Мой напарник — Уизли

Гермиона заметила, что Билла нет, ещё до того, как вошла в Гринготтс. Обычно он стоял у колонны — прислонившись плечом, с кружкой в руке, иногда с сигаретой. Мог говорить что-то невнятное спросонья, мог просто молча кивнуть, но он всегда был там. И она привыкла. Настолько, что утро без Билла чувствовалось неправильным ещё до того, как она осознала причину. Она вошла в здание, кивнула охране, спустилась в свой кабинет. На столе лежали папки. В углу на стуле висела её сумка. На подоконнике спал чей-то ворон, которого она раньше не замечала. Мир выглядел так же, но будто с него убрали одну важную деталь. Она проработала где-то полтора часа, потом не выдержала и пошла к дежурному гоблину. — А Уизли сегодня будет? Гоблин поднял глаза. Он её уже знал, ничего переспрашивать не стал. — Взял выходной. Сказал, что неважно себя чувствует. Гермиона кивнула и вернулась к себе. Неважно себя чувствует. Она села за стол и вдруг поняла, что за все три недели не помнит, чтобы он брал выходной. Он мог прийти с кругами под глазами, мог быть молчаливее обычного, но он всегда был. И если сегодня его нет, значит, что-то действительно не так. Луна. Она вспомнила вчерашнее небо, когда шла домой — почти полный диск, низкий, какой-то слишком яркий. А сегодня совсем полнолуние. «Я становлюсь раздражительным, — сказал он тогда в Норе. — И не могу уснуть». Она не знала, насколько это серьёзно. Он рассказывал об этом так, будто речь шла о лёгком насморке — ну да, бывает, ничего страшного. Но если он взял выходной, наверное, бывает не всегда легко. Гермиона попыталась работать. Проверила отчёты, разобрала новые сводки, сходила на лёгкое задание с другим проклинателем — молчаливым мужиком с седыми висками, который за всё время сказал ей только «привет» и «пока». К обеду она чувствовала себя выжатой. Не от работы. От того, что всё время ловила себя на мысли, что тянется к чему-то, чего нет рядом. Домой она вернулась в сумерках. На Горизонт-аллее горели фонари, в окнах соседних домов зажигался свет. Гермиона прошла мимо маленького сквера, мимо пекарни, где они с Биллом иногда брали круассаны, и остановилась у своего подъезда. И посмотрела на жёлтый дом с зелёной дверью. Три дома дальше. Она знала это место — старый особняк в три этажа, с кованой решёткой на балконе и горшками с геранью на подоконниках. Она сто раз проходила мимо, но никогда не думала, что он живёт именно там. А теперь знала и не могла не смотреть. Окна были тёмными. Она поднялась к себе, разогрела ужин, покормила Живоглота, села на подоконник. Заварила ромашковый чай — от нервов, от бессонницы. Взяла книгу. Отложила. Смотрела на жёлтый дом. В какой-то момент она поймала себя на мысли, что хочет перейти улицу, подняться на крыльцо и постучать. Просто проверить, что он в порядке. Или не в порядке, но хотя бы жив. Она не сделала этого. Потому что он мог не хотеть, чтобы его видели таким. Потому что он не позвал. Потому что у каждого есть право побыть одному, даже если ты с ума сходишь от беспокойства. Она сидела у окна до полуночи. Потом всё-таки легла. Но не спала. --- Билл не спал тоже. Он сидел в кресле у себя в гостиной. Квартира была на втором этаже жёлтого дома, окна выходили во двор — так что луну видно было только если подойти к самой раме и выглянуть вверх. Он так и сделал где-то час назад. Посмотрел на неё, почувствовал знакомое раздражение, закрыл шторы и вернулся в кресло. Зелье он выпил ещё утром. Оно помогало не дать разыграться тому, что внутри, но сон не возвращало. Он сидел в темноте, смотрел на потолок, слушал, как в соседней квартире кто-то ходит, — стены были старые, звук проходил сквозь них без спроса. Он был злым. Не на кого-то конкретного — на всё сразу. На луну, на Фенрира, на то, что не может уснуть, как обычный человек, потому что проклятое серебристое пятно в небе делает его нервным и дерганым. Он включил радио — не помогло. Выключил. Попробовал читать — строчки сливались, он перечитывал одно и то же предложение пять раз и всё равно не понимал. Ближе к полуночи он подумал о Гермионе. Интересно, заметила ли она, что его нет. Наверное, да. Она вообще всё замечает. Может быть, спросила у гоблинов. Может быть, удивилась. Может быть, решила, что он