Закаты в Рио

      Прошло две недели с той ночи в пещере.       Две недели, которые изменили Минхо больше, чем двадцать три года правильной жизни.       Он заметил это не сразу. Изменения приходили медленно, как прилив, который поднимается незаметно, а потом вдруг оказывается, что вода уже выше колена. Сначала он просто перестал проверять почту каждые полчаса — а потом и вовсе открывал ноутбук только раз в день, утром, и то без прежней тревожной спешки. Потом он перестал носить рубашки с длинным рукавом — и впервые за долгое время почувствовал, как солнце касается его предплечий, как ветер сушит капли после океана, как свобода может быть не абстракцией, а физическим ощущением на коже.       Он начал смеяться иначе. Раньше его смех был вежливым, коротким, он всегда контролировал его громкость и продолжительность, как будто смех был ресурсом, который нужно экономить. Теперь, когда Джисон говорил что-то смешное, Минхо запрокидывал голову и смеялся открыто, не думая о том, как это выглядит со стороны. Однажды он поймал себя на том, что хохочет так громко, что люди на пляже оборачиваются, и вместо привычной неловкости почувствовал только лёгкое, пьянящее удовольствие.       — Você está diferente, — сказал ему Джисон однажды, когда они сидели на набережной, болтая ногами над водой. — Более свободный как будто стал.       — В каком смысле? — спросил Минхо, хотя знал ответ. — Как будто с твоих плеч сошел тяжелый груз, — Джисон повернулся к нему, и в его глазах было что-то тёплое, почти нежное. — И как будто ты стал дышать глубже, легче.       Минхо посмотрел на океан, который сегодня был особенно спокойным, почти зеркальным.       — Talvez tenha, — сказал он.       Он перестал звонить матери каждый день. Сначала это было случайно — он забыл, потом не нашёл времени, потом вдруг понял, что прошло три дня, а он ни разу не подумал о том, чтобы набрать её номер. Когда она позвонила сама, голос её был холоднее обычного.       — Минхо-я, ты забыл о нас?       — Нет, мама. Просто… много дел.       — Дел? — она удивилась. — Ты же на отдыхе.       — Да, — сказал он. — Именно.       После звонка он долго сидел на балконе, глядя на океан, и думал о том, что впервые в жизни солгал матери. Не потому, что боялся сказать правду. А потому, что правда была слишком большой, чтобы втиснуть её в короткий разговор по видеосвязи.       Правда была в том, что он просыпался каждое утро с мыслью о Джисоне. Правда была в том, что он начал учить португальский — не из вежливости, а чтобы понимать шутки, которые Джисон шептал ему на ухо. Правда была в том, что браслет из чёрного и красного бисера стал для него талисманом, который он снимал только в душе, и то с неохотой.       Правда была в том, что он впервые в жизни был счастлив. По-настоящему, без оговорок, без «но». И это пугало его больше, чем любая ложь.       Джисон тоже менялся. Но не так, как Минхо.       Он смотрел на Минхо, который смеялся, не пряча лица, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Он слушал, как Минхо пытается говорить по-португальски, коверкая слова, и его сердце билось быстрее. Он ловил себя на том, что думает о Минхо даже тогда, когда они не вместе — когда работает в ларьке, когда едет на мотоцикле по Росинье, когда сидит на крыше с Лукиньо.       — Você tá apaixonado, — сказал ему Лукиньо без прелюдий, когда они пили пиво после очередной ночи.       Джисон не ответил. Он отхлебнул из банки и уставился на огни фавелы, которые мерцали внизу, как звёзды, упавшие на землю.       — É, — сказал он наконец. — Tô.       — E ele?       — Eu não sei.       — Sabe sim, — Лукиньо посмотрел на него. — Você só não quer admitir.       Джисон повернулся к нему, и в его глазах была тревога, которую он старался скрывать даже от себя.       — E se ele se machucar? — спросил он тихо. — E se eu machucar ele?       — Você não vai machucar, — сказал Лукиньо. — Mas ele… — он запнулся, подбирая слова. — Ele tá mudando muito rápido, Migão. Você vê isso?       Джисон видел.       Он видел, как Минхо, который ещё две недели назад боялся волн, теперь нырял в океан с головой, не оглядываясь. Как Минхо, который краснел от слова «Minhinho», теперь сам представлялся так знакомым на пляже. Как в его глазах появлялся тот самый блеск, который Джисон знал слишком хорошо — блеск человека, который впервые попробовал свободу и не знает, где остановиться.       — Ele tá feliz, — сказал Джисон, скорее себе, чем Лукиньо.       — Tá, — согласился Лукиньо. — Mas até quando?

