Рецепт на двоих

Дни потеряли границы, слившись в один тугой, серый жгут. Жизнь в Тупике Прядильщиков не оставляла выбора: либо ты медленно гниешь вместе с этими кирпичными стенами, либо выжигаешь в себе дисциплину. Мы выбрали второе. Сев оказался пугающе толковым учителем. Куда делся тот забитый подросток? Стоило ему коснуться магии, как плечи расправлялись, а голос приобретал стальные, режущие нотки. Он не просто заставлял меня зазубривать жесты — он препарировал саму суть заклинания, обнажая его скелет. — Ты снова давишь плечом, — его голос в пустой комнате звучал суше, чем треск старых обоев. — Магия — это не рычаг, ты не ворочаешь камни. Это волевой импульс, пропущенный сквозь иглу фокуса. Сбей его на долю градуса — и вся энергия рассыплется пеплом. Учись контролировать не дерево в руке, а то, что заставляет его вибрировать. Он не спорил, когда я начал вплетать в наше обучение свои, куда менее изящные методы. Сев обладал редким даром — он мгновенно чуял практическую выгоду. Мы оба быстро усвоили: палочка — это мощный инструмент, почти совершенный. Но инструмент можно выбить, сломать или просто не успеть нащупать в кармане, когда чьи-то пальцы уже сомкнулись на твоем горле. Вечерами роли менялись. Наступало моё время — время железа, масла и грубой материи. Я начал с базы: с того, как заставить этот гниющий склеп и наше собственное тело работать как часы. Мы вгрызлись в ремонт. Дом рассыпался буквально под пальцами: просевшие половицы выли при каждом шаге, трубы захлебывались ржавой желчью, а замки заедали так, словно сопротивлялись самой жизни. Я учил Сева — и наши общие, вечно испачканные в мазуте руки — чувствовать материал. Мы зачищали сталь до живого блеска, резали упрямую резьбу и воскрешали мертвую сантехнику. Я вдалбливал ему: не смей тратить магию там, где достаточно рычага. Ресурс в этом возрасте был еще слишком ограничен, чтобы разбрасывать его на бытовую гниль. — Смотри, — я показывал ему устройство старого замка, который мы разобрали на кухонном столе. — Ты можешь открыть его заклинанием, но если ты знаешь, как работает механизм, ты сможешь заблокировать его так, что никакая «Алохомора» не поможет. Знание механики дает тебе преимущество там, где магия бессильна или запрещена. Сев впитывал это с какой-то хищной, болезненной жадностью. Для него переборка «железяк» оказалась сродни варке сложного зелья: те же входные данные, те же строгие алгоритмы, та же неизбежность результата. В его глазах загорался холодный азарт исследователя, когда он понимал, как одно движение шестерни рождает цепную реакцию во всем механизме. Но самым важным был вопрос физической защиты. Я не давал нам поблажек. Каждое утро начиналось с изнурительных тренировок: отжимания, растяжка, отработка прямых и боковых ударов. Сев поначалу морщился от боли в мышцах, но никогда не просил остановиться. Он слишком хорошо помнил вкус крови во рту после встреч с Мародерами. — Палочка — это хорошо, — говорил я, заставляя наше тело раз за разом отрабатывать захваты и блоки. — Но если тебе её выбьют или прижмут к стене в темном углу, ты должен превратиться в машину. Твои локти, колени, голова — это оружие, которое всегда при тебе. Тяжелый кастет или кусок арматуры, опущенный на затылок, гасит сознание мага так же надежно, как и «Ступефай», только этот метод не требует ни заклинаний, ни секунд на подготовку. Он просто работает. Я учил его видеть в окружающем мире не декорации, а арсенал. Обломок ржавой трубы, массивный подсвечник, обычный кухонный нож — любая вещь должна была стать естественным продолжением ладони. В сыром подвале мы отыскали несколько старых железных прутьев. Под визг напильника и сноп искр я помогал ему обтачивать их, подгоняя баланс и рукоять под его хват. Тяжесть холодного металла в рукаве давала то специфическое чувство уверенности, которое не могла подарить ни одна лекция по защите от Темных искусств. — Волшебники слишком уверовали в непогрешимость своих щепок. Они привыкли к дуэльному этикету и красивым пассам. Однако они просто не успеют сообразить, что делать, если им