Притяжение сердец | История Сайлуса

Глава третья

В которой Сайлус пишет статью,

а мистер Рэдклифф делает неожиданное предложение

Статья о бале вышла в «Северном свидетеле» через три дня. Сайлус писал её всю ночь после возвращения, перечёркивая лист за листом, потому что каждое слово казалось ему либо слишком мягким, либо слишком жёстким. Он описывал дом, освещение, музыку, наряды и всё, что требовал жанр светской хроники. Но между строк, в тех местах, где он позволял себе чуть больше, чем позволял редактор, проступало другое. «Дом мистера Рэдклиффа на Палас-роуд, — писал он, — это памятник не столько его богатству, сколько его одиночеству. В огромных залах, где звучит музыка и льётся шампанское, чувствуется пустота, которую не могут заполнить ни гости, ни люстры. Хозяин дома стоит в центре этой пустоты, и кажется, что он знает о ней больше, чем его гости». Мистер Торнтон, прочитав статью, покачал головой. — Вы описываете его как героя романа, — сказал он. — Люди хотят знать, сколько стоило платье миссис Уилкинсон, а не то, насколько пустым кажется дом. — Я описываю то, что вижу, — заявил Сайлус. — Вы описываете то, что чувствуете. Это разные вещи. Тем не менее, статью напечатали и она произвела эффект, которого Сайлус не ожидал. На следующий день после публикации к дому на Кроу-стрит подъехал экипаж, такой чёрный и блестящий, что соседи вышли на улицу поглазеть. Из экипажа вышел человек, которого Сайлус уже видел в «Красном льве», как оказалось то был секретарь Рэдклиффа, тот самый, с папкой бумаг. — Мистер Вейн? — спросил мужчина, когда Сайлус открыл дверь. — Да. — Меня зовут Генри Коул. Я личный секретарь мистера Рэдклиффа. Мистер Рэдклифф просил передать вам это. Он протянул Сайлусу конверт. Бумага была той же, что и в прошлый раз, и тот же каллиграфический почерк, но на этот раз письмо было длиннее.

«Мистеру Сайлусу Вейну.

Прочитал вашу статью о бале. Вы пишете о моём доме, но, кажется, ищете в нём то, чего там нет. Возможно, вы ищете не в том месте.

Приглашаю вас посетить мои фабрики в среду утром. Я лично проведу для вас экскурсию. Думаю, это поможет вам понять то, что вы пытаетесь описать, причины моих поступков.

Если вы согласны, мистер Коул доставит вас в условленное время.

Остаюсь вашим покорным слугой,

Николас Рэдклифф».

