Притяжение сердец | История Сайлуса

Глава четвёртая

В которой Сайлус пишет новую статью, а мистер Рэдклифф обнаруживает, что у него есть сердце

Статья о фабриках вышла через неделю. Сайлус переписывал её семь раз, и каждый раз, когда перо касалось бумаги, перед глазами вставали лица рабочих, голос Рэдклиффа, чертёж на столе. Впервые в своей журналистской практике он не знал, на чьей стороне правда. Он написал о том, что видел: о двенадцатичасовом рабочем дне, о детях, которые не знают, что такое солнечный свет, о пыли, въедающейся в лёгкие. Но он написал и о том, что узнал: о новом квартале, который Рэдклифф строил на месте старых домов, о водопроводе, о школах, которые он планировал открыть при фабриках. «Можно ли назвать мистера Рэдклиффа добродетельным человеком? — писал он в заключении. — Я не знаю. Добродетель — категория, которую трудно применить к человеку, состояние которого построено на труде детей. Но я знаю другое: он единственный фабрикант в Манчестере, который строит дома для своих рабочих, а не просто сносит чужие. И это, возможно, больше, чем ничего». Мистер Торнтон, прочитав статью, долго молчал. — Вы рискуете, Сайлус, — сказал он наконец. — Ваши друзья из чартистских кругов не простят вам этих слов. — Мои друзья, — жёстко ответил Сайлус, — хотят видеть мир чёрно-белым. — Вы чрезмерно романтичны, — вдруг сказал Торнтон. — Не шутите так, мистер Торнтон, — Сайлус почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. — Мне скоро придется отослать вас куда-подальше, поскольку вы стали писать, честно слово, романтичные рулады этому Рэдклиффу. Вы написали о нём больше, чем о любом другом человеке за пять лет. Вы описываете его лицо, его глаза, его голос. Вы не описываете так людей, к которым равнодушны. — Я лишь делаю так, чтобы читатели были заинтересованы в статье. — Вы описываете чувства, Сайлус. И если вы не понимаете этого, то тем хуже для вас.

***

Неожиданно, но Сайлусу пришло новое письмо от господина Рэдклиффа. На этот раз оно было короче:

«Мистеру Сайлусу Вейну.

Прочитал вашу статью. Вы честны, даже когда это невыгодно вам. Это редкое качество. Я ценю его.

Приглашаю вас на обед в эту субботу. Буду рад продолжить наш разговор в менее формальной обстановке.

Остаюсь вашим покорным слугой,

Николас Рэдклифф».

