Сбой системы

      Мы двинулись от свалки в сторону «первой линии». Ларс шёл быстро, чуть ли не бегом, и я, прихрамывая, еле за ним поспевала. Лодыжка продолжала ныть, но боль таинственным образом проходила, когда я переставала думать о том, как вылетела из комнаты Басти с позором.       — Вот мы и пришли, — кивнул Ларс, остановившись у двухэтажного дома с облупившейся жёлтой краской на стенах и покосившимся крыльцом. Окна на первом этаже были зашторены грязными тряпками, но сквозь щели и мелкие дыры пробивался мертвенно-синий свет работающего телевизора.       — И как мы попадём на чердак?       — Ты меня слушаешь вообще? Через чёрный ход!       Ларс потянул меня за рукав в узкий проход между домом и заросшим бурьяном забором. Сзади и правда оказалась ещё одна дверь, только выкрашенная не жёлтой, а зелёной краской, свисающей с дерева неаккуратными клочьями. Ларс огляделся, снова кивнул, и мы нырнули внутрь, в крошечную прихожую, где сильно пахло кислой капустой.       В открытой комнате по левой стороне стоял огромный ящик с выпуклым экраном, на котором мелькали чёрно-белые фигурки. Перед ним в жутком продавленном кресле сидел старик — очень старый старик, если вы понимаете, о чём я. Его маленькая, какая-то ссохшаяся голова была повёрнута к телевизору, глаза бездумно смотрели, по всей видимости, в стену — или сквозь неё, — а в уголке рта висела длинная слюна.       — Господин Шрайбер! — заорал Ларс. Я поморщилась. — Добрый день! Это я, ваш сосед, а это моя подруга! Можно нам на чердак?       Старик не пошевелился. Телевизор бормотал что-то на непонятном языке, и слова тонули в шипении помех.       — Может, это… — прошептала я, чувствуя, как по спине ползут мурашки. — Может, он мёртвый уже?       — Не, ни фига, — отмахнулся Ларс. — Живой.       И повысил голос:       — Господин Шрайбер, это я! Ларс!       Выпуклые глаза медленно моргнули, и на этом заряд батарейки господина Шрайбера закончился.       — Он почти слепой и глухой, — пояснил Ларс обычным голосом. — Так что не волнуйся. Он даже не знает, что мы здесь. Или знает, но ему всё равно. Давай, пошли, нам наверх… И потом ещё раз наверх.       Лестница на чердак была крутой, скрипучей и без перил. Ларс взлетел по ней, как белка, а я вцепилась в грязные ступеньки и полезла следом, проклиная себя за идиотское любопытство. Сверху тянуло сухой травой и чем-то сладковатым, похожим на старые подгнившие яблоки.       — Добро пожаловать, — услышала я Ларса, когда, отдуваясь, выползла на пыльные доски. — Моя личная квартира в небесах.       Под низким потолком висела голая лампочка на скрученном проводе. Она загорелась, когда Ларс с загадочным выражением лица дёрнул за свисающую с балок верёвочку. Жёлтый свет выхватил из полумрака горы старых журналов, сломанный стул с оторванной спинкой, несколько картонных коробок с надписями «Зима 1987» и «Книги, НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ». В углу красовался продавленный матрас, накрытый выцветшим пледом в клетку, который выглядел так, будто прямо на нём умер целый десяток человек… подряд.       — Присаживайся. — Ларс плюхнулся на матрас, жестом приглашая меня сесть рядом. — Это единственное место в этом районе, где никто не пьёт и не пытается тебя ограбить.       Я опустилась на край — осторожно, чтобы не треснуться копчиком о торчащие пружины.       — И часто ты сюда приходишь?       — Когда мать пьёт много и долго, — спокойно ответил Ларс. — Или когда я просто не хочу быть дома.       Он откинулся на матрас, заложив руки за голову, и уставился в потолок, где в паутине запуталась мумия шершня. Я проследила за его взглядом и передёрнулась.       — А этот твой Шрайбер… Он что, на самом деле вообще не замечает, что к нему кто-то лазает? И ни разу за тобой не гонялся?       