***

      Вопрос о том, чтобы пойти в настоящий ночной клуб, повис в воздухе неожиданно.       Они сидели в ларьке Джисона после закрытия, пили мате и слушали, как где-то вдалеке играет самба. Минхо крутил в руках пустой стакан, на котором Джисон по привычке написал «Minhinho❤️», и вдруг сказал:       — Есть ещё место в Рио, которое мы не видели?       Джисон поднял бровь.       — Мы были везде, Minhinho. Пляжи, центр, Парк Лаже, Копакабана, Ипанема…       — Я не про туристические места, — перебил Минхо. — Я про то, что ты показываешь не всем. Про настоящий Рио. Про ночной.       Джисон замолчал. Он знал, о чём говорит Минхо. Не о ресторанах с живой музыкой и не о туристических самба-шоу. Он говорил о клубах в Лапе, куда туристы попадают редко, а если попадают — теряются в лабиринте узких улочек и громких ритмов.       — Ты уверен? — спросил он.       — Да, — ответил Минхо, и в его голосе не было сомнений.       Джисон смотрел на него. На загар, который покрыл его лицо, делая его моложе и одновременно взрослее. На браслет, который он больше не снимал. На глаза — живые, блестящие, полные ожидания.       — Vamos, — сказал Джисон. — Но с одним условием.       — Каким?       — Ты делаешь то, что я говорю. Если я скажу, что пора уходить, мы уйдём.       Минхо улыбнулся, и в этой улыбке была та самая дерзость, которая появилась в нём за последние дни.       — Договорились.

