Сбой системы

      — Как думаете, комендантский час вообще чем-то поможет? — спросила я, потянув через трубочку холодный апельсиновый сок.       — Должен, — ответил отец и передал Ларсу старое, полностью заросшее паутиной ведро. Тот с любопытством заглянул внутрь. — Хотя только в том случае, если люди будут серьёзно к нему относиться. Впрочем, надеюсь, все понимают, что три убийства за такой срок — это не шутки…       Я кивнула и осторожно подвинула ногу, лежащую на низком столике, который отец с Ларсом собирались вынести на помойку. Спустя неделю боль в лодыжке из острой превратилась в тянущую. Я уже могла наступать на ногу, но хромала и почти при каждом движении морщилась, чувствуя, как внутри что-то неприятно щёлкает. Отец сказал, что это «остаточные явления», и велел не перегружать. Я послушалась — правда, держалась ровно два дня, до тех пор, пока Ларс не позвал на чердак к Шрайберу дочитывать тот детектив.       Отец и Ларс, как ни странно, до сих пор возились с сараем. Неделя прошла, а они всё ещё не разобрали и половины. Я сначала удивлялась, но потом поняла: отец просто тянул время, наслаждаясь возможностью иметь под рукой умелого и, главное, бесплатного помощника, который не задаёт лишних вопросов. Ларс, в свою очередь, был не против — ему нравилось копаться в старом хламе, находить ржавые гвозди, сломанные инструменты и рассовывать их по карманам, чтобы позже определить в свою дурацкую коллекцию.       — Лассе, осторожнее с этой коробкой, там стекло! — крикнул отец.       — Ага, — отозвался Ларс, вытаскивая какую-то жуткую банку с мутной жидкостью.        Я снова отхлебнула сока. Сегодня утром я предложила Ларсу обсуждать ход расследования в моей комнате: туда никогда никто не заходил без причины, поэтому можно было не переживать, что кто-то что-то услышит; да и, тем более, сидеть в комнате не так подозрительно, как постоянно торчать в старом неуютном сарае.       Ларс вроде бы согласился, но всё же не оставил мысль обустроить наш расследовательский штаб именно в полуразвалившейся постройке и потихоньку начал затаскивать туда вещи, казавшиеся ему наиболее подходящими, заставляя отца почёсывать затылок в недоумении. «Мы уже дважды убирали отсюда эти стулья, — говорил он. — Почему они снова здесь?» Ларс пожимал плечами и продолжал безобразничать.       Тут кусты у крыльца, на котором я сидела, затрещали, и из них, воровато оглядываясь, вылез Басти — с таким видом, будто ему пришлось пройтись по дорожке из гвоздей, а не протиснуться через старую сирень. Он делал так в те моменты, когда хотел как можно более незаметно прошмыгнуть в дом со стороны заднего двора, но сегодня удача была не на его стороне.       Басти быстро посмотрел на меня, отряхнул плечи от налипших листьев и, заметив Ларса, вытаскивающего из сарая ворох старых курток, скривился.       — О, Себастиан, ты как раз вовремя! — обрадовался отец и незамедлительно скомандовал: — Помоги-ка с этой тумбой.        Раздражённо вздохнув, Басти направился к сараю, бормоча себе под нос что-то про «нелепые семейные ритуалы» и «абсолютную неспособность всех вокруг держать вещи в порядке». Подойдя к Ларсу, он на секунду замер, глядя, как тот пытается просунуть старую дверцу от холодильника между двумя ящиками, которые после уборки планировалось вернуть внутрь, и холодно заметил:       — Делай это симметрично.       — Чё? Как-как ично? — переспросил Ларс.       Я подавила смешок. Басти демонстративно поправил дверцу так, чтобы все углы располагались симметрично, и, отойдя на пару шагов, скрестил руки на груди. Всё его существо излучало недовольство, возникшее из-за присутствия в его неприкосновенном пространстве «лягушкообразного придурка», — но, как ни странно, Басти молчал. Может, потому что отец был рядом; а может, потому что чувствовал, что я внимательно за ним наблюдаю.       И тут я решила, что настала пора действовать.       — Ла-а-арс, — позвала я, — а ты слышал что-нибудь про папу Леонида?       — Это кто? — тут же отреагировал отец.       — М-м-м… Интернет-знаменитость такая. — Я напряжённо уставилась на Басти и с нажимом повторила: — Папа Леонид зовут.       Ни один мускул на лице брата не дрогнул, но это был хороший знак: Басти отличался от других людей, и его полная безэмоциональность зачастую как раз таки и означала, что он злится, раздражается или нервничает. Я уже хотела снова повторить вопрос, но Басти вдруг разжал пальцы, опустил руки и, не говоря ни слова, развернулся к сараю. Подойдя к болтающейся на ветру двери, он приподнял её, сдвинул на сантиметр влево, на два — вправо, после чего, водрузив на место, удовлетворённо выдохнул.       — Клёво! — восхитился Ларс.       Басти отмахнулся от него и посмотрел на меня.       — Папа Леонид, говоришь? Занятное имя. Ты его придумала?       Я невинно захлопала ресницами.       — Думаешь, я на такое способна? Вообще просто случайно наткнулась и подумала, что тебе может быть интересно. Ну, знаешь, из-за твоих увлечений…       — Моих увлечений? — Он приподнял бровь. — Ты имеешь в виду энтомологию? При чём здесь какой-то папа Леонид, я не понимаю.       Ларс, который до этого безуспешно пытался засунуть ржавый молоток в переполненный ящик, замер и поднял голову. Я заметила, как его глаза метнулись ко мне, потом к Басти, и обратно. Он явно понял больше, чем собирался показать, но, к счастью, промолчал. Вместо этого он со всей дури передвинул ящик ногой, отчего внутри что-то гулко звякнуло, и спросил:       — А папалеонид — это типа, человек, который бабочек коллекционирует? Или просто такое имя смешное?       Басти сощурил глаза. Конечно, такой взгляд тоже был мне знаком — он означал, что сейчас брат ушёл в себя, переваривая информацию и пытаясь сложить пазл из крупиц услышанной информации. И в этот момент я почти уверилась в том, что он знает о моём подлом проникновении в его комнату и не менее подлом прочтении переписки с Папилионидом.       Знает — и решает, что теперь делать с этим знанием.       Слышавший всю нашу беседу отец недоумённо сказал:       — Что-то я не понял. Это шутка? Или у вас тут свои игры?       — Игры, — быстро соврала я, стараясь улыбнуться. — Просто игры. Мы с Ларсом идиотские шутки друг другу присылаем. Правда, Ларс?       — Ага, — подхватил он без капли смущения. — И про папу Леонида там было. Придурок такой, у него хомяк всё время зарядку просил, а он ему говорил: «Хомяк, ты что, телефон?» Ну, тупо звучит, конечно, но мы ржали.       Я едва сдержала стон. Ларс врал так же убедительно, как делал всё остальное — то есть совершенно провально.       Басти внезапно топнул ногой и пошёл к крыльцу. Я смотрела, как он снимает с себя футболку прямо на ходу (потому что ему претило заходить в дом в «уличной» одежде), и понимала: вот теперь он по-настоящему злится.       А я этого и добивалась.       Отец потёр переносицу и покачал головой.       — Ну и игрища у вас, — пробормотал он. — Ладно, не моё дело. Лассе, давай заканчивай с этой тумбой и иди домой, уже темнеет. Кстати, Тео… Когда ты последний раз была на занятиях?        У меня внутри всё сжалось.       Ну вот, началось. Только этого мне не хватало.       — Э-э-э… — протянула я, лихорадочно перебирая в голове дни недели, которые за последнее время слились в один сплошной комок из трупов, сарая и библиотечных планов. — Кажется, в прошлый вторник? Или в среду? Я точно не помню, там было что-то с расписанием…       Отец поднял бровь. Этот жест он скопировал у Басти, хотя, наверное, и сам этого не замечал — но я замечала всегда, и каждый раз мне становилось не по себе, потому что это был не отцовский жест, а чужой, заимствованный, и он делал папу чужим.       — Теодора, — сказал он тоном, в котором прорезались полицейские нотки, — ты уже неделю не была в университете. Мне позвонила твой куратор. Она сказала, что ты не отвечаешь на сообщения и не появляешься на парах.       Я открыла рот, чтобы соврать, но Ларс, как всегда, опередил меня.       — Так у неё же нога болит! — воскликнул он с такой искренней тупостью, что я, не сдержавшись, застонала в голос. — Она не может долго сидеть на лекциях, это вредно для здоровья!       Отец посмотрел на него с нежно-укоризненной снисходительностью, которая появлялась у него, когда он видел, что кто-то крайне неумело пытается его обмануть.       — Лассе, — мягко сказал он. — Тео — взрослая девушка, она сама может ответить за свои пропуски. И вообще, если у неё болит нога, она должна лежать дома, а не таскаться с тобой по чердакам.       Отец знал про чердак потому, что Ларс — гениальный конспиратор, способный спалить любую операцию за пять минут болтовни — за время работы в сарае успел поведать ему обо всём: и о старике Шрайбере, и о его чердаке, и о нашем прекрасном времяпровождении там… Он рассказывал с такой гордостью, будто речь шла о его личном поместье, а не о захламлённой комнатушке под крышей, куда мы лазаем без спроса. Отец послушал, покивал, даже посмеялся, — а в конце концов взял и занёс эту информацию в свою внутреннюю картотеку, чтобы вытащить в самый неподходящий момент.       Как всегда.       — Так я лежу! — возмутилась я. — Да, на чердаке, но на матрасе!       Отец помолчал.       — Ладно, — сказал он наконец. — Но если ты не выйдешь на занятия до конца недели, мне придётся серьёзно поговорить с твоим деканом. И это не пустые угрозы. Я не хочу, чтобы ты завалила сессию.       Я опустила голову. Ларс рядом со мной переминался с ноги на ногу, явно желая что-то сказать. Отец махнул рукой в сторону калитки.       — Иди, Лассе. И смотри под ноги, уже темно.       Ларс послушно кивнул, но я видела — он не торопится. Он ждал, когда отец отвернётся, чтобы перехватить мой взгляд и без слов спросить: «Ну что?». Я едва заметно кивнула в ответ — не сейчас, потом.       Отец скрылся в сарае, и мы остались на крыльце вдвоём. Ларс присел рядом, сунул руки в карманы и уставился на вечернее небо.       — Он знает, — шепнула я. — Басти знает, что я читала его переписку. Клянусь.       — Ну, — Ларс пожал плечами, — ты сама напросилась с этим папой Леонидом. Я, конечно, подыграл, но ты могла бы и предупредить, что собираешься так внезапно вкинуть что-то подобное.       — Ты меня так-то тоже не предупреждаешь о своих идиотских выступлениях, — рассердилась я, но тут же поспешно сказала: — Ладно, забей. Нам нужна информация. Реальная информация, а не только мои подозрения. Мы должны понять, что вообще происходит. Может, раньше тоже происходили похожие убийства? Вдруг в город вернулся какой-то старый маньяк?       — А вдруг новый? — справедливо спросил Ларс.       — Сначала начнём со старого, — обрубила я.       Он не стал спорить.       — И где мы возьмём информацию? Твой отец нам полицейские архивы не откроет, я уверен.       — Ага, на это точно надеяться не стоит. — Я закусила губу. — Но мы можем попытать счастья в библиотеке…       Ларс хмыкнул.       — Ты серьёзно думаешь, что в наших местных газетах могли написать про убийства, связанные с бабочками?       — А вот это мы и узнаем, — сказала я и встала, опираясь на перила. Нога протестующе кольнула. — Встречаемся завтра в девять у библиотеки. Главное — постарайся ничего не ляпнуть про трупы и бабочек. Скажем, что… пишем курсовую по криминалистике.       — О! — Ларс оживился. — А давай соврём, что у нас сенсационное журналистское расследование? Я буду корреспондентом, а ты моей помощницей.       — Ты — корреспондент? — фыркнула я. — С гвоздём в ухе и шортами до колен?       — А что? — Он развёл руки в стороны. — У меня харизма! Мне любой поверит.       — Любой шизофреник — возможно…       Ларс задрал голову и переменился в лице.       — Твой братан подслушивает. Я вижу его тень у окна.       — Да? — Я оглянулась. В спальне Басти было темно хоть глаз выколи. — Я ничего не вижу…       — Ну у меня-то глаз — алмаз! Точно тебе говорю, стоит он там.       Я вгляделась в чёрный прямоугольник, пытаясь разглядеть хоть какое-то движение. Ничего. Только тусклый отблеск уличного фонаря на стекле и ветка старой сирени, царапающая подоконник.       — Мне кажется, у тебя паранойя…       — Ага. — Ларс усмехнулся. — Паранойя. И ещё шнурки, которые ты сожгла, и тень, которая стоит за шторкой, — это всё паранойя. Конечно.       — Прекрати! — рявкнула я и еле слышно добавила: — Если он и правда там, об этом лучше не говорить…       — Или наоборот надо говорить громче, чтобы он понял, что мы его раскусили!       В тусклом вечернем свете заискрившиеся глаза Ларса были слишком тёмными, как две глубокие ямы, в глубине которых что-то загадочно сверкало.       — Ты ненормальный, — вздохнула я. — Мы сейчас строим из себя детективов, но у нас нет никаких доказательств, кроме моих догадок. А ты предлагаешь идти на открытую провокацию?..       — Я предлагаю не сидеть сложа руки, — ответил Ларс. — Пока мы здесь топчемся, кто-то оставляет дохлых людей в лесу. А твой брат стоит у окна и слушает, что мы обо всём этом говорим.       Ком в горле стал таким большим, что я почти не могла дышать.       — Завтра в девять, — повторила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — В библиотеке. И, Ларс… Никаких импровизаций. Ты — мой молчаливый одногруппник. Молчаливый. Понял?       Он снова развёл руками, изображая покорность.       — Я сама невинность.       — Ты — геморрой, — буркнула я и, развернувшись, заковыляла к двери.       На пороге я украдкой взглянула на Ларса через плечо. Он по-прежнему стоял у калитки — сутулый, сливающийся с сумерками — и наблюдал за сгущающимися тучами.       Спать в ту ночь я легла с чувством, что за мной следят.       Но впервые оно не нагнало на меня страху, как обычно, а придало сил.