заболел. Он почти достал палочку, чтобы послать ей сову — написать что-то короткое, типа «всё нормально», чтобы она не волновалась. Потом передумал. Потому что зачем? Потому что она не его девушка, не его жена, не его ответственность. Потому что если он начнёт писать ей по ночам, когда не спит, это будет шагом куда-то, куда он не был уверен, что хочет идти. Он встал, сходил на кухню, налил себе стакан воды. Выпил, поставил в раковину. Вернулся в кресло, закрыл глаза и попытался просто дышать. Ничего не изменилось. Он заснул под утро. В кресле, с уже включенным, но неработающим радио на фоне. --- Она вышла из дома на полчаса раньше обычного. Не потому, что была какая-то особенная работа. Просто не могла больше сидеть в квартире. Живоглот проводил её укоризненным взглядом и остался досыпать на месте, которое недавно занимала она. На Горизонт-аллее было свежо. Фонари ещё горели, но небо уже серело, и где-то между крышами виднелась бледная, почти прозрачная луна. Гермиона прошла мимо своего подъезда, мимо сквера, мимо пекарни, которая ещё не открылась, и остановилась у жёлтого дома с зелёной дверью. Она не собиралась туда идти. Она просто шла на работу, а его дом был по пути, и она смотрела на него, надеясь, что в окнах появится свет. Света не было. Она уже повернула в сторону Гринготтса, когда услышала, как хлопнула дверь подъезда. Билл вышел на крыльцо. Волосы непривычно распущены, щетина, рубашка мятая — видно, что он спал в ней. Он щурился от утреннего света, как человек, который только что встал и ещё не понял, где находится. Они увидели друг друга одновременно. — Ты рано, — сказал он. Голос севший, будто он долго молчал. — Ты тоже, — ответила она. Он спустился с крыльца, подошёл к ней. Остановился на расстоянии шага. — Не спалось? — спросила она. — Не очень, — он пожал плечами. — А тебе? — Тоже не очень. Сидела на подоконнике до полуночи, смотрела в окно. Думала, что почитаю — не читалось. — На что смотрела? — На улицу. Он хотел спросить, на какую именно улицу, но не спросил. И так было понятно. — Ты могла написать, — сказал он. — Ты мог сказать, что берёшь выходной. Он молчал. — Ладно, — сказала она. — Ты не сказал. Я волновалась. Ну, чуть-чуть. Потому что ты никогда не берёшь выходные. И я подумала, если взял — значит, совсем невмоготу. — Ничего такого, — сказал он. — Просто полнолуние. Не сплю эту ночь. А работать невыспавшимся — плохая идея. Особенно с проклятиями. — Я знаю, — кивнула она. Они стояли на Горизонт-аллее, у крыльца жёлтого дома. Пекарня в конце улицы как раз открылась, и оттуда потянуло кофе. — Ты сегодня не принесёшь мне кофе? — спросила она. Он посмотрел на неё, потом на пекарню, потом снова на неё. — Ты хочешь, чтобы я принёс тебе кофе? — Я хочу, чтобы мы пошли на работу. Как обычно. Ты покупаешь кофе, я жду снаружи, потому что не люблю очереди. — Ты не ждёшь снаружи, ты каждое утро пытаешься заплатить, и я тебя оттаскиваю. — В этот раз не буду пытаться, — сказала она. — Врёшь. — Немного. Он пошёл в пекарню. Вернулся через пару минут с двумя стаканами — себе чёрный, ей с молоком. — Спасибо, — сказала она. Они пошли в сторону Гринготтса. Фонари догорали, город просыпался, и на Горизонт-аллее становилось всё светлее. — Гермиона. — Мм? — В следующий раз... ну, если не приду, я напишу. Или скажу заранее. Чтобы ты не сидела на подоконнике. Она посмотрела на него. — Хорошо. — Не обещаю, что буду помнить, — добавил он. — Но попробую. — Никто не просит помнить. Просто иногда говори, что ты в порядке. Даже если не совсем в порядке. Он не ответил, только кивнул. Они прошли под арку, и мир стал магическим. Вывески шевелились, где-то трещала телега, продающая летучих сов. Вдали возвышался белый мрамор Гринготтса. — Ты как вообще? — спросила она. — По-настоящему. — Устал, — сказал он. — Но это пройдёт. — Это всегда проходит? — Всегда. Она взяла его под руку — скорее по привычке, они так ходили уже месяц. Или чуть меньше. Или уже давно, она не считала. — Пойдём, — сказала она. — Я тебе в архиве место покажу. Там даже кушетка есть. Если захочешь вздремнуть в обед. — А ты не будешь смеяться? — Буду, — сказала она. — Спящий напарник в пыльном архиве? Вот умора! Он усмехнулся, и они вошли в Гринготтс. Утро только начиналось.