***

      Клуб в Лапе оказался не таким, как представлял Минхо.       Он ожидал чего-то похожего на сеульские ночные заведения — стерильных, с выверенным освещением, где всё подчинено правилам и этикету. Вместо этого они вошли в здание, которое снаружи       выглядело заброшенным, а внутри оказалось огромным, шумным, живым.       Три этажа. На первом гремел фанк — тяжёлый, низкий бас, который заставлял вибрировать не только пол, но и грудную клетку. На втором играла самба — быстрее, легче, с ритмами, которые Минхо уже начинал узнавать. На третьем был открытый балкон, где можно было выпить и перевести дух, глядя на огни Лапы, которые мерцали внизу.       Народу было много. Люди танцевали везде — на лестницах, в коридорах, на танцполах, которые были такими плотно забиты, что движения становились почти невозможными, но никто не жаловался. Воздух пахнул потом, дешёвыми духами, алкоголем и чем-то ещё, чего Минхо не мог определить — возможно, просто энергией.       Джисон взял его за руку и повёл внутрь.       — Vamos começar devagar, — сказал он, перекрикивая музыку. Primeiro andar.       Они спустились вниз, и Минхо сразу почувствовал, как ритм захватывает его. Бас бил в уши, в грудь, в живот, заставляя тело двигаться в такт, даже если ты этого не хочешь. Джисон принёс две порции кашасы — крепкого, почти медицинского на вкус, с лаймом, который слегка смягчал горечь.       — Пей, — сказал он, протягивая стакан. — Vai ajudar.       Минхо сделал глоток. Кашаса обожгла горло, и он закашлялся, чувствуя, как по телу разливается тепло. Джисон рассмеялся, хлопнул его по спине.       — Помедленнее, Minhinho. Это не кокосовая вода.       Они выпили ещё. И ещё. Когда Минхо перестал считать, мир стал мягче, края предметов — размытыми, а музыка — не просто звуком, а частью его самого. Он чувствовал ритм каждой клеткой, каждым нервом, каждым вздохом.       — Vem dançar! — крикнул Джисон и потянул его в центр зала.       Минхо никогда не танцевал так, как танцевал в ту ночь. Он не думал о движениях, не контролировал своё тело, не боялся выглядеть глупо. Он просто двигался — в такт музыке, в такт толпе, в такт Джисону, который был рядом, который касался его, когда они проходили слишком близко, который улыбался, глядя, как Минхо отпускает себя.       — Assim! — крикнул Джисон, показывая какое-то движение. — Tenta!       Минхо попытался. Получилось неуклюже, не так, как у Джисона, но Джисон засмеялся и кивнул.       — Bom! Já está melhor que ontem!       — Вчера я вообще не танцевал! — крикнул Минхо в ответ.       — Тогда это прогресс!       Они танцевали, пока Минхо не почувствовал, что ноги начинают подкашиваться. Джисон заметил и потянул его наверх.       — Пойдем на второй этаж. Там спокойнее.       На втором этаже действительно было спокойнее. Музыка была медленнее, глубже, чувственнее. Свет приглушённый, почти тёмный, только неоновые огни подсвечивали танцпол изредка, создавая странные, причудливые тени. Людей здесь было меньше, и они танцевали не в плотной толпе, а парами, близко, почти не двигаясь.       Джисон взял Минхо за руку и повёл в угол, где было темнее всего. Здесь, в тени, музыка звучала иначе — не в ушах, а где-то глубоко в груди, заставляя сердце биться в унисон с басом.       — Cansado? — спросил Джисон, прислоняясь к стене.       — Немного, — признался Минхо. — Но я не хочу останавливаться.       Джисон посмотрел на него. В темноте его глаза блестели, отражая редкие вспышки неона.       — Então não para, — сказал он.       Он придвинулся ближе. Минхо чувствовал его тепло — даже в этой духоте, даже в этом жаре, которое исходило от десятков тел вокруг, он чувствовал именно тепло Джисона. Оно было другим. Оно было его.       — Minhinho, — сказал Джисон, и его голос был тихим, почти шёпотом, но Минхо услышал каждое слово.       — Что?       — Posso te beijar?       Минхо не ответил. Он просто наклонился вперёд.       Поцелуй был другим, чем в пещере. Там было мягко, нежно, почти по-детски неумело. Здесь было жарко, жадно, как будто они ждали этого момента всю жизнь, а не две недели. Губы Джисона пахли кашасой и лаймом, его руки скользнули под футболку Минхо, пальцы коснулись поясницы, и Минхо выдохнул в его губы, чувствуя, как всё тело покрывается мурашками.       — Джисон… — прошептал он, и имя прозвучало хрипло, срывающимся голосом.       — Ш-ш-ш, — Джисон прижался лбом к его лбу. — Не нужно говорить.       Он поцеловал его снова — медленнее, глубже, и Минхо ответил, чувствуя, как внутри разгорается огонь, которого он никогда раньше не чувствовал. Его руки запутались в волосах Джисона, пальцы сжимались и разжимались, когда губы спускались по шее, когда зубы касались ключицы, когда дыхание сбивалось и мир сужался до точки, где были только они двое.       — Quero você, — прошептал Джисон, и в его голосе была такая откровенность, что Минхо почувковал, как кровь приливает к лицу, к груди, ниже.       — Здесь? — выдохнул Минхо.       Джисон засмеялся — тихо, прямо в его губы.       — Нет, не здесь. Но… — он поцеловал уголок его рта, скулу, мочку уха. — Mais tarde. Se você quiser.       Минхо прижал его к стене, чувствуя, как тело Джисона прогибается под его руками, как их бёдра встречаются, как дыхание сбивается у обоих.       — Хочу, — сказал он, и это слово прозвучало как обещание.       Они целовались до тех пор, пока музыка не сменилась на что-то быстрое и ритмичное, пока кто-то не протолкнулся мимо, пока Минхо не почувствовал, что его ноги начинают дрожать — не от усталости, от желания.       — Пойдём домой? — сказал он, и в голосе было то, чего он никогда не слышал раньше.       Джисон посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то — счастье? страх? — но он кивнул.       — Vamos.       Они не пошли домой. Они остались в клубе до утра, танцуя, целуясь, теряясь в толпе и находя друг друга снова. Они пили кашасу, смеялись над чем-то, что не запомнили уже через минуту, и Минхо чувствовал, как границы, которые он строил всю жизнь, растворяются одна за другой.       А когда первые лучи солнца прорезали небо над Лапой, они сидели на третьем этаже, на балконе, свесив ноги вниз, и смотрели, как город просыпается.       — Это было… — начал Минхо и замолчал, подбирая слова.       — Как?       — Неожиданно, — сказал Минхо, и они оба засмеялись, потому что это слово стало их словом, их кодом, их способом говорить о том, что не влезало в слова.       Джисон взял его за руку, переплёл пальцы, и они сидели так, глядя на рассвет. Минхо смотрел на огни, которые гасли один за другим, на океан, который на горизонте сливался с небом, и думал, что никогда в жизни не был так счастлив.       Он не знал, что эта ночь станет началом. Что за ней придут другие ночи — более тёмные, более опасные, которые выйдут из-под контроля. Что свобода, которую он пил сейчас, как сладкое вино, скоро начнёт жечь.       Сейчас он просто сидел, чувствуя тепло руки Джисона в своей, и верил, что это никогда не кончится.