сломают нос ударом в кость раньше, чем они донесут палочку до уровня груди. Никто не ждет драки, когда готовится к дуэли. Процесс управления телом со временем стал напоминать отлаженную смену караула. Мы научились «передавать руль» почти мгновенно. Если требовалась ювелирная точность в начертании рун или тонкое чутье при работе с ингредиентами — вперед выходил Северус. Его движения были скупыми и выверенными, в них чувствовалась природная тяга к порядку. Но как только дело доходило до грубой физики — будь то ремонт крыши, замена прогнивших балок или тренировочный бой с воображаемым противником — Сев добровольно отступал вглубь сознания, пропуская меня. Мои реакции были быстрее, а хватка — жестче. Однажды вечером, когда мы сидели в полумраке комнаты после очередного трудового дня, Сев заговорил. Я ждал этого. Я видел его воспоминания — те обрывки встреч в парке, рыжие волосы, причудливо развевающиеся на качелях, и кислые лица взрослых. Но я намеренно не лез с расспросами, давая ему возможность рассказать всё самому. Это был вопрос элементарного уважения к «сокамернику». — Лили была первой, кто меня по-настоящему увидел, — глухо начал он. — Не как странного мальчишку из неблагополучного дома, а как… равного. Он рассказывал долго. О том, как следил за ней из кустов, как решился подойти, о её родителях, которые казались ему едва ли не святыми на фоне Тобиаса. О Петунье — «Тунье», как он её называл с явным пренебрежением, описывая её как злобную, завистливую девчонку, которая ненавидела их магию. Я слушал молча, не перебивая. Сев рисовал портрет идеальной подруги, светлого луча в его беспросветной жизни. Но картинки из его же памяти, которые я анализировал своим, не затуманенным первой любовью взглядом, складывались в совершенно иной пазл. Пока Сев говорил о «бедной Лили», которой приходится терпеть нападки сестры, я видел другое. Я видел девчонку, которая, осознав свою «особенность», не упускала случая ткнуть ею в нос старшей сестре. Я видел мелкие, подлые магические пакости, которые Лили совершала якобы «случайно», и то, как она смотрела на Петунью — сверху вниз, с этой снисходительной жалостью, которая бьет сильнее любого кулака. Для меня семья всегда была святым понятием. Мать, какой бы слабой она ни была, я защищал до последнего. А тут… «Какая нормальная сестра будет травить свою старшую только потому, что той не досталось приглашения в спецшколу?» — думал я, пока Северус расписывал мне доброту Эванс. В моих глазах Лили Эванс выглядела довольно неприятной особой. Эгоистичной, самовлюбленной и, что хуже всего, лицемерной. Она играла в «добрую волшебницу», пока за её спиной рушились отношения с единственным близким по крови человеком. Я видел, как она позволяла Севу говорить гадости о Петунье, лишь слегка поправляя его для вида, но в глубине души наслаждаясь своим превосходством. Но Севу я этого не сказал. Для него она была якорем. Человеком, который первым принял его в свой мир, несмотря на сальные волосы и обноски. Он слишком глубоко в этом увяз, чтобы заметить гнильцу в своем идеале. Но это дело времени, когда девчонка покажет ему настоящую себя и ударит ножом в спину. И вот тогда у мальчишки розовые очки и спадут. — Её родители… они обычные. Добрые, — продолжал Сев. — Но Петунья… она делает всё, чтобы отравить Лили жизнь. Я хмыкнул про себя. Судя по тому, что я видел, это был классический случай, когда обе стороны хороши, но Лили при этом умудрялась сохранять ореол невинности. — Понятно, — коротко ответил я, когда он закончил. — Семейные драмы — штука паршивая. Я решил приберечь свое мнение при себе. Пока что. Сейчас мне нужно было, чтобы Сев был собран, а не впадал в депрессию от того, что его «солнце» на самом деле обычная девчонка с комплексом превосходства. — Завтра нужно будет доделать стеллаж в подвале, — перевел я тему. — И проверь свои запасы для зелий. Если мы собираемся в школу, у нас должен быть полный комплект. Сев согласно кивнул, и я почувствовал, как он медленно погружается в сон. Я же еще долго смотрел в потолок. Хогвартс неумолимо приближался, а