пришли бы в его городской дом без причины. — Здоров ли твой скот? — Да все живы-здоровы, хвала матери Бодхо, — старик торопливо встал и церемонно поклонился. — Я, аба, вопрос тебе задать пришел. От нас от всех. Велик ли твой долг перед могоем? Ты не серчай на нас. Не из праздного интереса спрашиваем. Артемий закрыл лицо ладонью. Надо же, он совсем забыл рассчитаться с Даниилом за бакалейные дела. Сумма была небольшая, пустяк, а не сумма. Но он привык аккуратно относится к долгам. И как только об этом узнали в народе? И правда говорят, что у Уклада один разум? Шудхэр! Статья! — Спасибо, что напомнил, хатангер, — тяжело вздохнул Артемий. — Велик, ох велик. Боос Туроху в пасть не влезет. — Аба, — голос старика дрогнул. — Мы же тебе дети. Дозволь, мы за тебя расплатимся, окажи великую милость. Денег городских у них не водится, но быка доброго привести можем, крышу починить, амбар построить. Если же твой могой только одну плату признает, то это тоже можно. Мужики жребий тянуть согласные. — Щедрые вы, конечно, за коробок спичек и пакет пряников целого быка даете, — похвалил его Артемий. — Иди с миром, хатангер, я уж как-нибудь сам. Мой долг — мне и отдавать. * Даниил выбрался на железнодорожную насыпь — с некоторых пор отовариваться он предпочитал в нелегальной лавке на складах — да, ценник там был повыше, зато хозяин не строил козью морду и не задавал непонятные вопросы про Театр. Он любил деньги независимо от того, чья рука их протягивала. Даниил такой подход бесконечно одобрял. На подходе к мосту через Жилку его взяли в оборот. — На обмен ничего не будет, — предупредил Даниил, только завидев несущегося к нему во весь укладского мальчишку. Хотя с такими ценами, как в лавке, впору было вспомнить недобрые старые времена и отправиться на обход помоек, чтобы добытое потом обменять на рыбу и яйца. — Дяденька бакалавр, дяденька бакалавр, — зачастил мальчишка, вцепившись в его руках. — Идите скорее, там Пень на нож налетел. Даниил чудом не выронил саквояж. — Как на нож? Детей в Городе не трогали даже те немногочисленные отморозки, которые все еще резали по ночам случайных прохожих. — Не знаем, напал на него кто-то у Вороньего Камня, — объяснил мальчишка уже на ходу. — Мы в больницу тащить не стали, Потрошителя хотели звать, а его в Берлоге и нету. — Это правильно, — похвалил его Даниил. — Никогда не трогайте раненого. А вот у Вороньего Камня никого не оказалось ни Пня, ни его товарищей, ни даже следов крови или примятой травы. Даниил медленно обернулся на безмятежно улыбающегося мальчишку и спросил: — И где твой раненый? А ведь казалось бы знакомство с Лилич должно было научить его доверять людям чуть меньше, но увы. — Ушёл, наверное, — пожал плечами мальчишка и добавил. — И ты уходи. На затылок обрушился удар, и мир на какое-то время прекратил свое существование. * Его куда-то волокли по степи, самым варварским образом заломив руки за спину. Куда — Даниил мог только догадываться — обзору изрядно препятствовал наброшенный на голову пыльный мешок. Чем он ухитрился так насолить детям? Нет, не так — чем он ухитрился так насолить всему городу, учитывая, что волок его явно не ребёнок, да и голоса, едва различимые через мешковину, принадлежали взрослым. Неприветливые лица торговцев, странные взгляды, которые Даниил порой ловил на себя в больнице, а иногда и на улицах Города, угрозу рабочего скинуть его в реку — все вдруг приобрело какое-то зловещее значение. Видимо, его истории и правда суждено было закончиться в воде — Даниил осознал это, когда его нос уловил густой, затхлый