Ларс фыркнул.       — Гонялся, серьёзно? Ты же его видела! А вообще… — Его усмешка потухла. — Он не выходит из гостиной. Сидит перед телевизором, смотрит какие-то древние датские детективы и жуёт хлеб с маргарином. Ну, точнее… Пытается жевать. Я иногда оставляю ему на столе йогурты или консервы, но они быстро портятся…       — А родственники у него есть? — спросила я.       — Родственники…       Вдруг Ларс сильно помрачнел и насупился. Губы сжались в тонкую нитку, а на скулах заиграли желваки. Я насторожилась.       — Что-то не так?       — Да нет. — Он дёрнул плечом. — Сын у Шрайбера есть. Но я его давно не видел. Короче, неважно.       — Ага, — согласилась я. — Чёрт с ним.       Мы так и сидели на матрасе, пока Ларс не начал ворошить старые журналы. Я, чтобы хоть как-то отвлечься от давящей тишины, принялась перебирать содержимое картонных коробок. В одной оказались пожелтевшие фотографии — кто-то в военной форме, кто-то с собакой, кто-то у моря, которое теперь, наверное, уже и не узнать. В другой хранились сломанные часы, пустые флаконы из-под лекарств и связка ржавых ключей.       Ларс тем временем листал какой-то датский детективный роман с порванной обложкой и вслух переводил абзацы через слово, потому что «датский — это почти немецкий, только если выпить и прищуриться». Я хихикала, хотя на самом деле было не смешно: книжка пахла плесенью, а на последних страницах кто-то жирным фломастером вывел непонятную руну или просто бессмысленную закорючку.       Когда глаза начали слезиться от пыли, а в лёгких запершило так, что я закашлялась, Ларс захлопнул детектив и сказал:       — Пора уходить. А то сами скоро превратимся в парочку забытых вещиц.       Уличный воздух — смесь запахов выхлопных газов, прелых листьев и горящего где-то неподалёку мусора — показался едва ли не стерильным после чердачной трухи, и я с наслаждением вдохнула полной грудью, о чём, впрочем, вскоре пожалела, когда согнулась в очередном приступе дикого кашля.       Когда я снова смогла дышать, мы поплелись в сторону центра, потому что от нездоровой атмосферы «первой линии» меня уже тошнило, о чём я, не стесняясь, призналась Ларсу. К счастью, тот не обиделся и большую часть пути весело болтал о какой-то игре, где нужно скрещивать монстров, чтобы в конечном итоге вывести бессмертное и крайне кровожадное существо.       Достаточно скоро мы снова вывернули к мусорным контейнерам — на этот раз у задворок продуктового магазина. К тому моменту я уже изрядно устала и только собралась сказать, что отсюда до моего дома рукой подать, как Ларс неожиданно застыл — так резко, что я, пошатнувшись, врезалась в его плечо всем весом.       — Эй, ты чего?       Он не ответил. Его взгляд приклеился к кучке старого хлама, среди которой я разглядела сиротливо торчащий из целлофанового пакета маленький синий кроссовок с липучкой.       Детский.       — Ларс? Всё в по…       И тут он закричал.       Закричал, схватился за голову обеими руками, как будто она сейчас разлетится на куски, и без звука рухнул на колени, а потом и на бок — прямо в жижу из прилипших листьев и осколков битого стекла.       — Ларс, блин, это уже не смешно! Слышишь меня, придурок? Да что ж такое…       Я присела рядом, пытаясь перевернуть Ларса на спину. Его глаза закатились, лицо побелело до прозрачности — хуже обычного, — и я на секунду испугалась, что он вообще больше не придёт в себя.       — Твою ж мать! — обречённо крикнула я.       Что за день-то сегодня такой?!       Сначала ситуация со спальней Басти, о результатах которой я так и не рассказала Ларсу; затем ссора с отцом, встреча с несчастным больным стариком, — а теперь ещё и это?!       