Генетика пустоты

Утро тринадцатого числа не принесло мне облегчения. Пришло только глухое осознание того, что мир не перевернулся. Уже совсем не греющее солнце всё так же лениво пробивалось сквозь мутные стекла окон, высвечивая пылинки в пустой комнате. Я приподнялась и села на кровати. Ни у кого еще не прозвенел будильник — я проснулась слишком рано, вырванная из сна каким-то внутренним толчком. Внутри всё так же ныла тупая, тягучая боль. Я медленно сползла с постели и побрела в ванную, чтобы умыться. Каждый шаг по ледяному кафелю отдавался в пояснице, горько напоминая о вчерашнем вечере. Стоя перед зеркалом, я рассматривала свое лицо: синяки под глазами стали моими верными спутниками уже месяц. Опустив взгляд на руки, я увидела синеватые отпечатки пальцев Артёма. Он не касался бережно. Вообще никогда. В колледж я в тот день не пошла. На удивление, Артём даже не заглянул за мной, будто я резко перестала быть ему интересной, как только он получил свое. Весь день я пролежала, уставившись в потолок и считая трещины на побелке. Телефон разрывался от уведомлений, но я не прикоснулась к нему. Там точно было расписание, глупые вопросы от старосты и… сообщения от него. Я просто не хотела во всем этом участвовать. Прожив неделю в этом липком дерьме, я поняла, что стены общаги начинают на меня давить. Воздух здесь окончательно пропитался запахом его сигарет; я чувствовала его, даже когда Артёма не было рядом. Мне нужно было сбежать. Хотя бы на время. Маша. Мы были знакомы с первого класса, хоть она и училась теперь в другом колледже. Её квартира и её родители всегда были для меня «убежищем». Я уехала к ней, взяв в колледже липовый больничный, а Артёму соврала, что пришлось срочно навестить родителей. — Лин, ты бледная как смерть, — выдохнула она, впуская меня в квартиру. — Хорошо, что родителей дома нет. Заходи, я уже поставила чайник. Вечер прошел по нашему старому сценарию: мы расстелили постель, достали гору сладостей и смотрели фильмы с её ноутбука. Совсем как в четвертом или пятом классе. Мы сплетничали обо всем на свете, пытаясь вернуть ту детскую беззаботность. Но в этот раз всё случилось иначе. Маша в шутку начала меня щекотать, а я резко дернулась и закрылась руками, сжавшись в комок. Я не кричала на весь дом и не отбивалась ногами, как обычно. Я просто замерла от ужаса. Маша тоже замерла. — Лина, ты чего? — её голос стал тихим и пугающе серьезным. — Ты какая-то… дерганая стала. Это из-за Артёма? Я посмотрела на свои руки, спрятанные в длинные рукава её старой толстовки. Под тканью всё еще «цвели» следы его хватки. — Маш… всё нормально. Я просто устала. Первая сессия на носу, ты же понимаешь, — я натянуто улыбнулась, заглядывая ей в глаза. Она не поверила, я видела это по её лицу. Но Маша не стала давить — это было не в её стиле. Она просто придвинулась ближе и молча обняла меня. Я хотела рассказать всё, но слова встали комом в горле. Я взяла телефон. Маша видела всплывающие уведомления от Артёма. Она не смеялась, как это обычно бывало, когда нам писали парни. В тишине комнаты я вдруг остро заскучала по той жизни: по школьной редакции, по вечерам у папы, по коту Леопольду… Где это всё теперь? Прошло еще две недели. Октябрь в Твери окончательно сдался чертовой осени. Дороги превратились в грязное месиво, а небо приобрело цвет бетона с редкими, почти незаметными проблесками синевы. Моя жизнь превратилась в механику: пары, библиотека, вечера в его комнате. Артём появлялся внезапно. Мог молчать два дня, а потом выловить меня у входа в корпус и молча потащить к себе, плевать хотев на мои планы. Я привыкла к этой грубости. Привыкла к тому, что «любовь» в его понимании — это лишь грязное подчинение. Мой страх никуда не ушел, он просто стал фоновым шумом, как гул старого холодильника в коридоре. День рождения