***

      После той первой ночи в Лапе       Минхо не мог думать ни о чём другом.       Он просыпался с мыслью о басе, который вибрировал в груди. Он засыпал с воспоминанием о руках Джисона на своей талии, о его губах на своей шее, о том, как они целовались в тёмном углу, пока мир вокруг них кипел и пенился, как кашаса в стакане.       На следующее утро он написал Джисону первым.       «Когда мы снова пойдём?»       Ответ пришёл через минуту:       «Já estou com saudade? Minhinho, você está viciado 😏»       Минхо посмотрел на экран и улыбнулся. Он не стал отрицать. Не мог.       «Может сегодня?»       «Hoje não, amanhã. Tenho que trabalhar. Mas prometo que amanhã a gente vai.»       Минхо отложил телефон и почувствовал разочарование — острое, почти физическое. Он никогда раньше не испытывал такого нетерпения. В его прежней жизни дни были одинаковыми, и ожидание не было мучительным, потому что нечего было ждать. Теперь каждый час без Джисона казался потерянным.       Он попытался занять себя. Вышел на пляж, искупался, съел асаи в киоске, где продавщица спросила: «Cadê o Jisung hoje?» — и Минхо почувствовал укол в груди. Потом пошёл в спортзал отеля, пробежал на дорожке, поднял тяжести, но ничего не помогало. Мысли возвращались к одному и тому же: музыка, темнота, тепло.       Вечером он сидел на балконе, смотрел на океан и чувствовал, как внутри растёт странное, незнакомое чувство. Он не мог его назвать. Тоска? Желание? Или что-то более глубокое — зависимость от того, кто показал ему, каково это — быть живым?       На следующий день Джисон написал сам:       «Pronto para outra noite? Vou te levar num lugar diferente. Melhor.»       Минхо оделся быстрее, чем когда-либо.

***

      Этот клуб был меньше, чем первый. И темнее. И громче.       Он находился где-то в лабиринте улиц Лапы, в подвале старого здания, где стены помнили десятилетия музыки, пота и дыма. Вход был неприметным — простая металлическая дверь без вывески, — но внутри открывался другой мир.       Бас здесь был не просто громким — он был физическим. Он проникал в кости, в кровь, в каждый нерв, заставляя тело двигаться в ритме, даже если ты этого не хотел. Свет был только красный — тяжёлый, густой, как патока, — и в этом свете все лица казались одинаковыми, а границы между телами стирались.       Джисон вёл Минхо через толпу, крепко держа за руку, чтобы не потерять. Они прошли к бару, где Джисон заказал две кашасы, и они выпили залпом, как делали все вокруг.       — Нравится? — крикнул Джисон, перекрикивая музыку.       — Да! — крикнул Минхо в ответ, и это была правда. Ему нравилось всё. Нравился жар, который поднимался от десятков танцующих тел. Нравился вкус кашасы, который больше не казался таким резким. Нравилось, как Джисон смотрел на него — с гордостью, с теплом, с чем-то ещё, что Минхо боялся назвать.       Они танцевали. Сначала в толпе, где тела касались случайно, без спроса. Потом ближе — когда Джисон встал за его спиной, положил руки на его бёдра, и они двигались вместе, как одно целое. Минхо закрыл глаза и позволил ритму вести его. Он чувствовал дыхание Джисона на своей шее, его пальцы, которые скользили по его животу, его бёдра, которые прижимались к нему в такт музыке.       — Ты сегодня такой раскрепощенный, — прошептал Джисон ему на ухо, и голос его был низким, хриплым.       — Потому что ты здесь, — ответил Минхо, не думая.       Джисон замер на секунду, потом развернул его к себе и поцеловал. Прямо на танцполе, под красным светом, под тяжёлый бас, который, казалось, бился в унисон с их сердцами.       Поцелуй был жадным, голодным, как будто они пытались компенсировать тот день, который провели порознь. Руки Джисона скользнули под футболку Минхо, пальцы коснулись горячей кожи, и Минхо выдохнул в его губы, чувствуя, как внутри разгорается огонь.       — Vamos pro canto, — сказал Джисон, и Минхо кивнул.       В углу, где свет был ещё темнее, а музыка — приглушённее, они целовались так, что мир перестал существовать. Минхо прижал Джисона к стене, чувствуя, как его тело прогибается под его руками, как их дыхание смешивается, как пульс бьётся где-то в горле.       — Eu quero… — начал Минхо и замолчал, не зная, как сказать то, что чувствовал.       — O que? — Джисон провёл пальцами по его губам, и Минхо почувствовал, как дрожит.       — Я хочу большего. Тебя. Всего.       Джисон посмотрел на него. В красном свете его глаза казались чёрными, глубокими, как океан ночью.       — Будет, — сказал он. — Mas não aqui. Devagar, Minhinho. A gente tem tempo.       Минхо хотел возразить, хотел сказать, что времени может не быть, что лето когда-нибудь кончится, что он не знает, сколько у них осталось. Но он промолчал. Вместо этого он поцеловал Джисона снова — мягче, медленнее, — и позволил себе просто быть.

