Мой напарник — Уизли

Гермиона проснулась за час до будильника. Это было то странное состояние, когда тело ещё помнит сон, а разум уже включился, перебирая события предстоящего дня. Она лежала в кровати, смотрела в потолок, на котором играли тени от проезжающих машин, и чувствовала, как в груди разрастается что-то тёплое и тревожное одновременно. Сегодня. Гринготтс. Первый рабочий день. Она села, потянулась, и Живоглот, который спал у неё в ногах, недовольно мяукнул, но переворачиваться не стал — только уши дёрнулись, показывая, что он в курсе всех её дел и не одобряет ранний подъём. Гермиона встала, подошла к окну. Лондон просыпался: серое небо, мокрые крыши, редкие прохожие с зонтами. Дождь кончился, но воздух был влажным и свежим, и пахло от него чем-то далёким — морем, что ли. Или просто весной. Она включила маггловский плеер — маленькую коробочку, которую купила ещё в Гарварде, забив туда свои любимые пластинки. Из динамиков полилась лёгкая, ритмичная мелодия, та, под которую невозможно стоять на месте. Гермиона улыбнулась, сделала шаг, другой, и вот она уже танцевала посреди комнаты — кружилась, взмахивала руками, напевала что-то невнятное, но очень счастливое. В ванной она продолжила. Зубы чистила под музыку, пританцовывая перед зеркалом, и поймала себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз была в таком настроении. Волосы сегодня вели себя смирно — легли мягкими волнами, не пушились, не спорили. Гермиона провела по ним расчёской, потом ещё раз, потом наклонила голову, рассматривая себя в зеркале. Выглядела она хорошо. Даже очень. Душ был горячим, почти обжигающим. Она стояла под струями, закрыв глаза, и чувствовала, как вода смывает остатки сна, как мышцы расслабляются, а голова становится ясной. Потом — гель для душа с запахом ванили и корицы, тот самый, который она нашла в маленьком маггловском магазинчике и который напоминал ей о Норе. Она улыбнулась этому воспоминанию и выключила воду. Завтрак был простым: тосты с джемом, йогурт и кофе — крепкий, чёрный, без сахара. Она ела стоя у окна, глядя, как город просыпается окончательно, и думала о том, что, наверное, это и есть взрослая жизнь — когда ты сама решаешь, что есть на завтрак, когда сама выбираешь себе работу и когда сама отвечаешь за то, чтобы не опоздать. Она не опоздает. Гермиона надела тёмно-синие брюки — строгие, но удобные, белую блузку с длинным рукавом и тёплый кардиган, который связала ей бабушка много лет назад. Кардиган был мягким, серым, с большими пуговицами, и она любила его за то, что в нём можно было спрятаться, когда хотелось чувствовать себя защищённой. Волосы она собрала в низкий хвост, оставив несколько прядей у лица. Косметики — минимум: тушь, бальзам для губ, капелька румян, чтобы не выглядеть слишком бледной. В зеркале на неё смотрела уверенная молодая женщина. Гермиона кивнула своему отражению, взяла сумку, проверила, на месте ли палочка, и направилась к выходу. — Я скоро вернусь, — сказала она Живоглоту. Кот даже ухом не повёл. На улице было свежо. Гермиона шла по Горизонт-аллее, вдыхая запах мокрого асфальта и приближающейся весны. Деревья ещё стояли голыми, но в воздухе уже чувствовалось что-то новое — какое-то обещание тепла, солнца, перемен. Она свернула на Косую аллею, и мир изменился. Магазины открывались, продавцы выставляли товар, где-то играла музыка, где-то спорили о ценах. Гринготтс возвышался в конце улицы — белый, величественный, с колоннами и бронзовыми дверями, которые, казалось, помнили всех, кто когда-либо входил внутрь. Гермиона подошла ровно в восемь. Билл уже ждал её у входа. Он стоял, прислонившись к колонне, в тёмном длинном пальто, с волосами, собранными в низкий хвост, и курил. Увидев её, затушил сигарету, улыбнулся. — Ты не опоздала. — Я никогда не опаздываю, — она подошла ближе. — Ты тоже рано. — Не спалось, — он пожал плечами, но в глазах у него было что-то тёплое. — Готова? — Родилась готовой. Он усмехнулся, открыл перед ней дверь, и они вошли. Внутри Гринготтса пахло старым камнем, чернилами и чем-то ещё — чем-то древним, что Гермиона не могла определить. Мраморный пол блестел под ногами, канделябры горели ровным золотым светом, и гоблины за высокими стойками смотрели на них с любопытством. Один из них, старый, с острыми зубами и длинными пальцами, поднялся и кивнул Биллу. — Мисс Грейнджер, — сказал он, когда они подошли. — Мы ждали вас. Уизли говорил, что вы лучшая. — Уизли не врёт, — ответила Гермиона, и гоблин, к её удивлению, улыбнулся — точнее, оскалился, но это, видимо, у них считалось улыбкой. Документы были готовы. Гермиона подписала пергамент за пергаментом, не читая — она просмотрела их ещё дома, накануне, и помнила каждую строчку. Гоблин наблюдал за ней, и когда она поставила последнюю подпись, кивнул. — Добро пожаловать в отдел ликвидации проклятий. Уизли покажет вам всё. Первое задание — сегодня. Она повернулась к Биллу. Он стоял, скрестив руки на груди, и улыбался. — Пойдём, — сказал он. — Ждать больше не будем. Они вышли из Гринготтса, и Билл взял её под руку, чтобы аппарировать. Гермиона почувствовала тепло его пальцев через ткань пальто, и сердце сделало странный скачок. — Держись крепче, — сказал он. Она кивнула, и мир завертелся.