Мой напарник — Уизли

Билл вернулся в «Ракушку» за полночь. Дом встретил его привычной тишиной. Никто не ждал, не спрашивал, как прошёл день, не грел ужин на плите. Только море шумело за окном, и ветер гулял по комнатам, колыхал занавески и шелестел страницами книг, которые он забыл закрыть. Он не стал зажигать свет. Прошёл в гостиную, опустился в старое кожаное кресло у камина, который давно не горел, и просто сидел в темноте, глядя на отблески луны на воде. Сегодняшний день не шёл из головы. Он видел её на плите, когда она читала руны. Стояла такая сосредоточенная, кусала губу, когда что-то не сходилось, и хмурилась так, что он невольно улыбнулся. А потом она нашла решение, и лицо её осветилось радостью — такой чистой, такой настоящей, что у него перехватило дыхание. Он смотрел на неё и забывал, что надо следить за ловушками. Забывал, что они в опасном месте. Забывал всё, кроме того, как падают её волосы на лицо, как она заправляет их за ухо, как шевелит губами, когда переводит древние символы. А потом она упала. Эта секунда, когда пол ушёл из-под её ног, когда она полетела в темноту — он до сих пор чувствовал, как сердце остановилось. Он бежал, не думая, не просчитывая риски, просто — бежал. Схватил её за талию, рванул назад, и они упали. Она сверху, он снизу. Тяжело дышали оба. — Ты в порядке? — спросил он. — Да, — ответила она, и голос дрожал. Она лежала на нём, и он чувствовал тепло её тела, слышал, как бьётся её сердце — быстро, испуганно, — и в какой-то момент понял, что не хочет, чтобы она вставала. Хотел, чтобы эта секунда длилась вечно. — Ты красивая, — сказал он. И не пожалел. Не мог пожалеть, потому что это была правда. Самая простая и очевидная правда в его жизни. Она посмотрела на него, и он увидел в её глазах удивление, растерянность, что-то ещё — то, что не успел разобрать. А потом она покраснела, отодвинулась, и тепло ушло. Билл вздохнул, потёр лицо ладонями. Шрамы под пальцами были шершавыми, как всегда. Он уже привык к ним. Не к тому, как на них смотрят. Флер смотрела. Долго, пристально, с этой своей вечной улыбкой, которая говорила одно, а глаза — другое. «Я люблю тебя», — говорила Флер. «Я не могу смотреть на это каждый день», — говорили её глаза. И он видел. Каждый день видел. Она не была плохой. Просто они были разными. Ей нужен был Париж, выставки, красивая жизнь. Ему — тишина, работа и дом у моря. Она хотела, чтобы он был тем, кем не являлся. А он устал притворяться. Когда она уехала, он почувствовал облегчение. И вину за это облегчение. А потом — пустоту. Долгую, тяжёлую пустоту, которую заполнял работой, сигаретами и редкими визитами в Нору. Он думал, что привык. Что одиночество — это просто часть его жизни. Что он не заслуживает большего. А потом пришла Гермиона. Билл встал, прошёл на кухню, достал из шкафа бутылку виски. Налил в стакан, выпил залпом. Налил ещё. Стоял у окна, глядя на чёрное море, и думал. Она не смотрит на его шрамы. Вообще не смотрит. Ну, то есть смотрит, конечно — они же на лице, их не спрятать. Но в её взгляде нет ни отвращения, ни жалости, ни брезгливости. Просто — его лицо. Как у всех. И когда она спросила тогда, на Рождество: «Ты можешь укусить?» — он испугался. Не того, что она боится, а того, что она права. Что он — полуоборотень. Что в нём есть что-то звериное, тёмное, опасное. И что однажды это может стать проблемой. Он сжал стакан так, что тот чуть не треснул. Она заслуживает кого-то нормального. Без шрамов, без проклятых ночей в подвале, без страха, что он может причинить боль. Кого-то, кто не будет запираться в полнолуние, потому что боится собственной тени. Кого-то, кто сможет сделать её счастливой. А он? Он может дать ей работу. Дружбу. Защиту. Всё, что угодно, кроме себя. Потому что если он позволит себе — если откроется, если поверит — а она уйдёт... он не переживёт этого снова. Билл допил виски, поставил бутылку на стол. Пошёл в спальню, разделся, лёг в кровать. Закрыл глаза. Перед глазами стояла она. Как читает руны. Как поправляет волосы. Как улыбается, когда думает, что никто не видит. Как лежит на нём, и он чувствует её дыхание на своей шее. Он заснул под утро. И во сне она была рядом. Будильник зазвенел в семь. Билл открыл глаза, посмотрел на серый потолок, на свет, который пробивался сквозь шторы. Сегодня он снова её увидит. Он встал, умылся, посмотрел в зеркало. Шрамы на месте. Он коснулся их пальцами — привычное движение, которое не замечал уже давно. — Ты справишься, — сказал он своему отражению. Отражение не ответило. Он оделся, взял палочку, вышел из дома. Море пахло солью и свежестью. Чайки кричали над головой. Билл закурил, глядя на горизонт. «Сегодня я буду просто её напарником», — подумал он. «Другом. Ничего больше». Он знал, что врёт. Но врать себе он умел давно. Гринготтс встретил его привычной суетой. Гоблины кивали, провожая взглядами, кто-то что-то спросил про отчёты, но он отвечал автоматически, не вникая. Он ждал её у входа. Восемь утра. Она пришла ровно — как всегда. — Доброе утро, — сказала она, улыбнувшись. — Доброе утро, — ответил он. Она была в тёмно-синих брюках и белой блузке, волосы собраны в низкий хвост, и она пахла ванилью и корицей. Он вдохнул этот запах и почувствовал, как сердце сжалось. «Просто напарник», — напомнил он себе. — Готова? — спросил он. — Всегда готова, — ответила она. Он кивнул и открыл перед ней дверь. Они вошли в Гринготтс, и он снова сделал вид, что ничего не чувствует. Потому что если он позволит себе чувствовать — он не сможет остановиться. А останавливаться было страшно.