***

      После второй ночи была третья. Потом четвёртая. Потом они перестали считать.       Минхо начал жить по новому расписанию: днём он спал, восстанавливаясь после ночных похождений, а вечером — ждал сообщения от Джисона. Или писал сам. Чаще писал сам.       «Сегодня идём?»       «Во сколько заедешь?»       «Я скучаю по тебе.»       Последнее он отправлял всё чаще. Сначала стеснялся, потом перестал.       Джисон отвечал почти всегда. Почти всегда соглашался. Но иногда пауза между сообщениями становилась длиннее, и в голосе, когда они говорили по телефону, появлялась нотка усталости, которой Минхо раньше не замечал.       — Ты устал? — спросил он однажды, когда Джисон приехал за ним на мотоцикле позже обычного.       — Um pouco, — Джисон улыбнулся, но улыбка была не такой яркой, как раньше. — Работа, семья… Сам знаешь.       — Сегодня мы можем остаться дома, — сказал Минхо, и это было искренне. — Отдохнуть.       Джисон посмотрел на него, и в его взгляде мелькнуло что-то — благодарность? облегчение? — но он покачал головой.       — Não. Ты же хочешь пойти. Я знаю.       — Но ты…       — Я пойду с тобой, — Джисон надел шлем. — Vamos.       Минхо сел на мотоцикл, обхватил Джисона руками, и они вписались в поток машин, который вёл их к очередному клубу, очередной ночи, очередной дозе ритма, света, свободы.       Он не замечал, как тени под глазами Джисона становятся глубже. Не замечал, как Джисон стал реже появляться днём — на пляже, в доме Лукиньо, в ларьке, где они когда-то встретились. Не замечал, как их разговоры, которые раньше длились часами, теперь умещались в короткие фразы между танцами.       Он был слишком занят. Слишком занят тем, чтобы чувствовать. Слишком занят тем, чтобы лететь.       Лукиньо заметил.       Однажды днём, когда Минхо зашёл в дом Тии Розы за фейжоадой, которую она обещала ему оставить, Лукиньо отвёл его в сторону.       — Минхо, — сказал он, и в его голосе не было обычной лёгкости. — Precisamos conversar.       — О чём? — Минхо удивился. Лукиньо всегда был дружелюбным, но держал дистанцию.       — О Джисоне.       Минхо насторожился.       — Что с ним?       — Разве ты не видишь? — Лукиньо посмотрел на него, и в его взгляде была усталость, которой Минхо не понимал. — Он измотан. Он работает весь день, а затем проводит с тобой всю ночь в клубах. Он не спит. Он не ест правильно. Он…       Лукиньо замолчал, сжав челюсть.       — Он уничтожает себя из-за тебя, — сказал он наконец. — А ты даже не замечаешь.       Минхо открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Он хотел сказать, что Джисон сам хочет идти в клубы. Что он не заставляет. Что он всегда улыбается, всегда соглашается, всегда рядом.       Но Лукиньо смотрел на него так, что аргументы рассыпались, не успев сложиться в голове.       — Ele não vai te dizer, — продолжил Лукиньо. — Porque ele te ama. Mas alguém precisa dizer.       Минхо стоял посреди кухни Тии Розы, сжимая в руках контейнер с фейжоадой, и чувствовал, как внутри него что-то трескается.       — Я не знал, — сказал он тихо.       — Теперь знаешь, — Лукиньо развернулся и вышел.       Минхо долго стоял на месте, глядя на закрытую дверь. Потом достал телефон и написал Джисону:       «Сегодня мы не пойдём. Я хочу остаться с тобой. Только мы вдвоём.»       Джисон ответил через несколько минут:       «Tudo bem?»       «Да, просто хочу тебя увидеть»       «Я буду через полчаса.»       Минхо убрал телефон и вышел на улицу. Солнце садилось, окрашивая небо в багровый, и он смотрел на закат, чувствуя, как в груди смешиваются любовь и страх.