вместе с ним — и встреча с Лили. Я понимал, что она неизбежна, хотя и не догадывался, насколько скоро столкнусь с ней лицом к лицу. Я уже предчувствовал, что наше знакомство в реальности вряд ли будет таким радужным, как в воспоминаниях Снейпа. Но в одном я был уверен точно: в моем присутствии никто не будет вытирать ноги о «нас» — ни Мародеры, ни «святые» рыжие зазнобы. Утро началось по отработанному графику. В пять ноль-ноль я «включился», вырывая наше тело из вязкого сна. Мышцы отозвались привычной, почти приятной потяжелевшей болью. Полтора месяца тренировок не прошли даром: плечи раздались, а в движениях появилась та уверенность, которой так не хватало оригиналу. Зарядка на пятачке в центре комнаты — сорок отжиманий, планка, серия резких выпадов. Сев внутри меня уже не ворчал, он просто наблюдал, привыкая к новым скоростям своего организма. Затем — холодный душ. Прохладная вода из крана бодрила получше любого кофе, заставляя кровь быстрее бежать по жилам. Завтрак был спартанским, но калорийным: густая овсянка с каплей масла и пара вареных яиц. Нам нужны были силы — Хиггинс обещал сегодня привезти тяжелые ящики с баклажанами, а это значило пару лишних шиллингов в наш «фонд независимости». Я уже натягивал рабочую куртку, пропахшую пылью и овощами, когда тишину кухни нарушил странный звук. Резкий хлопок крыльев и настойчивый стук в оконное стекло. — Опа… — я замер с одним рукавом. — Это еще что за пернатый десант? За окном, на узком карнизе, творился настоящий хаос. Там были две совы. Причем, судя по их виду, они были настроены крайне недружелюбно друг к другу. Одна — крупная, официального вида неясыть с гербом на лапе — пыталась оттолкнуть вторую, более мелкую и взъерошенную сипуху. — Это почта, Макс, — в голосе Сева звучало нескрываемое веселье. — Магическая почта. Открой окно, иначе они его разобьют. Я осторожно подошел к окну и приоткрыл створку. В ту же секунду в кухню ворвался вихрь из перьев, уханья и клацанья клювов. Птицы влетели внутрь и устроили настоящую воздушную дуэль прямо над обеденным столом. Крупная неясыть пыталась наступить мелкой на голову, та в ответ яростно шипела и махала крыльями, пока с оглушительным звоном не смахнула со стола всю нашу посуду. — Твою ж маковку! — я инстинктивно пригнулся, прикрывая голову руками. — Сев, они что, бешеные? У них там в министерстве почтальонов не кормят, что они за клиента дерутся? Я в шоке смотрел на этот пернатый беспредел. В моем мире совы были либо в зоопарке, либо в передачах про природу, где они мудро сидели на ветках. А эти две твари вели себя как базарные торговки, не поделившие прилавок. — Они просто соревнуются, кто первый доставит письмо адресату, — Сев буквально заходился от смеха где-то в глубине нашего общего сознания. — Для совы доставить письмо первым — это вопрос престижа. Посмотри на них, Макс, ты выглядишь так, будто встретил дракона, а не обычных птиц. — Очень смешно, — огрызнулся я, с опаской косясь на загнутые клювы и острые когти. — У них глаза как плошки, и они смотрят на меня так, будто я им должен мешок мышей и кучу денег в придачу. Хищники, черт бы их побрал. Наконец крупная сова победила. Она мощным ударом крыла впечатала мелкую сипуху в хлебницу и, гордо выпятив грудь, протянула мне лапу с тяжелым конвертом. На нем красовалась большая буква «Х» и сургучная печать. — Это из Хогвартса, — пояснил Сев, мгновенно посерьезнев. — Список учебников и уведомление о начале года. Пока я дрожащими от неожиданности пальцами отвязывал письмо, мелкая сипуха, не желая признавать поражение, извернулась и буквально швырнула мне в лицо второй конверт, после чего обиженно ухнула и клюнула неясыть в хвост. Я поймал письмо. Бумага была тоньше, конверт пах чем-то цветочным, а почерк… почерк был аккуратным, с кокетливыми завитками. — А это от Лили, — Сев замер, и я почувствовал, как его дыхание (ну, наше общее) на мгновение перехватило. — Она написала… Она помнит. Я посмотрел на хищных птиц, которые теперь, выполнив задание, сидели на спинке стула и сверлили меня своими немигающими желтыми