Сайлус держал письмо в руках, и пальцы его дрожали, от гнева или от чего-то другого, он не хотел себе признаваться. — Ты пойдёшь? — спросил Феликс, заглядывая ему через плечо. — Не знаю. — Пойдёшь, — уверенно сказал Феликс. — Ты всегда идёшь туда, куда не надо. И в самом деле в субботу Сайлус снова надел прокатный фрак, и когда он выходил из дома, отец остановил его у двери. — Сайлус, — сказал отец с удивительной ясностью и трезвостью, — будь осторожен. — Что ты имеешь в виду? — замер Сайлус. — Твоя мать, — Эдмунд помолчал. — Она тоже всегда бросалась в бой с высоко поднятой головой. Она была смелой, но иногда смелость это просто неумение признать, что ты уязвим. Сайлус хотел сказать что-то резкое, но посмотрел на отца, на его седые волосы, на его дрожащие руки, на его глаза, в которых всё ещё жила любовь к женщине, умершей десять лет назад, и промолчал. Дом на Палас-роуд в этот вечер был тих. Не было гостей, не было музыки, не было шампанского. Дворецкий провёл Сайлуса в небольшую столовую, где горели только свечи, и в этом полусвете Рэдклифф, ожидавший его, казался другим — не статуей, не королём Манчестера, а просто человеком, который снял доспехи и оставил их где-то у входа. — Мистер Вейн, — сказал Рэдклифф, поднимаясь. — Спасибо, что пришли. — Вы не оставили мне выбора, — ответил Сайлус, и эти слова прозвучали резче, чем он хотел. Рэдклифф не обиделся, просто усмехнулся и впервые Сайлус видел его улыбку, и она изменила всё его лицо. Оно перестало быть мраморным, стало живым, почти тёплым. — Я заметил, что вы человек, который не может отказаться от возможности понять то, что ему непонятно. Это редкое свойство. Обычно люди предпочитают оставаться при своём мнении. — Вы говорите так, словно я — подопытный кролик, а вы — учёный. — Я говорю так, потому что я сам такой. Я не понимаю вас, мистер Вейн. И это меня… беспокоит. Они сели за стол, и слуги начали подавать обед — просто, но изысканно. Сайлус, который привык к скудной еде, с трудом заставлял себя есть, потому что каждый кусок напоминал ему о пропасти, которая лежала между ними. — Расскажите мне о себе, — попросил Рэдклифф, когда они остались одни. — О вашей семье. О вашем отце. О брате. — Зачем вам это? — насторожился Сайлус — Я хочу понять, почему вы так яростно защищаете то, что другие сочли бы рухлядью. Ваш дом, ваша улица, ваши соседи. Вы боретесь за них, как лев за своё потомство. Почему? — Потому что это всё, что у нас есть, — Сайлус поставил бокал и посмотрел Рэдклиффу прямо в глаза. — Не потому, что эти дома красивы. Они уродливы, стары, в них дует из всех щелей. Но в них жила моя мать и в них родился я. Если вы снесёте этот дом, вы не просто уберёте кирпичи и доски, то вы уберёте память. А без памяти человек — пустое место. Вы, как тот, кто помнит своего отца, должны это понимать. Рэдклифф долго молчал. Так долго, что Сайлус начал жалеть о своих словах. — Я понимаю, — сказал он наконец. — Лучше, чем вы думаете, — он встал и подошёл к буфету, достал оттуда что-то, как оказалось маленькую шкатулку из тёмного дерева. Поставил её на стол перед Сайлусом и открыл. Внутри лежали старые, потёртые, с потрескавшимся стеклом часы. — Это часы моего отца, — сказал Рэдклифф. — Он получил их в подарок, когда открыл свою первую мастерскую. Они не работают уже тридцать лет. Но я храню их, потому что когда я смотрю на них, я слышу его голос. Он всегда говорил мне, что время это единственное, что нельзя купить и нельзя тратить его на глупости, — Рэдклифф закрыл шкатулку и сел на место. — Я не хочу уничтожать вашу память, мистер Вейн. Я хочу дать вам возможность создать новую. — Вы не можете это обещать. — Я могу попытаться. Сайлус смотрел на него, и в душе его происходило что-то, что он не мог контролировать. Это было похоже на то, как если бы стена, которую он строил годами, вдруг начала трескаться, и из трещин пробивался свет — слепящий, тёплый, опасный. — Почему вы так стараетесь меня убедить? — спросил Сайлус. — Я всего лишь один человек. Моё мнение ничего не меняет. — Вы ошибаетесь, — тихо сказал Рэдклифф. — Вы не просто человек. Вы голос тех, кто не умеет говорить. Я могу построить тысячи домов, но если люди не поверят, что я делаю это не ради наживы, а ради них… мои дома будут пусты. А вы, мистер Вейн, вы можете заставить их поверить. Не мне, что вы, а себе, потому что вы честны. И когда честный человек говорит, что что-то правильно, люди слушают. Сайлус почувствовал, как сердце забилось быстрее. Он хотел сказать что-то острое, защититься, оттолкнуть этого человека, который слишком много увидел, слишком много понял, слишком близко подошёл. — Вы манипулируете мной, — вместо этого медленно произнес Сайлус. — Нет, — Рэдклифф покачал головой. — Я прошу вас о помощи. Впервые в жизни прошу о подобном и это, мистер Вейн, для меня сложнее, чем построить сотню фабрик. Мужчины смотрели друг на друга через стол, уставленный недоеденными блюдами, и между ними, в воздухе, дрожала тишина, полная того, что нельзя было выразить словами. — Я подумаю, — сказал Сайлус. — Этого достаточно, — ответил Рэдклифф. Позже, когда Сайлус уходил, Рэдклифф провёл его до двери сам, без слуг. И все же у порога он остановился, когда пришла пора расставаться. — Мистер Вейн, — обратился Рэдклифф, — вы знаете, что я не приглашаю к обеду журналистов. И вообще никого. Мой дом все равно, что крепость, в которую я никого не пускаю. — Тогда почему я здесь? — Потому что вы, — Рэдклифф помедлил, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность, — заставили меня увидеть себя со стороны. И то, что я увидел, мне не понравилось. Ваши глаза смотрят на мир тем же взглядом, что и у самого простого человека. И если мой образ такой, как был отражен в написанных вами статьях, то мне пора, вероятно измениться. Но я не знаю как, увы, а вы, кажется, знаете. — Я не знаю, как изменить человека, — Сайлус стоял на пороге, и холодный ветер с улицы касался его лица, но ему было жарко. — Я только пишу статьи, отражая реальность словами. — Пишите, — сказал Рэдклифф. — Но иногда пишите для одного читателя. Рэдклифф добро распрощался с Сайлусом, сообщив о том, что экипаж вернет его домой. Дверь обиталища закрылась и Сайлус остался один на крыльце, под звёздами, которые в Манчестере были такими тусклыми, что их почти не было видно. Но в эту ночь ему показалось, что он видит их впервые.