Артёма встретил нас первым колючим снегом. Теперь ему двадцать. Грань, за которой он окончательно перестал казаться студентом и стал взрослым мужчиной. Я подготовила мелкий подарок: пачку «Чапман Ред» и банку его любимого дорогого энергетика. Вечером в его комнате ужасно воняло сигаретами и дешевым пойлом. Рядом сидели его одногруппники — будущие автомеханики, пропахшие парфюмом из переходов. Музыка из колонок била по ушам так, что голова пошла кругом. — Вы посмотрите, кто решил прийти! Моя святая Педагогушка! — крикнул Артём. Среди этой компании он выглядел их негласным лидером. Он был уже навеселе. Глаза блестели опасным, торжествующим огнем. — Подарок принесла? — усмехнулся он, бесцеремонно усаживая меня на колени и «демонстрируя» друзьям. Я чувствовала себя вещью. Тем самым дорогим телефоном, который показывают гостям, чтобы похвалиться достатком. В ту ночь было слишком много людей и криков. Артём пил прямо из горла и время от времени показушно, болезненно сжимал мою грудь. Это был его чертов триумф, а я — лишь красивым дополнением к его «взрослости». Ближе к двум часам ночи друзья разошлись. За это время он успел напоить даже меня. В голове всё плыло. И я не знаю, почему… но я сама начала к нему лезть. Артём не церемонился. Мы целовались до боли, пока его грубые ладони исследовали мою спину под футболкой. Скрип дивана, новые засосы и мои стоны. В этот раз это было странно… приятно. Я до сих пор помню тот день. Это не только синяки на шее, но и липкое послевкусие, которое преследует меня. Я впервые не просто подчинилась — я откликнулась. И это пугало меня больше, чем вся его агрессия. Время превратилось в густой кисель. Город терял лицо в наступающей зиме. Тусклые фонари выхватывали из темноты только мокрый асфальт и бесконечные очереди на маршрутки. Моя жизнь сузилась до размеров его комнаты и потрепанных аудиторий. Артём стал еще более собственническим. Он врывался в мою комнату без стука, не замечая моих соседок, будто они были мебелью. Никаких цветов или кино. Наши свидания — это запах перегара, дым и секс. Каждое утро я находила на теле новые ссадины. Я неосознанно подстраивалась под его ритм. Я не научилась этому с матерью, но его я боялась сильнее. Я знала, когда промолчать, а когда обнять, чтобы он не нашел повод для ссоры или желания лишний раз дать мне по лицу. Настоящая дрессировка. И я справлялась на «отлично». К концу декабря Тверь криво украсили. На площади поставили облезлую елку, а на фасадах развесили гирлянды, которые мигали так же нервно, как шла моя жизнь. 31 декабря 2026 года. Соседки уехали, и комната 203 погрузилась в тишину. Я сидела у окна, глядя на снег, который тщетно пытался скрыть грязь города. В коридоре пахло мандаринами и мужским парфюмом, но не его. Он пришел в одиннадцать вечера. В черной толстовке, пахнущий морозом, «Чапманом» и каким-то новым одеколоном — наверное, подарок Егора. Артём молча подошел сзади, прижав меня к себе тяжелыми ладонями. — Ну что, педагогушка, — выдохнул он в макушку. — Будем встречать твой первый «взрослый» Новый год? М? Он поставил на стол бутылку дешевого шампанского и пакет с едой из доставки. Никакой романтики. Только мы и пустая общага. Только в ту ночь я впервые заметила, что он носит очки. Когда куранты начали бить в чьем-то телевизоре за стеной, а на улице загрохотали салюты, он повернул меня к себе. В свете гирлянды его лицо казалось почти спокойным. Почти самым красивым на земле. — Теперь ты никуда от меня не денешься, Лин. Поняла? — прошептал он, прежде чем с жадностью впиться в мои искусанные губы. Шампанское ударило в голову. Под грохот фейерверков я загадала желание. Не о том, чтобы стать другой. Я просто хотела, чтобы в новом году Артём стал ко мне нежнее. Хотя в глубине души я понимала: он не изменится. Он не умеет быть нежным.