глазами. Мелкая всё еще топорщила перья, явно недовольная вторым местом. — Пернатые психопаты, — пробормотал я, аккуратно отходя к двери. — Сев, скажи мне честно, они кусаются? Потому что если эта мелочь решит, что я ей мало заплатил за доставку, я за себя не ручаюсь. Мой шок был искренним. Одно дело — знать про магию, и совсем другое — когда эта самая магия влетает к тебе в дом в виде агрессивных кусков пуха и когтей. Я с подозрением глядел на конверт от Эванс, чувствуя, как внутри Сева поднимается волна радостного нетерпения, а у меня — глухое раздражение. Рабочий день еще не начался, а я уже столкнулся с двумя вещами, которые не люблю: непредсказуемыми животными и избалованными девицами, которые привыкли, что мир вращается вокруг их рыжих голов. — Сев, угомонись, — мысленно осадил я напарника, который так и рвался распечатать письмо. — Сначала работа, потом — чтение твоей любовной переписки. У нас через пятнадцать минут разгрузка у Хиггинса, и если мы опоздаем, то единственным бонусом будет воздух, заботливо упакованный в три слоя пергамента, чтобы мы могли вдоволь надышаться своей бедностью. Я сунул оба письма в карман куртки. Совы, убедившись, что их миссия выполнена, нехотя вылетели в окно, оставив после себя в воздухе несколько перьев и отчетливый запах дикой природы. — Она просто хотела узнать, как у меня дела, Макс… — тихо пробормотал Северус, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Ага, — я подхватил сумку и направился к выходу, стараясь не скрипеть половицами, чтобы не разбудить Тобиаса. — Только вот счета не она нам платить будет, впрочем, как и кормить. Дружба — это прекрасно, но жрать на что-то тоже нужно. Так что письмо оставим на вечер, глядишь, и настроение у тебя будет получше после тяжелой работы. Ладно, пошли. Баклажаны сами себя не разгрузят. Знаю я таких «заботливых» принцесс. Им жизненно важно время от времени дергать за поводок, чтобы убедиться: верный песик всё еще на месте? Преданно ли виляет хвостом и готов ли примчаться по первому свисту? Для таких, как она, это своего рода подписка на чувство собственной исключительности. Ей не нужен Сев, как таковой. Ей нужно подкармливать свое эго тем, что этот «мрачный мышь» смотрит на неё как на икону. Это очень удобно — быть «единственным лучиком света» для того, кого все остальные считают мусором. Это дает ей власть. И стоит этому песику хоть раз не прийти на зов или, не дай бог, зарычать, как всё её «милосердие» испарится быстрее, чем запах дешевого одеколона. Но не будем о грустном! Сейчас главное наше благополучие, а не рыжие вертихвостки. На рынок мы прибыли ровно в пять пятнадцать, когда утренний туман еще путался в колесах грузовиков, а воздух был пропитан запахом влажной земли и солярки. Мистер Хиггинс уже ждал у входа в свою лавку — монументальный старик в засаленном фартуке, с лицом цвета перезрелого помидора. Глядя на то, как он вытирает руки о полотенце и хмуро оценивает гору ящиков в кузове, я понимал: сегодня будет жарко. По тому, как он окинул нас взглядом, было ясно: старик впечатлен. Полтора месяца назад он принимал на работу «книжного червя» и, как позже выяснилось, давал мне от силы три дня, прежде чем я сломаюсь. Но теперь он видел перед собой другого человека. Я больше не напоминал привидение — плечи раздались, взгляд стал прямым, а в движениях появилась та уверенность, которой обладают люди, знающие цену своему труду. Я молча вешал куртку на привычный гвоздь, понимая без слов: Хиггинс оценил, что я перестал быть «сухой веткой», которая вот-вот хрустнет под весом мешка. Для него работа была делом чести, а для меня — лучшим способом привести тело Сева в порядок. Сегодняшний «фронт работ» в виде ящиков с баклажанами не пугал. Баклажаны — существа капризные: тяжелые, но нежные, требующие аккуратности. Пока я закатывал рукава и направлялся к платформе, я чувствовал его молчаливое одобрение. Старику нравилось, что я не трачу время на пустую болтовню и не боюсь испачкать руки. Для меня же любая практика была просто теорией, спущенной с небес на землю, и я был готов