Мой напарник — Уизли

Три недели. Гермиона проработала в Гринготтсе три недели, и за это время её жизнь превратилась в идеально отлаженный механизм. Каждое утро она просыпалась в семь, умывалась, заваривала кофе — крепкий, с молоком, без сахара. Живоглот требовал еду, получал её, потом демонстративно отворачивался и шёл досыпать на подоконник. Она одевалась — обычно джинсы и свитер, потому что в архиве было холодно, и пачкалась там только пылью, а не чем-то опасным. Волосы собирала в хвост или пучок, чтобы не лезли в глаза. Выходила из дома в половине восьмого. Горизонт-аллея по утрам была тихой. Волшебная улица, которую магглы не замечали, — с витражными окнами, старыми фонарями, которые горели мягким золотым светом даже днём, и мостовой из гладкого булыжника, по которому приятно было ступать. Гермиона любила эту улицу за то, что она была спокойной. Не кричащей о своей магии, как Косой переулок, а просто — существующей. Здесь жили старые семьи, здесь пахло свежей выпечкой из пекарни на углу, и здесь никто не смотрел на неё как на героиню войны. Она шла до конца Горизонт-аллеи, сворачивала направо, и через пять минут оказывалась у бронзовых дверей Гринготтса. Каждый раз, когда она видела это здание, у неё внутри что-то ёкало. От волнения. От предвкушения. От того, что там её ждали. Гоблины встречали её кивками. Охранники у дверей узнавали её и пропускали без лишних вопросов. На её столе уже лежали новые папки с заданиями, и пахло в банке старым камнем, чернилами и пылью веков. И Билл. Билл был везде. Он появлялся в дверях её кабинета с кружкой кофе, которого она не просила, но который всегда оказывался идеальным. Он садился напротив в обед и рассказывал истории — про Египет, про проклятия, про то, как однажды его чуть не заживо съел древний голем. Он смеялся её шуткам и иногда — иногда — смотрел на неё так, что у неё внутри всё переворачивалось. Она старалась не думать об этом. Но думала. --- В четверг утром Гермиона сидела в своём кабинете и пыталась расшифровать древний свиток, покрытый пятнами и следами чьих-то зубов. Гоблины сказали, что он был найден в гробнице где-то в Перу, и никто не мог понять, что на нём написано. Она уже час водила пальцем по строчкам, шептала переводы, сверялась с заметками. — Похоже на протокол собрания, — пробормотала она себе под нос. — «Пятого дня месяца дождей... господин такой-то... требует возмещения убытков...» Дверь открылась без стука. — Ты что, работаешь чтоли? — с насмешкой сказал Билл, входя с двумя кружками в руках. — Ага, только ты мешаешь, — ответила она, не поднимая головы. — Я принёс кофе. — Это меняет дело. Она отложила свиток, взяла кружку, сделала глоток. Кофе был хороший — крепкий, с молоком, в самый раз. Она не знала, как он запомнил, как она пьёт, но он запомнил. — Где твой термос? — резко спросил он, — Откуда ты знаешь, что я ношу термос? — спросила она. — Я видел, — он сел на стул напротив. — Ты каждое утро приходишь с ним. Потом ставишь в сумку и больше не достаёшь. Потому что пьёшь мой. — Твой кофе лучше, — признала она. — Где ты его берёшь? — В пекарне на Горизонт-аллее. — Он сказал это так спокойно, будто речь шла о чём-то очевидном. — Та, что на углу. Утром варят свежий. Гермиона уставилась на него. — Ты ходишь в пекарню на моей улице? — Я хожу в пекарню на своей улице, — поправил он. — Я там живу, забыла? И когда я вижу, что ты заходишь в свой подъезд, я захожу в пекарню. Беру кофе. Нам обоим. Она не знала, что на это ответить. Он живёт на Горизонт-аллее. Всё это время — живёт на той же улице, что и она. Как она не заметила? — Ты поэтому знаешь, что я ношу термос? — спросила она. — Я поэтому много чего знаю, — он улыбнулся, и шрамы на его лице сместились, сделав улыбку чуть кривой, но от этого ещё более тёплой. — Ты следишь за мной? — Я забочусь о тебе. Разница есть. — А в чём разница? — Следить — это когда стоишь под окнами с биноклем. А заботиться — это когда знаешь, что соседка не пьёт ужасный кофе на работе, и берёшь ей нормальный. Она покачала головой, но улыбнулась в кружку. — Ты невыносим. — Я знаю. Они помолчали. Тишина была не неловкой — тёплой, как кофе в их кружках. — Слушай, — сказал Билл. — Сегодня у нас лёгкое задание. Поместье в Йоркшире, просто проверка на наличие тёмных артефактов. Никаких ловушек, никаких проклятий. Хочешь сходить? А после в паб… — Конечно хочу. Здесь от этих свитков у меня глаза ломит. — Тогда собирайся. Встречаемся у входа через десять минут. Он встал, поставил пустую кружку на стол, и уже у двери обернулся. — Гермиона. — Мм? — Ты сегодня хорошо выглядишь. Он ушёл, не дожидаясь ответа. А Гермиона осталась сидеть, глядя на закрывшуюся дверь, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она посмотрела на себя в маленькое зеркало, которое висело на стене. Старый свитер, джинсы, волосы собраны в пучок. Она выглядела так же, как вчера и позавчера. Но он сказал, что она хорошо выглядит. — Идиот, — сказала она своему отражению. Отражение улыбнулось. --- В Йоркшир они аппарировали