Блин, лучше бы дома сидела! И сейчас, чтобы не пытаться привести в чувство чувака, почти отъехавшего от вида детского кроссовка, и в тот день, когда я впервые встретила его во Флюстервальде…       Всё из-за Ларса, будь он неладен!       — Лежи тут, — приказала я, поднявшись. — Лежи, а я пойду позову кого-нибудь на помощь… Только никуда не уходи, понял?       Я оставила Ларса на земле — бесчувственного, с выпученными глазами и трясущимися пальцами, — и бросилась к магазину. Дверь была заперта, а жалюзи на окнах опущены.       Табличка, сиротливо висящая за дверью, сухо сообщала, что хозяин вернётся к вечеру. На всякий случай я оббежала здание и ткнулась носом в закрытый запасной выход.       На улицах не было видно ни одной живой души. Только ветер гонял по асфальту пустые пакеты, а где-то вдалеке истошно лаяла собака.       — Есть кто?! — крикнула я в пустоту.       Никого.       Я вернулась к Ларсу. Лучше ему не стало, но, по крайней мере, он смог сесть и уткнуться лицом в ладони.       — Я пойду поищу хоть кого-нибудь, кто может помочь, — предупредила я. — Потерпишь ещё немного? А если выживешь, я тебе кое-что интересное расскажу…       Он буркнул что-то неразборчивое. Завертев головой, я вдруг заметила чью-то тёмную сутулую фигуру, которая быстро удалилась в сторону леса — не Флюстервальда, а полузаброшенного парка, в который городские власти не заглядывали вот уже лет десять точно. Человек шёл быстро, и почему-то мне показалось, что он оглядывается.       На меня?       Раздумывать я не стала — и рванула следом.       — Эй! Подождите! Помогите!       Незнакомец не оборачивался. Когда я ещё раз выкрикнула жалкое «помогите», он ускорился и вовсе скрылся за деревьями.       Наверное, мне следовало остановиться и попытать удачи в другом месте, но я решила не отставать от странного человека. Я влетела в рощу, цепляясь за ветки и спотыкаясь о корни. Лодыжка горела, но я всё равно упорно бежала, пока не выскочила на небольшую прогалину. Незнакомца видно не было. Он исчез, словно сквозь землю провалился.       Зато я увидела кое-что другое.       На земле, у по-странному скрюченного ствола берёзы, лежал кокон. Большой, ростом со взрослого мужчину, туго перемотанный прозрачной строительной плёнкой, из-под которой торчали бледная рука с синими ногтями и край джинсовой куртки.       И конечно… Я подошла ближе.       Плёнка была туго натянута на сплюснутое лицо, но черты проглядывали. Это был молодой парень, немногим старше меня: глаза закрыты, рот приоткрыт, совсем как у старика Шрайбера, а вокруг застыла тёмная кровь.       Я сглотнула. И совершила ещё одну ошибку, посмотрев на его заношенные кроссовки. Петля, узел, ещё одна петля и бант, который можно развязать лишь определённым резким движением.       Метод Басти.       Я рухнула на землю, прямо в мокрые листья, и почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Это уже было не совпадение. Далеко не обычное совпадение…       — Что же ты делаешь, Басти? — прошептала я. — Чего тебе не хватало?..       Рука сама потянулась ко внутреннему карману куртки. Там лежали две очень важные вещи — антисептик и зажигалка, украденная из рюкзака матери ещё пять лет назад. Она была не особо мне нужна: я просто хотела иметь у себя что-то, что напоминало бы о маме, раз уж от неё мне не доставалось ничего, кроме редких вымученных улыбок и подписи на днерожденных открытках.       Хотя это неважно.       Важно то, что я обрызгала шнурки трупа антисептиком и подожгла их.       Пламя вспыхнуло неожиданно ярко — жёлто-синий язычок лизнул пропитанную ткань, и шнурки занялись с противным змеиным шипением. Запах пошёл мерзкий: горелая синтетика, антисептик, а ещё что-то сладковато-приторное, от чего желудок скрутило окончательно. Я смотрела, как огонь пожирает шнурки, как плавится пластиковая оплётка, как чёрный дымок вьётся вверх…       А потом меня накрыло.       