запах. Гниль растений, металлический привкус железа в воздухе. Он дышал — и каждый вдох был как погружение в чужую, влажную жизнь. Под ногами чавкало. Хлюп. Хлюп. Каждый шаг давался с усилием, будто земля не хотела отпускать. Пару раз его грубо толкнули вперёд — и лицо окунулось во что‑то холодное, вязкое. Вода. Болотная. С привкусом тины, с запахом разлагающихся растений. Он рванулся, но чужие руки держали крепко. В уши ввинтилось кваканье, то басовитое, то пронзительное, как будто хор невидимых существ отсчитывал последние минуты. Его толкнули снова. Он упал на колени. Кто‑то хрипло рассмеялся и что-то произнес. Даниил не ответил. Слушал. Слушал, как плещет вода — то тут, то там, будто кто‑то невидимый проверяет глубину. Звуки умирали в дышащей, вязкой тишине. И вдруг влажный воздух разорвал резкий, сухой треск. Это был выстрел, за который последовал топот множества ног. Кто-то упал, непонятно выругался, снова побежал. Даниила рывком вытащили на берег, сдернули мешок, пощелкали пальцами перед носом. Взгляд уцепился за знакомые перстни, которые Стаматин старший таскал еще в студенчестве. — Андрей? — Уж не апостол Пётр, — тот задумчиво погладил ружье по гладкому дулу. — Иду я, значит, по степи, и наблюдаю, как Уклад физкультурой на свежем воздухе занимается. Твоя удача, что я к менялам без дробовика не хожу. Злые до сих пор, что мы тогда подумали, что Еву тоже они и всех на той стоянке положили. — Уклад? — переспросил Даниил. Дыхания хватило только на это. Вот почему он не разбирал, о чем говорили похитители. На степном языке он знал только два слова, оба на «о»: «ойнон» и еще «ойлгоноб». Первое означало «мудрый человек, не знающий Линии», а второй вроде бы «понимаю». Даниил по-прежнему не понимал ни черта, кроме того, что Уклад почему-то пытался его убить. Он аккуратно коснулся затылка. Крови не было. Любой степняк мог легко проломить ему череп, но почему-то не сделал этого. — Идти можешь? — Андрей поднялся первым, опираясь на дробовик как на костыль. — Могу, — после недолгих размышлений ответил Даниил и, усмехнувшись, добавил, — но только с тобой в обнимку. А то голова кружится. — Главное чтобы твой мужик меня на лоскуты не порезал, — добродушно хмыкнул Андрей и протянул ладонь, за которую Даниил благодарно уцепился. — Да ты сам кого хочешь… Подожди, какой мужик? * — Кто? Артемий мрачно скрестил руки на груди. Укладские стояли перед ним как сбежавшие с уроков дети перед Форелькой — и молчали. — Кто? — неторопливо повторил он и нахмурился. — Будете молчать — всех в виноватые запишу. Тот самый степняк, что волок Данковского к болоту — видевший всю расправу издалека Лодырь описал его внешность довольно подробно — сделал шаг вперёд и бухнулся ему в ноги. — А всех и записывай, отец, — звучавший в его голосе вызов никак не вязался с покорно склоненной головой. — Только нет нашей мочи терпеть, как этот змий тебя таким терзаниям подвергает, что при женщинах и не скажешь. Старый Шамиль говорил, ты от помощи нашей отказался, только глаза прикрыл от стыда великого. — Сказали бы сразу, что статью за меня поправите — может, и не отказал бы, — ответил Артемий. — Встань, хатангер, будет землю подметать. Встань и дальше продолжай. За что доктора нашего, бакалавра учёного, Властями посланного, медициной всех обеспечившего, лютой смерти предать хотели? За язык поганый? Понимаю. Но осудить обязан! — Никто его убивать не хотел, — плавно выпустила вперед та женщина из Больницы, — Или мы звери? Думали, подышит водицей, да поумнеет немного. — Почтенная, да он и без того умный в ущерб себе, — вздохнул Артемий. — Ты мне другое скажи — с чего это вы вопросом его интеллекта озаботились, да еще и почти всем Шехэном? Почтенная попыталась объяснить. Артемий попытался понять.   * — Нет, ты мне скажи, как вы крысу то смогли? — Андрей собственноручно свинтил крышку с новой бутылки. Из-за соседних столиков на их компанию уже поглядывали — не каждый день владелец «Разбитого сердца» пил со своими посетителями. В том, что эта безобидная ситуация уже к утру обрастет самыми невероятными подробностями, Артемий не сомневался. С другой стороны — он вполне мог разложить Данковского прямо здесь на столе — и едва ли сделал бы хуже. Разве что закрыл бы вопрос с мифическим долгом. Правки к статье, впрочем, так и висели над ним дамокловым мечом. — Что за крыса? — Даниил многозначительно качнул полупустым стаканом. — Тебе виднее, — многозначительно кивнул Андрей. — Это ж вы с Потрошителем на прошлой неделе спустились в колодец, что за Театром, да Крысиного Пророка оприходовали. Мое почтение, — он изобразил поклон, опасно накренился, но так и не свалился со стула — к великому сожалению Артемия. — Оприходовали? — поперхнулся твирином он. — Да он с мой локоть размером! Каким макаром? — Вот и нам интересно! Расскажешь — следующая бутылка за счет заведения! — Я тебе эту бутылку знаешь куда… — Вот, — Андрей с торжествующим видом повернулся к брату. — Что и требовалось доказать, Петь! А то развёл вчера: «Бурах, конечно, Потрошитель, но не извращенец». — То есть моя кандидатура у вас не вызывала сомнения с самого начала? — напомнил о себе Данковский. — Я там вроде как отметился третьим. Андрей обновил его стакан. — Дань, или ты снимаешь свой вопрос, или я прямо сейчас начинаю вспоминать, сколько раз, при каких обстоятельствах и в какой позе ты отметился третьим. Данковский расстегнул пару пуговиц на жилете и откинулся на спинку диванчика. — Итак, вы, Бурах, я и Крысиный Пророк, — его взгляд и голос были совершенно спокойными, даже умиротворенными, но Артемий понимал, что это спокойствие человека, осознавшего, что ему совершенно некуда деться из горящего дома. Понимал, потому что ощущал примерно то же самое. — Какие, однако, у местного населения причудливые эротические фантазии. — Лавр говорит, кто про что толкует, — Петр кивнул на стройку, где меланхоличный бармен пересчитывал полученную от заводского мелочь. — Кто «Пророк смотрел», кто — «Пророк участвовал», кто «потрошитель бакалавру миллион должен, а тот только натурой берет». — Это хорошо, — Даниил поднял стакан, и мелькнувшая на лице слегка сумасшедшая улыбка только дополнила образ человека в горящем доме, так внезапно возникший в голове Артемия. — Это очень хорошо. Миллион мне пригодится. Сделаю фальшивый паспорт и уеду в Австралию. Вас, Бурах, так и быть, возьму с тобой. — Спасибо за доброту твою, ойнон, — Артемий взял бутылку, сделал два глотка прямо из горла и церемонно чокнулся, сначала с братьями, потом с Данковским. — Прям за душу взял. — Ты ему лучше за другое возьми, — Андрей похлопал по плечу и поднялся из-за стола. — Знаете, есть такая хорошая поговорка: «Лучше грешным быть, чем грешным слыть». Ну бывайте, крысолюбы. На улице было темно. Закрепленный над дверью фонарь бросал на мостовую неровные пятна света. С реки доносились тоскливые крики чаек. — А давай я тебя, ойнон, до дома провожу, — предложил Артемий, когда они двинулись вдоль скучно освещенной улицы. — А то ты чего-то тёплый. — Можно подумать, вы не тёплый, — с сомнением посмотрел на него Данковский. — Учитывая, количество выпитого, я бы даже сказал — горячий. — Ну, тогда ты меня проводи, — хмыкнул Артемий. — Для хорошего человека лишняя кровать всегда найдется. В кое-какие веки займемся этим за закрытыми дверями, как приличные люди. Данковский в ответ остро глянул из-под чёлки и приподнял ворот плаща: — Знаете, что примечательно? — рассуждал он, когда они зашагали в сторону Дубильщиков. — С самых первых дней в вашем замечательном Городе я мародёрствовал, раздавал детям колюще-режущие предметы и опасные бритвы, а потом и патроны с карабинами, ходил в кабак как на работу, шантажировал Горбуна, дрался с дружинниками на кладбище, украл карабины у армии, и моя репутация была идеальной. Но стоило один раз выпить в неположенном месте… — Не печалься, ойнон. Есть у меня одна задумка. Подставляй-ка свой ридикюль. Артемий чувствовал себя виноватым. В конце концов, это была его идея — пойти распивать на пустырь, а не в степь. Именно это чувство вины сегодня утром заставило его собрать все надоевшие Мишке игрушки и навестить все места с детскими схронами — от Мыса Хозяев до задворков Дворца Двудушников. Орехи, иглы, каштаны, изюм, стеклянные шары, бритвы, патроны, пуговицы и даже один порошочек — все это посыпалось в саквояж Данковского. — Завтра прямо перед сменой иди на площадку, что в Сердечниках, можно и на другие, если чего останется, но начни с неё, — велел он. — И там меняйся с каждым ребёнком, которого встретишь. — На что? — уважительно Данковский взвесил в руке изрядно потяжелевший саквояж. — На ерунду какую-нибудь, чем дешевле, тем лучше, — посоветовал Артемий. — Совсем ничего не брать тоже нехорошо, потому что традиции обмена есть традиции обмена. Но твоя выгода в другом — отдать больше, чем получить. А дальше людская молва всё сделает за себя. — Серьезно? — изогнул бровь Данковский. — Торговцы перестанут гнать меня из лавок, потому что вместо одной пуговицы я дал две? — Именно. Оно именно так и работает. Смотри, — Артемий поманил к себе малышку в переднике, так удачно семенившую мимо. — Эй, а что у тебя в кармашках, крошка? Давай меняться. У дяди бакалавра много чего интересного есть. Девочка ответила светлым ясным взглядом, улыбнулась и застенчиво спросила: — Дяденька Бурах, а вы зачем с крысой согрешили? — Вот ведь же, — посетовал Артемий, когда крошечная фигурка скрылась за углом. — Она хоть смысл этого слова понимает? — Очень надеюсь что нет, — Даниил прислонился к фонарному столбу. Его плечи тряслись от беззвучного смеха. — И все же, Бурах, зачем вы согрешили с крысой? Артемий взял его за плечи и требовательно заглянул в лицо: — А ты, ойнон, зачем с крысой согрешил? Да ещё и в моей компании? — Я вам, Бурах, ответственно заявляю, — Данковский не отбросил его руки, но посмотрел со всей суровостью слегка пьяного человека, — основатель Танатики, бакалавр медицинских наук и особо опасный политический преступник и пророк утопистов Даниил Данковский не грешил и не собирается грешить с крысой! И вопрос, который Артемий планировал задать еще на пустыре, пока тот мальчишка не спугнул нужное настроение, всегда лёг на язык, пусть и несколько в другой форме. — А со мной? На щеках Данковского лежала тень от ресниц. Артемий почему-то не обращал внимания, какие они густые и длинные. Ни у одной из его знакомых женщин не было таких ресниц. — А с вами бы попробовал. Его дыхание пахло твирином, сигаретами и почему-то корицей. Артемий разорвал поцелуй, только когда ему всерьёз перестало хватать воздуха. — Ну что — по сигарете и на пустырь? — Нет. По сигарете — и к вам, — серьёзно ответил Даниил и поцеловал его ещё раз.