доказать, что мои расчеты верны. Сама разгрузка прошла как по маслу. Внутри меня Сев поначалу с опаской прислушивался к каждому рывку мышц, но я методично вколачивал в наше общее тело правильные алгоритмы: как использовать инерцию, как ставить стопу, как дышать в такт. В этом была своя, почти медитативная логика — превращать хаос в кузове в идеальный порядок на полках. К десяти утра, когда последний ящик занял свое место, я чувствовал не изнеможение, а приятную, густую усталость профессионала. Завтрак в глубине лавки стал уже традицией. Хиггинс разливал крепкий чай, разворачивал бутерброды с ветчиной и смотрел на меня поверх жестяной кружки своим тяжелым, оценивающим взглядом. Он признался, что видел сотни ребят из нашего Тупика — одни вечно искали, что стянуть, другие ныли о тяжести жизни. Моя же манера вкалывать, стиснув зубы, вызывала у него уважение. В его глазах я был «правильным парнем», который не теряет хватку. Я слушал его неспешные рассуждения о том, что жизнь — лучший учитель, и молча кивал. Трудно было объяснить старику, что мои «университеты» начались задолго до этого лета, а в моей школе ошибка стоит куда дороже, чем раздавленный овощ. Когда Хиггинс, почти смущаясь, предложил мне вернуться после учебы и пообещал место старшего смены, а в перспективе и долю в лавке, я искренне поблагодарил его. Это признание человека, который ценит дело, а не обертку, было для меня ценнее любой школьной грамоты. Но я знал, что не вернусь. У меня в Хогвартсе остались слишком крупные долги. Кое-кто привык считать Снейпа легкой мишенью, и я собирался лично переубедить их, используя ту самую закалку, что получил здесь, на разгрузке. Хиггинс лишь хмыкнул на мои туманные намеки про «умников» и «незаконченные дела», велев доедать и браться за морковь. Смена закончилась, когда солнце уже нещадно палило. В кармане приятно тяжелели честно заработанные монеты, а в сумке лежал законный бонус — пара баклажанов и пучок зелени. Я шел по улице, чувствуя, как раскаленный за день асфальт отдает тепло сквозь подошвы. Пыльный воздух застыл, а сумка с баклажанами казалась тяжелее обычного. У поворота к парку я их и увидел. Лили и Петунья выглядели так, словно их вырезали из яркого туристического буклета и по ошибке вклеили в наш серый пейзаж. Лили в легком сарафане, сияющая золотистым загаром, и Петунья — на два года старше, более собранная, в аккуратном летнем платье. Они только что вернулись из Франции, и это читалось во всем: от ярких пакетов в руках до той неуловимой ауры легкости, которая бывает только у людей, видевших мир дальше этой кирпичной свалки. Внутри меня Сев замер. Я почувствовал, как он сжался, а потом резко подался вперед, словно преданный пес, увидевший хозяина спустя вечность. Его обожание было почти осязаемым, и мне стало не по себе. Лили заметила "нас" первой. Она остановилась, и ее глаза расширились от искреннего удивления. Она явно ожидала увидеть прежнего Сева — сутулого, бледного, прячущего взгляд под сальными прядями. Но перед ней теперь стоял совершенно другой человек. Потный, перепачканный пылью от ящиков, с раздавшимися плечами и мозолистыми руками работяги. — Северус? — выдохнула она, и в ее голосе смешались радость и полное недоумение. — Ты... ты так изменился за это лето! Ты стал совсем другим. Петунья промолчала, но ее хмурый, оценивающий взгляд сказал больше любых слов. Она сканировала меня с ног до головы, и я видел, как в ее голове не сходятся дебет с кредитом. Она привыкла презирать Снейпа за его хилость и «ненормальность», а теперь перед ней стоял парень, который выглядел так, будто может в одиночку разгрузить фуру. Эта недоброжелательность в ее глазах меня не задела — я понимал, что Лили со своей «сияющей святостью» наверняка задолбала сестру до печеночных колик еще в Париже. Хотя, думаю, что много раньше и не только она.. Я почувствовал, что если сейчас открою рот и отвечу в своем стиле, то маскировка слетит к чертям собачьим. Лили слишком хорошо знала своего Сева, чтобы не заметить подмены в первой же фразе. «Слышь, напарник, — мысленно позвал я, — твой