Револьверы, динамит и немного немецкого

Город Санта-Фе встретил её пылью, шумом и жаром, который к вечеру не ушёл, а просто осел ниже, ближе к земле, к людям и стенам домов. После пустой дороги, где часами менялось только небо, это место навалилось сразу всем: голосами, запахами, движением и чужими лицами. Лана въехала в город под закат, когда солнце уже клонилось ниже, но земля всё ещё дышала накопленным за день теплом, и даже лошадь шла раздражённо, будто была сыта этой дорогой по горло. Полгода пути сделали своё дело. Пыль въелась во всё, что только можно, и иногда ей казалось, что если сейчас разрезать рукав ножом, оттуда посыплется вся эта проклятая дорога. Последние недели она почти нигде не задерживалась дольше, чем было нужно: работа, ночлег, еда, снова работа. Всё давно смешалось в одну длинную полосу, в которой менялось только небо над головой. И всё же Санта-Фе сразу ощущался иначе. На улице толкались повозки, колёса вязли в пыли и камнях, лошади фыркали и мотали головами, дёргая поводья. Мексиканки в ярких юбках спорили у лавки, перебивая друг друга так быстро, что слова сливались в один непрерывный поток, кто-то перегонял мулов через дорогу, лениво покрикивая, и те шли не спеша, занимая половину улицы. Мальчишка с корзиной апельсинов проскочил прямо под носом у её лошади, даже не подумав извиниться, только оглянулся на ходу, проверяя, не прилетит ли ему вслед что-нибудь тяжёлое. Из открытых дверей салунов тянуло всевозможными запахами, которые держатся в носу до самой ночи и потом ещё долго не отпускают. У входа в один из них двое уже спорили так, что драка казалась неизбежной. Рядом кто-то чистил нож прямо на пороге, не обращая внимания ни на что вокруг. В кузнице через улицу били молотом по железу с одинаковым глухим звоном, от которого звук отскакивал от стен и возвращался обратно. Где-то лаяли собаки, срываясь на визг, за ними кто-то крикнул, чтобы заткнулись. С другой стороны площади доносилась музыка. Пыль висела в воздухе, цепляясь и за одежду и за лицо, и от этого всё вокруг казалось ещё тяжелее. Слишком много всего после дороги, где единственным звуком был ветер и шаги лошади. Уже через несколько минут Лана почувствовала, как внутри медленно поднимается раздражение от того, как город давил со всех сторон и не собирался отступать. Она любила города только тогда, когда могла уехать из них утром. Всё, что длилось больше одной ночи, начинало действовать ей на нервы. Она спешилась у конюшни при более менее приличной гостинице, отдала поводья мальчишке лет двенадцати, который смотрел на неё с тем самым любопытством, с каким обычно смотрят на женщину с оружием, если рядом нет матери, чтобы вовремя отвесить подзатыльник, и бросила ему монету.       — Напоишь и накормишь, — сказала она, снимая сумку с седла.       — Да, мэм, — выпалил он слишком быстро. Лана поднялась по ступеням гостиницы, чувствуя, как под конец дня от седла начинает ныть поясница. Это нервировало почти сильнее боли. Боль хотя бы объяснима, а вот это тупое изматывающее чувство, когда тело просто устало быть телом, всегда бесило её отдельно. Внутри гостиницы было прохладнее. Толстые стены хоть как-то держали жару снаружи, и после улицы это ощущалось подарком. За стойкой сидел хозяин, мужик внушительных размеров с засаленными рукавами и лицом человека, который уже лет десять ненавидит всех, кто переступает этот порог, но продолжает брать с них деньги. Он поднял на неё оценивающий взгляд.       — Комната есть? — спросила Лана.       — Есть, если платишь вперёд. Она молча положила деньги на стойку. Он сгреб их пальцами, вытащил ключ и положил рядом.       — Вторая лестница. Третья дверь слева. Лана уже взяла ключ, когда он добавил:       — И лошадь можешь оставить у Пита, он их не крадёт. Обычно. Она коротко посмотрела на него и хмыкнула.       — Обнадёживает. Поднявшись наверх, она скинула сумку у кровати и несколько секунд просто стояла посреди комнаты, не двигаясь. Плечи гудели, под рубашкой спина липла к коже, сапоги стали тяжелее. Хотелось просто сесть, стащить с себя всё к чёрту и хотя бы час никого не видеть. Комната была обычная: кровать, таз, кувшин, стул, окно, через которое влезал последний рыжий свет. Ничего особенного. Она сняла шляпу, провела рукой по волосам, стряхнула пыль с плаща и умылась холодной водой из кувшина, смыв с лица дорожную грязь и соль. Стянула пропылённую рубашку, переоделась в чистую и несколько минут сидела на краю кровати, глядя в стену, пока тело понемногу возвращалось к себе. Оставаться в комнате не хотелось, но и ложиться спать тоже. Слишком ещё живой город за окном. Она снова натянула сапоги, надела шляпу, прихватила револьвер и вышла. Салун она выбрала не сразу. Первый был черезчур шумный ещё с порога, второй вонял так, будто там уже неделю варили людей вместе с пивом. Третий хотя бы пытался делать вид, что у заведения есть достоинство. Полы были вымыты, на столах не блестели липкие круги, лампы под потолком горели ровно, без дрожащего жёлтого мандража, который обычно бывает в дешёвых местах, но воздух всё равно был густым. В нём смешались запахи табака, алкоголя, еды и отвратительных духов какой-то женщины. За окнами Санта-Фе не замолкал ни на минуту. Лана остановилась у входа, окинула зал быстрым взглядом и уже собиралась пройти к свободному столу, когда сквозь общий шум до неё долетел мужской смех. До смешного знакомый. Она замерла как от удара. Стояла, глядя вглубь зала, и чувствовала, как внутри нарастала непонятная тревога. «Нет, это бред». Санта-Фе большой город, да и голоса у людей похожие. За полгода можно напридумывать себе что угодно, особенно если слишком долго едешь одна. Она медленно выдохнула через нос, сделала ещё шаг внутрь и только потом поняла, что всё это время держала пальцы на рукояти револьвера.       — Совсем уже, — пробормотала она себе под нос. Но внутри уже что-то неприятно сдвинулось, и она сразу поняла: теперь придется проверить, иначе не отстанет от самой себя до ночи. Зал уже шумел голосами, смехом, звоном стаканов и тем обычным салунным гулом, в котором сначала ничего не разобрать, а через пять минут начинаешь различать каждую отдельную ругань. За столами сидели ковбои, двое мексиканцев играли в карты у окна, у стойки спорили о чём-то двое пьяных торговцев, а в дальнем углу кто-то лениво бренчал на гитаре. Лана медленно обвела зал взглядом и увидела его спину. Высокая фигура в светлом сюртуке, чуть развернутая к стойке, одна рука лежала на дереве, в другой был стакан. Даже со спины его было трудно с кем-то спутать. Она не заметила, что стоит посреди зала и тупо смотрит, пока кто-то не задел её плечом, проходя мимо. Шульц обернулся не сразу. Сначала просто чуть повернул голову на движение, без интереса, потом увидел её и замер. Это длилось всего секунду, может, две. Этого хватило. Лана слишком хорошо помнила его лицо, чтобы не заметить этот короткий сбой. Бурной реакции не было, конечно нет. Это был Кинг Шульц. Человек, который, вероятно, даже при собственной казни сначала поправил бы манжету. Но его взгляд всё-таки застыл и в этой паузе было всё. Шульц быстро взял себя в руки.       — Fräulein, — произнёс он, и уголок рта едва заметно дрогнул. — Какая неожиданная география. Лана подошла ближе, голос вышел чуть суше, чем она хотела.       — Я думала, что вы уже давно исчезли окончательно. Он посмотрел на неё сверху вниз с той знакомой вежливостью, за которой у него всегда пряталось всё живое.       — Боюсь, мне пришлось вас разочаровать. Ответ вышел ровнее, чем был на самом деле. Сам факт, что она думала о нём в такой формулировке, неожиданно задел.       — Это заметно. Несколько секунд они просто стояли и смотрели друг на друга, не понимая, что с этим всем делать. Лана не могла до конца понять, рада она его видеть или нет. А ещё он немного изменился. Лицо стало суше, усталость под глазами легла глубже, волосы отросли чуть длиннее, чем она помнила. Что-то в нём стало ещё аккуратнее. Лана поймала себя на том, что разглядывает его слишком внимательно, и сразу перевела взгляд на стакан в его руке.       — Выглядите паршиво, — сказала она. Шульц чуть опустил глаза на янтарную жидкость, ища подтверждение в ней.       — Как утешительно знать, что хотя бы некоторые вещи в мире по-прежнему устойчивы.       — Это не комплимент.       — А жаль, — сказал он. — Боюсь, в последнее время они встречаются мне всё реже. Лана коротко фыркнула, но раздражение уже успело подняться выше из-за того, как он стоял перед ней.       — И всё? — спросила она. Он чуть нахмурился.       — Простите?       — «Какая неожиданная география». Это всё, что вы смогли придумать? Он поставил стакан на стойку чуть аккуратнее, чем требовалось, и этого оказалось достаточно, чтобы она поняла: попала. Шульц и сам, кажется, понял это в ту же секунду.       — А что именно, по-вашему, следовало сказать? — спросил он уже тише. — Чтобы это не прозвучало одинаково плохо? Лана посмотрела на него.       — Для начала можно было не делать вид, что вам насрать. Он выдержал её взгляд спокойно.       — Я умею не делать вид, — сказал он. — Просто не всегда считаю это разумным. Она отвела взгляд первой.       — Только не начинайте говорить нормально.       — Боюсь, это врождённый дефект. Он позволил себе короткую, сдержанную улыбку, от которой ей раньше хотелось либо закатить глаза, либо ударить его чем-нибудь тяжёлым. Когда Лана отчётливо почувствовала от него запах пива, дорожной пыли, кожи перчаток и ещё чего-то до невозможного знакомого, она сразу сделала шаг назад.       — Ничего в вас не меняется.       — Вижу, вас это глубоко огорчает.       — Скорее утомляет. Шульц посмотрел на неё уже внимательнее, без своей обычной лёгкой защиты в голосе.       — Вы тоже не особенно изменились. Лана подняла бровь.       — Это сейчас было оскорбление или наблюдение?       — Пока ещё попытка быть вежливым.       — Не утруждайтесь, у вас плохо выходит.       — Зато я, по крайней мере, последователен. Она решила промолчать. Любая следующая реплика только продлила бы этот идиотский, неудобный момент, в котором она одновременно была зла, выбита из колеи, уставшая до костей и, что надоедало сильнее всего, почему-то слишком жива от самого факта, что он стоит перед ней и дышит. Лана только качнула головой, отвернулась к стойке и сказала бармену:       — Виски. Потом, не глядя на Шульца, добавила:       — И если он откроет рот ещё раз, лучше сразу ставьте бутылку. Рядом раздался тихий смешок. Они сели за свободный стол у стены, подальше от двери и чужих ушей. Лана плюхнулась первой, швырнула шляпу на соседний стул и сразу взялась за стакан, просто чтобы занять руки. Шульц, как назло, был абсолютно спокоен и собран, создавалось чёткое впечатление, что они договорились о встрече ещё утром, а не оказались рядом случайно посреди этого дня, как две дурные новости. Он сел напротив, положил шляпу рядом с собой, коротким движением подозвал официантку и только когда та отошла, поднял на Лану глаза.       — Вы всё ещё смотрите на меня так, будто я лично испортил вам вечер. Лана покрутила стакан в пальцах, но пить не стала.       — А вы всё ещё выглядите так, будто вас это почему-то веселит. Злость в её голосе была настоящей, не той привычной колкостью, которой она обычно прикрывалась.       — Иногда да, — признал он. — Исключительно из чувства самосохранения.       — Ну конечно. Спорить он не стал, лишь склонил голову. С ним даже самые простые вещи почему-то сразу начинали вести себя сложнее, чем должны были. Официантка вернулась быстро и поставила перед Шульцем бутылку вина, стакан и тарелку с мясом, перед Ланой кружку кофе, который пах, по крайней мере, как кофе, а не как чья-то неудавшаяся месть. Лана машинально посмотрела на бутылку, и только потом поняла, что он это заметил.       — Не тревожьтесь, — сказал Шульц, берясь за горлышко. — Я не собираюсь скатываться в окончательное моральное разложение у вас на глазах.       — Какая жалость.       — Похоже, вы всерьёз боялись, что случится что‑то плохое.       — Я просто не хочу слушать, как вы пьянеете и начинаете считать это обаянием. Он налил себе немного вина.       — Значит, в ваших глазах я ещё не достиг дна.       — Там и глубины особой нет. Он тихо хмыкнул и отпил, Лана сделала глоток кофе. Тот оказался крепким и чуть пережжённым. Хоть что-то в этом дне вело себя предсказуемо. Несколько секунд они сидели молча, пока вокруг них всё жило своей жизнью. За соседним столом кто‑то хлопнул ладонью по дереву и громко заржал, у стойки звякнули бутылки, с улицы потянуло горячей пылью и сладковатой горечью апельсиновой кожуры из чьей-то корзины. Лана смотрела в кружку, но всё равно чувствовала его взгляд. Шульц заговорил первым.       — Полгода. Она подняла глаза.       — И? Он чуть покрутил стакан между пальцами.       — И в вашем взгляде по-прежнему есть нескрываемое осуждение. Должен признаться, в этом есть что-то почти трогательное. Лана уставилась на него.       — Не надо.       — Чего именно?       — Вот этого вашего тона, в котором звучит намёк, что мы оба можем изобразить, словно это всего лишь забавное совпадение. Он опустил взгляд в вино, раздумывая оставить ей эту ложь или нет. Лана медленно поставила кружку на стол.       — Я думала, вы давно мертвы.       — Это, боюсь, довольно суровая форма приветствия.       — Я не шучу.       — Я заметил.       — Нет, не заметили, — сказала она уже тише, но жёстче. — Если бы заметили, не сидели бы сейчас с этим вашим бесящим лицом. Шульц поднял на неё глаза без улыбки.       — Тогда скажите как есть. Лана несколько секунд просто смотрела на него, потом отвела взгляд к окну, где по улице медленно протащили телегу с мешками, и только после этого снова заговорила:       — После того городка я ещё пару раз слышала про немца с ордерами, где-то к западу. Потом перестала. Он молчал.       — А потом в Аризоне услышала, что у дороги нашли охотника за головами. С дырой в груди и без лошади. На короткое мгновение он увидел это почти её глазами: слух, дорога, чей-то мертвый силуэт, и никакого способа проверить, ошиблась она или нет. От этой мысли стало тесно под рёбрами.       — Это был не я.       — Да уж надеюсь. Ответ вышел слишком быстро и Лана сразу почувствовала, как внутри неприятно свело что-то старое и совершенно неуместное.       — Вы решили, что это мог быть я.       — Не надо, — сказала она. Он чуть нахмурился.       — Чего не надо?       — Звучать так, как нормальный человек.       — Простите. Постараюсь немедленно вернуться к своим более привычным недостаткам. Она сделала ещё один глоток кофе.       — Да, — сказала Лана. — Вот это уже гораздо ближе. Он только кивнул, показывая, что принял её замечание к сведению, и вернулся к тарелке. Лана понаблюдала за ним некоторое время и тихо фыркнула себе под нос.       — Что именно вас сейчас оскорбило? — спросил он, не поднимая головы.       — Да так. Наблюдаю редкое природное явление.       — Боюсь спросить какое.       — Человека, который ест в этом месте так, словно ему сейчас подадут серебряную вилку и чистую салфетку на колени. Представляете? Шульц скользнул взглядом по своему ножу, потом посмотрел на неё.       — А, это. Простите. Я не сразу понял, что пользоваться столовыми приборами здесь считается личным выпадом.       — У вас — да.       — Какая суровая классификация.       — Вы вообще подозрительный.       — Из-за манер?       — Из-за того, что они у вас есть. Он снова улыбнулся и отпил вина, не спеша, как человек, у которого впереди длинный, скучный вечер, а не встреча, от которой у неё уже начинало ломить виски. Вокруг гремел салун, а между ними повисла такая тишина, что хоть режь. Шульц отложил нож, провёл пальцем по краю стакана и спросил между прочим:       — Вы здесь одна?       — Ревнуете?       — Боже упаси.       — Тогда не суйте нос туда, куда вас не звали.       — Я всего лишь поинтересовался, не сопровождает ли вас кто-нибудь, кто может внезапно решить, что я вам мешаю.       — У вас не бывает «всего лишь».       — Иногда бывает.       — Нет.       — Хорошо, — сказал он после короткой паузы. — Тогда иначе. Вы здесь по делу или просто решили проверить, сколько времени этому городу понадобится, чтобы начать вас ненавидеть? Лана усмехнулась.       — А вы? Уже успели сделать что-нибудь достаточно неприличное?       — Пока только заселился, выпил несколько плохих бокалов вина и был публично обвинён в наличии манер.       — Значит, день у вас прошёл плодотворно.       — Стараюсь не терять форму.       — Не заметно. Он хмыкнул, но дальше развивать это не стал. Лана тоже замолчала на пару секунд, глядя в кружку. Полгода назад всё было проще. Тогда он хотя бы лежал с температурой, был злой и достаточно слабый, чтобы не смотреть на неё вот так спокойно через стол. Сейчас — ни черта. Шульц, уловив этот короткий уход в себя, снова заговорил:       — Вы уже нашли, где остановиться? Лана подняла глаза сразу.       — Даже не начинайте.       — Видите, а я ещё не успел договорить, и вы уже настроены враждебно.       — Потому что у вас всё начинается с невинного вопроса, а заканчивается там, куда я вас не звала. Шульц склонил голову.       — Какая тревожная формулировка. А я-то полагал, что веду себя почти безупречно.       — В этом и проблема.       — То есть вас тревожит не любопытство, а его качество?       — Меня тревожит то, что вы лезете в чужие дела. Он откинулся на спинку стула, не сводя с неё глаз.       — В таком случае позвольте оправдаться, — сказал он. — Я всего лишь хотел узнать, мне уже начинать морально готовиться к тому, что вы окажетесь за стеной справа и будете полночи двигать мебель, или у меня ещё есть шанс на мирный сон.       — Только не говорите мне, что…       — «Сан-Мигель». Она уставилась на него, выпучив глаза.       — Да вы, должно быть, шутите.       — Боюсь, нет.       — Конечно. Просто весь этот проклятый город сегодня решил проверить, сколько у меня осталось терпения.       — А мне, напротив, начинает казаться, что вечер наконец-то приобрёл некоторый смысл.       — Вот. Именно это лицо.       — Какое именно?       — То, с которым вы говорите вещи, за которые нормальные люди получают по морде.       — А если я скажу, что действительно рад вас видеть? Лана посмотрела на него ещё секунду, потом качнула головой.       — Тогда вы либо врёте, либо у вас серьёзные проблемы с головой.       — Эти варианты не исключают друг друга. Она отвернулась к окну, где в стекле дрожал тёплый закатный свет, и только тогда заметила, что всё это время сидела как на взводе. Плечи были напряжены, пальцы слишком крепко держали кружку, будто та в любой момент могла понадобиться не для кофе, а как аргумент. Полгода пыли, дорог, чужих городов и лиц разом съёжились до размеров одного стола в салуне Санта-Фе, за которым сидел человек, которого она вообще не собиралась больше видеть. Лана сделала ещё один глоток, не глядя на него. Идиот. Разговор не иссяк, просто ушёл глубже и теперь лежал между ними как что-то острое, к чему оба не тянулись без необходимости. Они просидели за столом ещё какое-то время, хотя любой из них мог подняться раньше и закончить этот вечер без лишних осложнений. Шульц уже не раз ловил себя на том, что пора. Уже почти встал внутри себя, дошёл до вежливого прощания, шляпы и выхода, но каждый раз оставался ещё на минуту. Он доел, Лана допила уже почти холодный кофе. Виски так и остался нетронутым. За окнами Санта-Фе темнел медленно и дневной грохот уступал пьяным выкрикам, музыке, смеху и редкому стуку копыт по камню. Официантка подошла снова, собрала посуду и спросила, нужно ли им ещё что-нибудь. Лана уже собиралась отказаться, но Шульц опередил её:       — Счёт. Он сказал это спокойно, но внутри отметил: теперь действительно пора.       — Ну, раз уж вы теперь знаете, где я живу, постарайтесь хотя бы не умереть ночью у меня под дверью. Мне будет лень вас оттаскивать. Шульц поднял взгляд, надевая шляпу.       — Постараюсь доставлять вам как можно меньше неудобств.       — Впервые слышу от вас что-то разумное.       — Это потому что вы выбираете, что слышать. Она прищурилась, но отвечать не стала и пошла к выходу. Он вышел следом не задумываясь, и только на улице понял, что мог бы остаться ещё на пару минут, чтобы дать ей уйти первой. До гостиницы дошли молча. Лана шла чуть впереди, не оборачиваясь, и Шульц поймал себя на том, что держит ту же дистанцию, не сокращая её и не увеличивая. Вечерний воздух был тёплым, с запахом лошадей и дыма, и в этой тишине между ними осталось очень много несказанного, чтобы это можно было назвать просто молчанием. Внутри гостиницы было тише. Несколько постояльцев сидели у стены, кто-то зевал над кружкой, хозяин листал газету с тем же недовольным видом. Лана поднялась по лестнице первой. Шульц пошёл следом, уже ожидая, что на этом вечер закончится без новых сюрпризов. Наверху коридор тянулся вдоль ряда дверей, освещённый тусклыми лампами, половицы скрипели громче, чем внизу. Где-то кашлянули, за одной дверью коротко рассмеялись и снова тишина. Лана дошла до своей комнаты и остановилась. Почти сразу рядом щёлкнул замок. Она повернула голову и увидела Шульца, стоящего у двери напротив.       — Нет, — сказала Лана, закрывая глаза.       — Боюсь, да, — ответил он, уже понимая, что это именно то, чем кажется.       — Вы, должно быть, шутите.       — Если бы это зависело от меня, я бы выбрал менее очевидное соседство.       — Прекрасно.       — Вижу, вас это обрадовало.       — Меня вообще сегодня мало что радует. Он чуть склонил голову, не отводя взгляда.       — Тогда, полагаю, до завтра. Она повернулась к двери, но перед тем, как открыть, добавила:       — Постарайтесь хотя бы не мешать мне спать. Он вошёл к себе, снял жилет, положил шляпу на стул и только тогда позволил себе коротко выдохнуть, и всё же мысль о том, что она сейчас в двух шагах, за дверью, не давала этому вечеру закончиться так, как он рассчитывал. Лана в своей комнате уже собиралась снять ремень с кобурой, когда в коридоре что-то грохнуло так, будто кто-то решил умереть прямо о половицу. Она сразу замерла, прислушалась, потом взяла револьвер прежде, чем успела об этом подумать. За первым ударом последовал короткий пьяный мат, ещё один глухой стук и возня сразу нескольких тел. Раздался стук в дверь и она подошла к ней, не снимая пальца с курка.       — Кто?       — Ваш кошмар по соседству, — отозвался снаружи голос Шульца. — И, боюсь, у нас небольшая проблема. Лана открыла ровно настолько, чтобы видеть коридор и в случае чего сразу выстрелить. Ближе к лестнице двое мужиков пытались втащить в коридор третьего, который, судя по запаху и бессмысленному мычанию, уже давно не участвовал в происходящем как полноценный человек. Один из этих двоих дёрнул не ту ручку и чуть не приложился лбом о косяк.       — Они минут пять пытаются открыть не ту дверь, — тихо сказал Шульц, повернув голову в их сторону. Лана перевела взгляд на троицу и открыла дверь шире.       — А вы решили, что это уже общее семейное дело?       — Я решил, что если ещё минуту подожду, вы сами выйдете сюда с револьвером, и тогда наш этаж станет значительно менее уютным. Она посмотрела на него.       — Вы пришли ко мне за помощью?       — Я пришёл предупредить. Разница принципиальная. Один из пьяных как раз снова навалился плечом не на ту дверь, и та жалобно треснула под ударом. Лана скривилась и вышла в коридор босиком. Шульц замолчал, увидев всю картину целиком: полутёмный коридор, она на пороге с распущенными волосами, босыми ступнями на скрипучем полу и оружием в руке, злая и сонная одновременно. Это выглядело слишком по-домашнему для ситуации, в которой ничего домашнего не было, и он почти сразу отвёл взгляд обратно к лестнице.       — Господи, — сказала Лана, глядя на троицу. — Да они же сейчас весь этаж перебудят. Один из мужиков заметил их и поднял мутный взгляд. Несколько секунд он пытался понять, сколько перед ним людей и почему они так смотрят.       — А вы… — начал он с трудом. — Вы кто вообще нахуй такие? Лана даже не моргнула.       — Люди, которым очень хочется, чтобы ты уже нашёл свою комнату. Он уставился на неё с тем оскорблённым тупым достоинством, которое бывает только у очень пьяных мужчин. Шульц шагнул чуть вперёд прежде, чем Лана успела сказать что-нибудь ещё более полезное.       — Добрый вечер, господа, — сказал он мягко. — Позвольте предположить, что вы немного заблудились.       — Мы не… — мужик нахмурился, попытался выпрямиться и тут же едва не уронил товарища. — Мы к Томми.       — Если Томми это тот джентльмен, который сейчас висит у вас на руках, то, боюсь, вы уже прибыли, — сказал Шульц. Лана тихо фыркнула. Шульц уловил это краем уха и, к собственному раздражению, чуть не улыбнулся сильнее, чем стоило. Второй, тот что был покрепче, наконец сообразил, что ситуация начинает выглядеть для них невыгодно.       — Слушай, ты… — начал он, глядя уже на Шульца с пьяной враждебностью. Лана навела на него револьвер.       — Нет, — сказала она спокойно. — Это была очень плохая мысль. Тот застыл. Шульц очень тихо выдохнул через нос и продолжил тем же безупречно ровным тоном, каким обсуждают правила приличия за ужином, а не то, как не быть застреленным в гостиничном коридоре.       — Видите ли, моя соседка крайне не любит, когда её будят. А я, в свою очередь, не люблю, когда её приходится отговаривать от разумных решений, поэтому давайте вы сейчас совершите маленькое чудо координации, найдёте свою дверь и исчезнете за ней прежде, чем вечер станет заметно хуже. Несколько секунд в коридоре было слышно только тяжёлое дыхание пьяного Томми и скрип половиц. Потом первый мужик очень медленно кивнул.       — Ладно.       — Превосходно, — выдохнул Шульц. Они ещё немного повозились, но на этот раз уже в правильном направлении. После двух попыток, одного нового мата и глухого удара о стену им в итоге удалось дотащить приятеля до нужной комнаты в самом конце коридора. Дверь захлопнулась, и тишина сразу навалилась обратно. Лана постояла ещё немного, потом медленно опустила револьвер.       — Ну и скотный двор.       — На мой взгляд, это ещё весьма щадящее определение. Она повернула к нему голову.       — И что, вы правда пришли просто предупредить? Шульц помедлил с ответом, глядя на неё.       — Я, видите ли, слишком хорошо представляю, чем мог закончиться ваш самостоятельный выход в коридор.       — Какая трогательная вера в мой характер.       — Боюсь, это уже не вера. Она посмотрела на него ещё секунду.       — Ну что ж, доктор, — сказала она, сделав акцент на последнем слове. — Кажется, вы и вправду спасли чью-то жизнь.       — Боюсь, даже не одну. Он вновь позволил себе улыбку и Лана тут же пожалела, что вообще это сказала.       — Не привыкайте, — бросила она.       — Поздно, — ответил он слишком спокойно. На этом месте ей бы захлопнуть дверь и закончить вечер, как нормальный человек, но вместо этого она ещё секунду стояла в полутёмном коридоре, глядя на него и слишком ясно чувствовала, насколько странно всё это выглядит. Лана первой отвела взгляд.       — Если эти идиоты снова полезут не туда, — сказала она, берясь за ручку двери, — в следующий раз разбирайтесь сами.       — Спокойной ночи, Лана. Это прозвучало для неё хуже любой из его обычных шуточек.       — Не делайте из этого привычку, — повторила она и закрыла дверь чуть быстрее, чем нужно.