***

      Они провели тот вечер на пляже. Без музыки, без клубов, без кашасы. Просто сидели на песке, смотрели на океан и разговаривали.       — Лукиньо говорил с тобой, — сказал Джисон, когда стемнело.       — Откуда ты знаешь?       — Он сказал мне. Он сказал, что был груб с тобой.       — Да, — признался Минхо. — Но он был прав.       Джисон молчал, глядя на воду, которая в темноте казалась чёрной и бесконечной.       — Я не замечал, — сказал Минхо. — Что ты устаёшь. Что ты не спишь. Что ты…       — Нет, — перебил Джисон. — Não foi sua culpa.       — Нет, — Минхо повернулся к нему. — Я стал думать только о себе. О том, как я себя чувствовал. О том, что хотел больше, больше, больле…       Он замолчал, чувствуя, как слова застревают в горле.       — Ты показал мне свободу, — сказал он наконец. — И я заблудился в ней.       Джисон посмотрел на него. В темноте его глаза блестели, и Минхо не мог понять, от слёз или от света далёких фонарей.       — Не заблудился, — сказал Джисон. — Просто… Ты еще не знаешь, как справиться с этой твоей стороной.       — А ты? — Минхо взял его за руку. — Как ты справляешься?       Джисон не ответил. Он сжал его пальцы и посмотрел на звёзды, которые начинали проступать на небе.       — Я просто хочу чтобы ты был счастлив, — сказал он тихо. — Даже если придёться платить цену.       Минхо почувствовал, как внутри него что-то обрывается.       — Я не хочу чтобы ты платил цену, — сказал он. — Я хочу…       Он не закончил. Вместо этого он придвинулся ближе и поцеловал Джисона — мягко, нежно, без той жадности, которая была в их ночных поцелуях.       — Давай останемся, — сказал он, отстраняясь. — И завтра. И потом. Пока тебе не станет легче.       Джисон улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему, той самой улыбкой, от которой у Минхо замирало сердце.       — Combinado, Minhinho.

***

      Но обещания, данные на тихом пляже, разбились о реальность быстрее, чем Минхо ожидал.       Через два дня Джисон снова был в клубе. Минхо не заставлял — Джисон сам предложил. Сказал, что отдохнул, что хочет танцевать, что не хочет, чтобы Минхо скучал. И Минхо поверил. Или захотел поверить.       В тот вечер всё было иначе.       Клуб был переполнен. Музыка гремела так, что стены дрожали. В воздухе пахло не только алкоголем и потом — чем-то ещё, сладким, химическим, что Минхо уже начал узнавать. Он видел, как люди в туалете передавали друг другу маленькие пакетики, как их глаза становились стеклянными, а движения — резкими, неестественными.       Джисон предупреждал его об этом. Говорил, что это не для него. Что это ловушка, которая затягивает быстрее, чем кажется. Минхо кивал, соглашался, обещал.       Но в тот вечер Джисон отвлёкся. Кто-то окликнул его — старый знакомый, с которым они давно не виделись, — и Джисон отошёл на минуту, оставив Минхо у бара.       Минуты хватило.       — Pra dançar melhor, — сказал парень, который оказался рядом. — É bom. Experimenta.       Минхо посмотрел на маленький пакетик, который лежал на его ладони. В голове пронеслось: «Джисон сказал нет. Лукиньо предупреждал. Это опасно».       Но в груди горело что-то другое. Желание. Любопытство. И та самая свобода, которую он пил последние недели, которая казалась ему бесконечной, которая шептала: «Ты можешь всё. Ты никому не должен. Ты свободен».       Он взял.

***

      Эффект наступил быстро.       Мир стал ярче, громче, быстрее. Музыка проникала в каждую клетку, заставляя тело двигаться в ритме, которого Минхо никогда не чувствовал раньше. Он был везде и нигде одновременно. Он танцевал, смеялся, кричал, чувствуя, как энергия переполняет его, как он может всё, может быть кем угодно, может лететь без остановки.       Он не заметил, как вернулся Джисон.       Не заметил его лица — сначала удивлённого, потом испуганного, потом злого.       — Минхо, — Джисон схватил его за руку. — O que você fez?       — Nada, — Минхо попытался вырваться. — Я в порядке. Отлично.       — Ты понюхал, — это не был вопрос. Джисон знал. Он видел по глазам, по движениям, по этой неестественной, лихорадочной энергии. — Ты, блять, понюхал!       — E daí? — Минхо засмеялся, и смех был чужим, резким. — Только один раз. Ничего не будет.       — Não vai fazer mal? — Джисон сжал его руку так сильно, что Минхо поморщился. — Ты не знаешь, что делаешь, Минхо. Это… — Я знаю, что делаю! — Минхо вырвался, и в его голосе появилась злость, которой он не узнавал. — Я больше не тот ребенок, которого ты привел танцевать на пляж! Я знаю, чего хочу!       — И что же ты хочешь? — спросил Джисон, и голос его дрожал.       — Я хочу жить! — крикнул Минхо. — Хочу почувствовать! Я не хочу спрашивать разрешения у кого-либо!       Он развернулся и ушёл в толпу, оставив Джисона стоять у бара.