через пятнадцать минут. Поместье оказалось маленьким, уютным, совсем не похожим на тот мрачный склеп, где они были в прошлый раз. Каменные стены, увитые плющом, черепичная крыша, сад, который зарос, но всё ещё угадывался. Внутри пахло сыростью и временем, старая мебель стояла под белыми простынями, и где-то тихо капала вода. Билл ходил по комнатам с палочкой в руке, проверял углы, заглядывал в шкафы. Гермиона шла за ним, записывала его команды, иногда вставляла свои замечания. — Чисто, — сказал он, закончив осмотр. — Ничего опасного. Только старая мебель и пауки. — Пауки — это уже достаточно опасно, — сказала Гермиона, косясь на угол, где виднелась паутина. — Ты боишься пауков? — он повернулся к ней с ироничной улыбкой. — Грейнджер, которая спасла весь магический мир, боится пауков? — Я не боюсь. Я их не люблю. Разница есть. — А в чём разница? — Бояться — это когда сердце колотится и хочется убежать. А не любить — это когда просто не хочется к ним прикасаться. — Понял, — он кивнул с серьёзным видом. — А если я скажу, что у тебя на плече паук? — Не смей, — она напряглась. — Не смею, — он улыбнулся. — Хотя было бы забавно. — Я бы тебя убила. — Оо, — протянул он — Мне бы это понравилось… — А как же. Он засмеялся, и смех разнёсся по пустым комнатам, отразился от стен, сделал этот заброшенный дом чуть менее мрачным. — Пойдём наверх, — сказал он. — Проверим спальни. На втором этаже было темно. Билл зажёг магические огни, и они поплыли за ним, освещая углы. В одной из спален стояла старая кровать с балдахином, и Гермиона вдруг подумала о том, как здесь могло быть красиво сто лет назад. — А ведь здесь кто-то жил, — сказала она. — Любил, ссорился, мечтал. А теперь никого. — Так бывает, — ответил Билл. — Дома стареют быстрее людей. — Ты философ? — Я проклинатель. Мы все немного философы, потому что часто смотрим в лицо смерти. Она посмотрела на него. Он стоял у окна, и свет падал на его лицо, делая шрамы почти серебряными. — Ты боишься смерти? — спросила она. — Не своей, — ответил он. — Чужой. Он не пояснил, что имел в виду. И она не стала спрашивать. --- В паб они зашли уже под вечер. Маленькое место в ближайшей деревне, где на стенах висели старые фотографии, а за стойкой стояла женщина с добрым лицом и сразу принесла им по кружке тёплого эля. Они сидели за столиком у окна, и Гермиона смотрела, как на улице зажигаются фонари. — Ты знаешь, — сказал Билл, отпивая эль. — Я рад, что ты согласилась на эту работу. — Правда? — Правда. С тобой легче. Не потому, что ты умная (хотя это тоже), а потому, что ты спокойная. С тобой не нужно притворяться. Она посмотрела на него. — А ты притворяешься? — Часто, — он усмехнулся. — Со всеми. С семьёй, с гоблинами, с Флер, когда она была рядом. Притворяюсь, что всё в порядке, что шрамы не болят, что я не боюсь полнолуния. А с тобой... с тобой как-то не хочется. — Почему? — Не знаю, — он пожал плечами. — Может, потому что ты сама не притворяешься. Ты всегда настоящая. Даже когда злишься, даже когда устала. Это... приятно. Гермиона смотрела в свою кружку, чтобы он не видел, как она краснеет. — Спасибо, — сказала она тихо. — За что? — За то, что сказал. Он кивнул, и они снова замолчали. --- Они вышли из паба, когда совсем стемнело. На улице было холодно, и Гермиона поёжилась. Билл заметил, снял пальто и накинул ей на плечи. Она хотела возразить, но он просто покачал головой. — Не спорь. Я привык к холоду. — Ты не привык к холоду, ты просто упрямый джентельмен. — Это одно и то же. Она засмеялась, запахнулась в его пальто. Пахло от него дымом, кофе и чем-то ещё — чем-то тёплым, домашним, от чего хотелось закрыть глаза и просто стоять. — Ты живёшь на Горизонт-аллее, — сказала она, когда они подошли к месту, откуда можно было аппарировать. — Живу, — подтвердил он. — Третий дом от твоего. Жёлтый, с зелёной дверью. — Я видела этот дом. — Знаю. Я видел, как ты проходишь мимо каждый день. Иногда с Живоглотом на руках. — Ты точно сталкер, — сказала она. — Я точно твой сосед, — поправил он. — Который заботится о тебе. Она хотела что-то ответить, но не нашла слов. Просто стояла и смотрела на него. А он смотрел на неё. — Гермиона, — сказал он. — Мм? — Ничего. Просто... спокойной ночи. Он взял её за руку, чтобы аппарировать, и в следующую секунду они уже стояли на Горизонт-аллее, у её подъезда. Она сняла его пальто, протянула обратно. Он взял, но не уходил. — Ты первая, — сказал он. — Что? — Заходи. Я посмотрю, как ты зайдёшь, и пойду. — Это опять забота? — Это воспитание. Моя мама учила меня провожать девушек до двери. — А ещё она учила тебя не следить за соседями. — Этому она не учила. Я сам. Она засмеялась, открыла дверь, шагнула внутрь. — Спокойной ночи, Билл. — Спокойной ночи, Гермиона. Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. За окном было темно. Где-то там, на улице, стоял он. И, наверное, улыбался. Гермиона улыбнулась в ответ — сама себе, пустой прихожей, коту, который спал на подоконнике. Кажется, она влюбилась. И ничего не могла с этим сделать.