выход. Бери управление на себя, пока я не ляпнул что-нибудь не то. Она твоя, действуй. Только не расплывайся лужей, держи спину ровно и не будь тюфяком!» Сев отреагировал мгновенно. Я почувствовал волну такой дикой, искренней радости, что у меня виртуально заложило уши. Он буквально ворвался за «штурвал», и я с облегчением отступил вглубь сознания, оставляя за собой лишь контроль над осанкой и физической силой. Ну и наблюдал, естественно, приготовив свой воображаемый блокнот. Лицо Сева — наше лицо — дрогнуло. Взгляд смягчился, приобретая ту самую глубину и робкую нежность, которую я так старательно вытравливал всё лето. — Привет, Лили, — голос прозвучал глухо, с той знакомой ей хрипотцой, но уже без прежней дрожи. — С возвращением. Я... я рад тебя видеть. Лили просияла, и я почувствовал, как Сев внутри окончательно растаял, готовый внимать каждому ее слову о круассанах и Эйфелевой башне. Что ж, пускай развлекается. В конце концов, он это заслужил. А я пока посижу в первом ряду и посмотрю, как наш «обновленный» Северус будет справляться с ролью рыцаря в пыльной майке под прицелом недобрых глаз Петуньи. Сев буквально пожирал Лили взглядом, и его немой восторг был настолько осязаемым, что казался почти удушающим. Для него она была центром вселенной, смывшим всю грязь Тупика и тяжесть рабочего дня. Под его управлением наше лицо разгладилось, приобретая то самое выражение преданного ожидания, которое я так не любил, но сейчас оно служило идеальной маскировкой. Лили щебетала о Франции, о Сене, о каких-то невероятных сладостях, а Петунья стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди. Она смотрела на нас — на наши новые плечи и уверенную стойку — с явным подозрением, но Лили, казалось, ничего не замечала. Или делала вид. — Сев, это было так здорово! — Лили наконец перевела дух и поправила выбившуюся прядь. — Но я так жду школу. Мы с родителями собираемся в Косой переулок в следующую субботу. Может… поедем вместе? Как в прошлом году? Мама будет рада тебя видеть, она говорила, что ты совсем "пропал" этим летом. Сев внутри меня едва не задохнулся от счастья. «Вместе! Она хочет вместе!» — билось в его сознании. Он уже готов был выпалить согласие, но в этот момент я, наблюдавший за сценой из «зрительного зала», зацепился взглядом за одну деталь. Лили улыбалась. Она выглядела само совершенство — яркая, солнечная, добрая. Но в глубине её зеленых глаз на мгновение вспыхнул странный, холодный огонек. Недобрый блеск. Это не было похоже на радость от встречи с другом; скорее это был взгляд игрока, который проверяет, на месте ли его любимая игрушка и всё ли так же легко ею манипулировать. Или, что вероятнее, она хотела посмотреть, как этот «новый», окрепший Северус будет смотреться на фоне её блестящего французского загара и её собственного превосходства. Я напрягся. Мой внутренний радар, отточенный годами в мирах, где за улыбкой часто прячется нож, засигналил об опасности. Эта девчонка была куда сложнее, чем казалось влюбленному в неё подростку. Она знала свою силу. Она знала, как действует на Сева, и этот «недобрый блеск» говорил о том, что она собирается этой силой воспользоваться. Сев, ослепленный её сиянием, ничего этого не заметил. Он уже открыл рот, чтобы радостно подтвердить встречу. Я мог бы перехватить контроль, осадить её или задать встречный вопрос, который сбил бы эту спесь, но... решил промолчать. «Ладно, парень, — подумал я, наблюдая, как Сев сбивчиво благодарит её за приглашение. — Иди, подставляй шею. Но я буду смотреть в оба. Если эта "принцесса" решит поиграть в кошку-мышку, она очень удивится, обнаружив, что у её мышки выросли клыки». Петунья, заметив этот короткий обмен взглядами, дернула Лили за локоть сильнее прежнего, и на этот раз та не стала сопротивляться. Они ушли, оставив нас посреди пыльной улицы. Сев стоял, глядя им вслед с блаженной улыбкой, а я внутри него уже просчитывал варианты. Косой переулок, суббота. Это будет интересная прогулка. Главное — не забыть взять с собой не только кошелек с деньгами Хиггинса, но и что-нибудь потяжелее.