Сначала я закричала и, испугавшись, зажала рот обеими ладонями. По щекам текли противные горячие слёзы, заливая щёки, нос и подбородок. Я сидела на коленях в мокрых листьях, в двух метрах от тела, завёрнутого в плёнку, и рыдала так, как не рыдала никогда в жизни, пока земля подо мной — холодная, грязная, жирная от гниющих листьев — въедалась в джинсы, в колени, в меня.       Огонь на шнурках догорел сам собой — остались только обгоревшие кончики, скрученные в чёрные завитки. Я продолжала смотреть на них и не узнавала себя.       Смешно, да?       Девочка, которая полчаса назад хихикала на чердаке над датским детективом, сейчас сидит на корточках у трупа и уничтожает улики, потому что её брат — маньяк.       Или нет.       Или она сама уже просто сошла с ума…       — Тео?..       Я подскочила. Из кустов, растирая покрасневшие глаза, вылез Ларс. Он шатался, как пьяный, и выглядел так, будто его только что откачали после клинической смерти. Но, к счастью, он был жив. И, судя по расширенным зрачкам, он всё видел.       — Ой, Ларс… — истерично хихикнула я. — Ларс, я… я только что…       — Ты подожгла шнурки трупа, — безэмоционально закончил он за меня. — Я видел.       Мы уставились друг на друга. Я — красная, опухшая, перемазанная в грязи и слезах. Он — белый как мел, с чёрными провалами под глазами и трясущимися губами.       — Я идиотка, — сказала я. — Я дура, Ларс. Я сейчас совершила преступление. Я уничтожила улику. Я… — Меня снова затрясло, но слёз уже не было — только колючие спазмы в горле. — Меня посадят. Или убьют. Или сначала похитят, уничтожат физически и морально, а потом убьют, как в тех криминальных сводках, которые отец…       — Заткнись! — перебил Ларс. — Слышишь? Заткнись! Мы сейчас уходим отсюда. Мы никому ничего не говорим. Мы ничего не видели. Поняла?       — Но шнурки… Они горелые… Если полиция найдёт тело…       — А ты посмотри на него! Посмотри, Тео! Он в плёнке. Его, может, неделю тут никто не найдёт. А когда найдут — дожди смоют весь антисептик. Там будет просто горелая ткань. Мало ли от чего? Сигарета, костёр, бродяги…       Я стиснула зубы. Ларс был прав. Дымок уже рассеялся, шнурки обуглились, но не больше, чем если бы кто-то нечаянно ткнул сигаретой.       Но легче от этого не стало.       — Я хочу домой, — прошептала я. — Я хочу к отцу. Я хочу, чтобы он меня обнял и сказал, что всё это не по-настоящему, что это просто плохой сон, что Басти…       — Хорошо, — сказал Ларс. Он отпустил мои плечи, взял меня за руку — холодной дрожащей ладонью — и потянул прочь из рощицы. — Пойдём. Но без истерики, окей? Дойдём до твоего дома, а там… Там разберёмся.       Я затряслась.       — А… А ты как?       — Живой, как видишь, — нехотя отозвался Ларс.       — Это из-за… ботиночек?       Он отвернулся.       — Потом, Тео. Лучше вообще выкини это из головы…       До дома мы дошли в полной тишине. У калитки Ларс выпустил мою ладонь и, не попрощавшись, развернулся и зашагал прочь, сутулясь ещё сильнее обычного. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри что-то необратимо сдвинулось, сломалось, перестроилось, и отныне мне нужно было как-то учиться с этим жить.       Я открыла дверь ключом и на ватных ногах переступила порог, с трудом шевеля окончательно распухшей лодыжкой. Из кухни пахло подгорелым яблочным пирогом — видимо, отец решил загладить вину. Я машинально погладила остывшую зажигалку, которую до сих пор сжимала в кулаке, и горько усмехнулась.       Вот так всегда: хочешь побыть хорошей дочерью — а становишься поджигательницей улик.       И когда я уже смогу переродиться нормальной Шарлоттой?..