***

      Он не помнил, как началась драка.       Помнил только гнев, который поднялся откуда-то из глубины — горячий, иррациональный, всепоглощающий. Кто-то толкнул его, когда он пробирался сквозь толпу. Или он кого-то толкнул — он не помнил. Помнил только, как кулак летит вперёд, как кость встречается с костью, как боль пронзает руку, но он не останавливается.       — Sai da frente! — крикнул он, и голос был чужим, хриплым.       Парень перед ним что-то ответил — оскорбление, угрозу, Минхо не разобрал, — и прежде чем он успел подумать, его кулак уже снова летел вперёд.       Чьи-то руки схватили его сзади. Он пытался вырваться, но держали крепко. Потом он услышал голос — знакомый, испуганный, тот, который он узнал бы из любой толпы.       — Minho! Minho, para! Para com isso!       Джисон.       Он перестал вырываться. Адреналин схлынул так же быстро, как поднялся, оставляя после себя пустоту и дрожь. Минхо стоял, прислонившись к стене, тяжело дыша, чувствуя, как мир медленно возвращается в нормальное русло.       Джисон вытащил его на улицу, в ночную прохладу, которая после духоты клуба казалась ледяной.       — Что ты сделал? — голос Джисона дрожал. — Что ты сделал, Минхо?       Минхо посмотрел на свои руки. Костяшки были разбиты, из ран сочилась кровь. Он не помнил, когда ударил в первый раз. Не помнил, сколько раз ударил потом.       — Я… — начал он и замолчал.       — Ты понюхал, — сказал Джисон, и это не был вопрос. — Ты понюхал, а потом кого-то ударил. Потому что ты потерял контроль. Потому что ты не знаешь, где остановиться.       — Я знаю…       — Не знаешь! — Джисон крикнул, и в его голосе было столько боли, что Минхо почувствовал, как что-то внутри него ломается. — Ты не знаешь, Минхо! Ты стал совсем другим!       — Так каким? — спросил Минхо, и голос его был тихим, чужим.       Джисон посмотрел на него. В глазах его блестели слёзы.       — Я не знаю, — сказал он. — Но это не тот человек, которого я встретил на пляже. Это не тот человек, которого я…       Он не закончил.       — Которого что? — спросил Минхо.       Джисон молчал. Он стоял под светом фонаря, промокший от пота и, может быть, от слёз, и смотрел на Минхо так, будто видел его в последний раз.       — Которого что? — Минхо шагнул к нему. — Fala, Джисон. Fala.       — Você sabe, — сказал Джисон, и голос его был тихим, сломанным.       Минхо стоял, глядя на него, и чувствовал, как внутри него всё рушится. Стены, которые он строил всю жизнь. Границы, которые он учился соблюдать. Контроль, который он так старательно поддерживал. Всё рухнуло в один миг, оставив после себя пустоту, которую нельзя было заполнить ни музыкой, ни алкоголем, ни свободой.       — Джисон… — начал он.       — Нет, — Джисон покачал головой. — Não agora. Eu não posso…       Он развернулся и пошёл прочь.       — Джисон! — крикнул Минхо ему вслед. — Джисон, volta!       Джисон не обернулся.

