Threads and Fractures (Нити и Разломы)

В кабинете миссис Смит было холодно. Питер сидел на краю дивана, как всегда, будто тот мог поглотить его целиком, пальцы нервно постукивали друг о друга, пятка дёргалась. Тони сидел рядом — достаточно близко, чтобы считаться поддерживающим, достаточно далеко, чтобы пространство между ними ощущалось как целая галактика. Его отец последние несколько дней старался больше, пытался быть «лучше». Только вот дело было в том, что это стало чересчур — настолько, что Питеру начало становиться некомфортно, потому что было очевидно, насколько виноватым себя чувствовал мужчина. Питер не хотел этого делать. Ему было… ну, он был не в порядке с их отношениями, особенно в прошлом. В детстве Питер до одержимости ревновал к Харли и Морган. Он чувствовал, как страх нарастает в теле всякий раз, когда сидел за семейным столом, и все вели себя как счастливая семья, которой они были. Ну, все, кроме него. Просто всем потребовалось слишком много времени, чтобы это заметить. В каком-то смысле стало хуже после того, как ушла мисс Лейн. У него начали вырабатываться куча плохих привычек, и он помнил, как проводил бо́льшую часть времени в своей комнате, когда ему было тринадцать, не желая ничего делать. Это было время, когда даже Нед начал волноваться, и именно так он в конце концов понял кое-что. Его отец пытается стать лучше, но Питер не уверен, станет ли хоть что-нибудь когда-нибудь лучше. Он не был уверен, прекратит ли он когда-нибудь чувствовать себя так. Что странно, ведь многое улучшилось: он стал Человеком-Пауком, у него есть друзья, у него даже улучшились отношения с Харли. Но он всё ещё чувствовал себя так. Миссис Смит переводила взгляд с одного на другого с тем терпеливым, понимающим выражением лица, которое всегда носила: нога на ногу, блокнот слегка приоткрыт на коленях. — В прошлый раз, — мягко начала она, — мы говорили о моделях общения между вами двумя, и о том, что чувствовал Тони после того, как Питер, ну, был недоступен в Вашингтоне. А также о той боли, что накопилась за эти годы… и о попытках, которые вы оба сейчас предпринимаете, чтобы это изменить. Она улыбнулась — той же терпеливой и мягкой улыбкой, что всегда им дарила. — Как прошла эта неделя? Питер тяжело сглотнул. Он не знал, почему нервничал. Неделя была не такой уж плохой. Они с отцом наконец поговорили — хоть как-то, — и это не закончилось взаимными криками. Ему снова разрешили быть Человеком-Пауком, не говоря уже о том, что он снова получил свой суперкрутой костюм. Тони прочистил горло первым. — Лучше, — сказал он низким голосом. — Мы поговорили после того, как Пит вернулся домой со своего школьного бала. — Его челюсть сжалась: было очевидно, что отец изо всех сил старается не приплетать сюда Человека-Паука. — Я понял, когда мы говорили, что, эм, я напортачил. Сильно. Я отталкивал его, пренебрегал им слишком часто и ожидал, что после этого он будет в порядке. Потому что, ну, он всегда выглядит нормально. Он хорошо умеет притворяться, я, наверное, в итоге перестал уделять ему столько внимания, сколько должен был. Питер поёрзал, его щёки потеплели. Всегда было странно слышать, как его отец настолько… откровенен? Миссис Смит кивнула, выражение её лица не изменилось. — Я рада, что вы это признали, Тони. А как ощущался этот разговор для тебя, Питер? Он сжался в комок при звуке своего имени. — Эм, хорошо, наверное? — Его голос звучал слишком тихо, так, что самому стало противно. — Мы, э-э, обычно не разговариваем о… эм… трудных вещах так, чтобы это не заканчивалось криками или ссорой. Так что, да, это было приятно. Тони выглядел так, будто хотел что-то сказать, но сдержался, просто кивнув. Они продолжали в том же духе ещё несколько минут: в основном лёгкие темы — такие, которые были недостаточно острыми, чтобы резать, но всё равно жалили. Питер говорил о Вашингтоне, после того как отец снова поднял эту тему, но не сказал ничего, связанного с Человеком-Пауком. Тони признался, что в последнее время был под давлением, особенно из-за Заковианского договора и Мстителей, которые всё ещё были в бегах. Питер даже позволил себе проговориться, что чувствовал усталость — сильно, — даже когда спал. Миссис Смит что-то записала, задумчиво хмыкнув, и Питер каждый раз испытывал тревогу, когда она начинала писать после его слов. — Питер, — заговорила она через мгновение. — Ты упомянул, что чувствуешь изнеможение, верно? Ты выглядишь… довольно некомфортно в своём теле сегодня. Тебя что-то беспокоит физически? Ты держишься необычно скованно. Сердце Питера грохнулось о рёбра. Он всё ещё чувствовал боль после выпускного бала. Хотя