Сайлус стоял на пороге, сжимая письмо в руке. Внутри него боролись два чувства: подозрение и любопытство. Что задумал Рэдклифф? Хотел ли он показать ему свои владения, чтобы впечатлить? Или, наоборот, хотел доказать, что Сайлус ничего не понимает в том, как устроен мир? — Что я должен передать мистеру Рэдклиффу? — спросил Коул, и в его голосе прозвучало нетерпение человека, у которого много дел. — Передайте, — Сайлус сделал паузу, — что я согласен. В среду утром, когда Манчестер только начинал свой день, когда фабричные гудки ещё не отзвучали, а угольная пыль ещё не успела осесть на подоконниках, экипаж Рэдклиффа снова стоял у дома на Кроу-стрит. Сайлус вышел, одетый в свой единственный приличный сюртук. На этот раз он не чувствовал унижения, только лишь решимость. Он ехал во вражеский лагерь, но ехал не как проситель, а как разведчик. Фабрики Рэдклиффа находились на восточной окраине города, там, где река Ирвелл, чёрная от отходов, медленно тащила свои воды между кирпичными корпусами, которые вздымались к небу, как крепостные стены. Это было другое царство — машин, пара, железа и человеческого пота, смешанного в такой пропорции, что отделить одно от другого было уже невозможно. Когда экипаж остановился, Сайлус увидел Рэдклиффа. Тот стоял у входа, без пальто, в простом сюртуке, и в этой одежде, без атрибутов богатства, он казался другим, меньше похожим на статую, больше на человека. Тени от фабричных труб падали на его лицо, и Сайлус заметил, что под глазами у Рэдклиффа залегли тени, такие глубокие, что их не могли скрыть ни безупречная осанка, ни спокойное выражение лица. — Мистер Вейн, — Рэдклифф кивнул. — Благодарю, что приехали. — Я не мог упустить возможность увидеть фабрики, которые кормят половину Манчестера, — выбравшись из экипажа кивнул Сайлус. — И разоряют другую половину? — уголок рта Рэдклиффа чуть дрогнул. — Не бойтесь, мистер Вейн, я не боюсь этих слов. Пойдёмте. Они вошли внутрь, и Сайлуса накрыла стена шума. Ткацкие станки гремели, стучали, шипели, и в этом аду звуков человеческий голос казался беспомощным писком. Воздух был горячим, влажным, пропитанным запахом масла, хлопковой пыли и человеческого тела. Сайлус смотрел на рабочих, мужчин, женщин, детей, которые двигались между станками с механической размеренностью. Их лица были бледны, глаза потускнели, и в каждом движении чувствовалась усталость, которая была старше их лет. — Вы знаете, сколько часов они работают? — спросил Сайлус, когда они вышли в коридор, где шум был чуть слабее. — Двенадцать, — ответил Рэдклифф. — Как и на всех фабриках в городе. — А знаете, сколько они получают? — Знаю. Я сам устанавливаю ставки. — И вам не стыдно? Рэдклифф остановился, спокойно повернулся к Сайлусу, и впервые в его глазах Сайлус увидел не холод, а что-то, похожее на усталость, такую глубокую, давнюю, въевшуюся в кости. — Вам стыдно, мистер Вейн, когда вы едите хлеб, который купили на деньги, полученные за статьи, которые печатает газета, существующая на рекламу моих фабрик? — спросил он. — Стыдно ли вам, что вы носите сюртук, сшитый из ткани, которую произвели эти дети? Сайлус почувствовал, как слова неприятно врезаются в него. — Вы уходите от ответа, — сказал он. — Нет, я говорю, что все мы в этом замешаны. Я, вы, мистер Торнтон, ваши соседи, чьи дома я хочу снести. Вопрос не в том, стыдно ли нам. Вопрос в том, что мы делаем со стыдом, — Рэдклифф пошёл дальше, и Сайлус, помедлив секунду, последовал за ним. Они прошли через несколько цехов, поднялись по лестнице, и Рэдклифф открыл дверь в комнату, которая оказалась его кабинетом. Стол, заваленный бумагами, чертёжные доски на стенах, и одно узкое окно, выходящее на фабричный двор и тишина. — Вы хотите знать, почему я сношу ваш квартал, — сказал Рэдклифф, садясь за стол. — Я вам покажу, — он достал из ящика большой лист, развернул его на столе. Это был чертёж, план целого района, с улицами, домами, фабричными корпусами. — Вот, — Рэдклифф указал на участок, где находилась Кроу-стрит. — Я хочу снести всё это, чтобы построить здесь новые дома. — Я знаю, для рабочих. С водопроводом и канализацией. — Нет, — Рэдклифф поднял на него глаза. — Не только лишь для рабочих. Я хочу переселить в новые дома и тех, кто там живёт сейчас. Новые дома, с чистой водой, с нормальной вентиляцией, с комнатами, где можно дышать. А на месте старых ветхих жилищ построить фабрику, которая будет давать работу тем же людям. Не выгонять их, мистер Вейн. Дать им возможность жить и работать в нормальных условиях. Сайлус смотрел на чертёж, и слова застревали у него в горле. — Но компенсация, которую предлагают людям… — Недостаточна, я знаю, — Рэдклифф кивнул. — Это дело рук моих юристов. Я уже распорядился пересмотреть условия. Каждая семья получит дом, равный по площади тому, который у них был, но с удобствами, которых у них нет. Никто не заплатит ни пенни сверх того, что я уже вложил. — И вы хотите, чтобы я поверил, что вы делаете это из… из чего? Из альтруизма? Из любви к ближнему? — Из эгоизма, — просто сказал Рэдклифф. — Здоровые рабочие работают лучше. Сытые рабочие реже бунтуют. Грамотные рабочие приносят больше прибыли. Всё, что я делаю, я делаю ради прибыли, но иногда прибыль совпадает с тем, что называют добродетелью. Вам не нравится это признавать, но так устроен мир. Сайлус молчал, хотя внутри него всё кипело. Он искал слабое место в аргументации Рэдклиффа, искал ложь, лицемерие, корысть, прикрытую красивыми словами, но он не находил. — Почему вы показываете это мне? — спросил Сайлус наконец. — Я всего лишь журналист из маленькой газеты. — Потому что вы пишете правду, сами ведь заявляли, — сказал Рэдклифф. — Или, по крайней мере, пытаетесь. И потому, что в вашей статье о бале… вы увидели то, чего не видят другие. Рэдклифф встал и подошёл к окну. Со спины он казался меньше, чем в зале на Палас-роуд. Без гостей, без люстр, без бриллиантовой булавки он был просто человеком, который смотрит на фабричный двор и видит там что-то, чего не видит Сайлус. — Мой отец работал на такой фабрике, — сказал Рэдклифф тихо. — Не на этой, на чужой. Он пришёл в Манчестер из Йоркшира, когда ему было двенадцать, работал по четырнадцать часов, спал в подвале, ел то, что дадут. В тридцать лет он уже не мог разогнуть спину, но он умел считать. И он умел видеть, как можно сделать лучше, поэтому начал с маленькой мастерской, потом построил фабрику. Потом ещё одну. Он умер, когда мне было шестнадцать, и оставил мне дело, которое я должен был нести дальше. Мужчина повернулся, и Сайлус увидел его лицо, впервые без маски холодного спокойствия. На этом лице была боль, была гордость, и была ещё одна эмоция, которую Сайлус не сразу сумел назвать: одиночество. — Я сношу старые дома не потому, что ненавижу их, — сказал Рэдклифф. — Я сношу их, потому что мой отец в таких домах медленно умирал. Я строю новые, потому что не хочу, чтобы ещё один мальчишка дышал этой пылью и спал в этом холоде. Сайлус стоял, и ему казалось, что комната, в которой он находится, вовсе не кабинет фабриканта, а какое-то иное пространство, где все привычные категории сместились. Враг, которого он пришёл разоблачать, оказался не тем, кого он представлял. — Я напишу об этом, — сказал Сайлус. — О том, что вы мне показали. — Напишите, — Рэдклифф кивнул. — Но пишите правду, не ту, которую хотите увидеть, а ту, которая есть. — Это мои слова, — невольно улыбнулся Сайлус. — Я сказал их в трактире. — Я их запомнил, — сказал Рэдклифф и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на теплоту. — Я всё запоминаю, мистер Вейн. Они стояли друг напротив друга в этом тесном кабинете, над которым гудели фабричные машины, и между ними, в воздухе, пропитанном угольной пылью, происходило что-то, чего нельзя было назвать ни дружбой, ни примирением.