***

      В Росинье дождь начался внезапно — как это бывает в Рио. Сначала несколько тяжёлых капель, потом стена воды, которая обрушилась на город с такой силой, что улицы превратились в реки за считанные минуты.       Джисон сидел на крыше дома Лукиньо, под маленьким навесом, который почти не спасал от дождя. Он был промок насквозь, но не чувствовал холода. Он не чувствовал ничего, кроме пустоты.       Он сидел здесь уже несколько часов — с тех пор, как ушёл от Минхо. Или сбежал. Он не знал, как это назвать.       — Я просто хотел, чтобы он был счастлив, — прошептал он в дождь.       Дождь барабанил по жестяному навесу, заглушая слова. Где-то внизу играла музыка — тихая, грустная самба, которая сливалась с шумом воды в один непрерывный, монотонный звук.       Джисон закрыл глаза и увидел Минхо. Не сегодняшнего — злого, потерянного, с разбитыми костяшками и пустыми глазами. А того, первого — в идеальной рубашке, с шляпой, которую он так старательно прятал от солнца. Того, который краснел, когда его называли Minhinho. Того, который сказал, что «это было неожиданно», когда впервые потанцевал на пляже.       — O que eu fiz com você? — спросил он у дождя.       Он знал ответ. Он сделал то, о чём предупреждал Лукиньо. Он слишком глубоко затянул его. Он показал ему свободу, но не научил, где остановиться.       — Migão.       Джисон открыл глаза. Лукиньо стоял рядом, держа над головой кусок картона, который почти не спасал от дождя.       — Vem pra dentro, — сказал Лукиньо. — Você vai ficar doente.       — Não, — Джисон покачал головой. — Deixa eu aqui.

      Лукиньо помолчал, потом сел рядом, под навес, промокая в ту же секунду.       — Он звонил? — спросил он.       — Não.       — Ты звонил?       — Não.       — Почему?       Джисон посмотрел на него, и в его глазах была такая боль, что Лукиньо замолчал.       — Потому что я не знаю, что сказать, — сказал Джисон. — Потому что он прав. Я привел его в этот мир. Я все показал. Я…       Он замолчал, не в силах продолжать.       — Ты сделал то, что считал правильным, — сказал Лукиньо. — Ты хотел, чтобы он был счастливым.       —А теппрь? — Джисон повернулся к нему. — Теперь он уничтожает себя и я ничего не могу сделать.       — Просто будь с ним рядом, — сказал Лукиньо. — Пока он не вернётся.       — А если он не вернётся?       Лукиньо не ответил. Они сидели под дождём, слушая, как вода стучит по жести, как где-то внизу играет самба, как мир продолжается, не спрашивая их разрешения.       Джисон смотрел на огни фавелы, которые расплывались в струях дождя, и думал о Минхо. О том, как тот улыбался в первый раз. О том, как он танцевал, неуклюже и неловко, но с такой радостью, что у Джисона замирало сердце. О том, как он сказал: «Я теряю контроль, и мне это нравится».       — Eu te amo, Minhinho, — прошептал он в дождь. — E isso é o que me dói mais.

***

      В отеле на Копакабане Минхо стоял перед зеркалом в ванной и не узнавал себя.       Человек, который смотрел на него, был незнакомым. Мокрые волосы прилипли к лицу, под глазами залегли тени, на скулах — красные пятна, которых не было раньше. Футболка была мокрой — он попал под дождь по дороге в отель, но даже не заметил.       Он посмотрел на свои руки. Костяшки распухли, кровь запеклась чёрными корками. Он помыл их, морщась от боли, и вода в раковине стала розовой.       Он посмотрел на браслет. Чёрные и красные бусины блестели под светом ламп, и он вдруг вспомнил, как Джисон завязывал его на его запястье.       «Надень завтра браслет. Хорошо?»       — Хорошо, — прошептал он, и голос дрогнул.       Он вышел из ванной, сел на кровать, обхватив себя руками, и уставился в одну точку на стене. В номере было тихо — слишком тихо после той музыки, того шума, того безумия, в котором он провёл последние дни.       Без Джисона даже свобода казалась скучной. Неправильной. Пустой.       Он достал телефон, открыл чат с Джисоном. Последнее сообщение было от вчера: «Vamos dançar hoje?» от Минхо. И ответ Джисона: «Claro, Minhinho. Estou te esperando».       Минхо смотрел на экран, и пальцы дрожали, когда он пытался набрать сообщение. Он написал: «Прости». Стер. Написал: «Давай встретимся». Стер. Написал: «Eu te amo».       Замер.       Он никогда не говорил этих слов. Никому. Даже себе не позволял думать о них. Любовь была слабостью. Любовь была потерей контроля. Любовь была тем, что его семья называла «непрактичным», «неподходящим», «не тем, что нужно наследнику».       Он смотрел на экран, и пальцы его дрожали. Потом он нажал «отправить».       Сообщение ушло.       Минхо ждал. Секунда. Две. Десять. Статус «прочитано» не появлялся. Он смотрел на экран, чувствуя, как внутри разрастается пустота, которую нечем заполнить.       За окном всё ещё шёл дождь. Он стучал по стеклу, ровно и монотонно, и Минхо сидел на кровати, глядя на браслет на запястье, и ждал.       Он не знал, чего ждал. Ответа? Чуда? Рассвета, который разгонит тучи?       Он ждал.