большинство ран зажило, тело всё ещё болело, когда он двигался, — не то чтобы он был удивлён, ведь на него упало, чёрт возьми, целое здание. Не то чтобы он собирался говорить отцу эту часть: ему совсем не нужно, чтобы тот становился ещё более странным, чем уже есть. — Просто… мне просто больно, — нервно выпалил он. — Я упал пару дней назад. Я довольно неуклюжий, знаете. — Он выдавил из себя смех, прозвучавший так, будто его душили. Он начал теребить рукава, один палец обводил теперь уже гладкий участок кожи под тканью. Глаза миссис Смит смягчились самым худшим из возможных способов. — Обычно у тебя нет проблем с координацией. Питер напрягся ещё сильнее. — Вообще-то, может, и есть. Вы этого не знаете. Тони повернулся к нему после этих слов, и теперь он чувствовал себя ещё глупее, потому что теперь выглядит ещё более подозрительно. Брови отца сошлись вместе: он выглядел встревоженным и сбитым с толку. — Пит, — мягко сказал он. — Эй, что у тебя в голове творится, приятель? — Ничего. Ничего не творится. Всё в порядке, пап. Клянусь. — Ты лжёшь, — немедленно сказал Тони. Это не было резко, просто прямо. Хватка на запястье становилась крепче, чем сильнее он нервничал. Всё это сразу — слишком. Питер не знал, что, чёрт возьми, с ним не так. Грудь Питера мучительно сжалась. — Я не лгу, пап. Миссис Смит сложила руки, выглядя иначе, чем обычно. — Питер, я буду прямой минутку, хорошо? Твоя поза, как я уже сказала, очень скованна, и то, как ты оберегаешь свои руки… Питер замер, стараясь как можно быстрее отвести взгляд от отца. — …и то, как ты реагировал в прошлые сессии, когда мы обсуждали боль, — это, ну, заставляет меня беспокоиться о возможности селфхарма. В комнате повисла тишина. Густая, удушающая тишина, обернувшаяся вокруг горла Питера. Он услышал, как Тони резко вдохнул рядом с ним, будто из него выбили воздух. — Питер… — Я не… — Лёгкие Питера сжались, он больше не знал, как нормально дышать. Мир вокруг накренялся. — Я этого не делаю. Я, я правда не делаю. Вы ошибаетесь. Я знаю, вы иногда делаете такие удачные догадки, миссис Смит, но тут вы точно ошибаетесь. Я… Его голос сорвался, тело инстинктивно сжалось в клубок. Руки дрожали, и он засунул их в рукава. Оно жгло. Питер склонил голову. Он не совсем понимал, что только что сделал. Что он действительно понимал — так это то, что он что-то чувствовал. Что-то, чего он не чувствовал уже давно. Он не чувствовал ни пустоты, ни онемения, ни чего-либо ещё. Оно жгло, и Питер существовал. Он уставился на лезвие в своей руке, на котором теперь было немного крови. Может, ему стоит это сделать. Исчезнуть навсегда. Но Питеру страшно. По-настоящему страшно, и он изо всех сил пытается не заплакать. Он всё-таки начинает плакать и не останавливается долго-долго. Никто не заметил. Никто никогда не замечал. — Питер! — Кто-то стучит в дверь. — Поторопись, папа велел мне прийти за тобой. Ужин готов. Выражение лица миссис Смит оставалось спокойным — полная противоположность тому, что Питер чувствовал прямо сейчас. — Я не обвиняю тебя, Питер. Я проверяю, как ты. Что-то не так. Я заметила это ещё на прошлой сессии, но подумала, что, может, у тебя был плохой день. Но теперь… Питер, тебе не нужно бояться. Твой папа не разозлится, и мы не будем тебя осуждать, хорошо? Я просто хочу убедиться, потому что если ты наносишь себе вред, было бы разумно сказать мне. Или рассказать кому-то, кому ты доверяешь. — Я же сказал, что нет, — повторил Питер, его голос повысился в защитной реакции, слова вылетали изо рта быстро. — Я в порядке, ясно? Я в порядке. Я просто, я упал, ранее, в смысле. Вот почему я такой скованный сейчас. Ничего плохого не случилось. Тони наклонился вперёд, его голос был грубым, когда он заговорил. — Малыш, просто, скажи правду. Я не разозлюсь… Питер резко отдёрнулся, глядя на отца преданным взглядом. — Ты веришь ей? Ты серьёзно?.. Какого чёрта, пап? Я сказал — я, я говорю честно! Я не занимаюсь этим дерьмом! Тони вздрогнул. Миссис Смит смягчила голос так, что это начало бесить Питера. — Питер, ты можешь сказать нам, почему ты так напуган? — Я не напуган, — сказал он ей, но дрожь в его голосе говорила совсем о другом. Его отец тяжело сглотнул, а затем снова повернулся к Питеру. — Эй, Питер, малыш. Посмотри на меня, пожалуйста? Питер посмотрел: медленно и несчастно. — Ты… ты причинял себе боль? Я не разозлюсь, обещаю. Просто скажи мне, чтобы я мог… помочь тебе, м? — спросил Тони — в панике и тихо. Губы Питера беззвучно приоткрылись. Он не мог солгать: у него это ужасно выходило. А регенерация  делала всё размытым, смазанным, кровавым месивом, которое никогда не оставляло шрамов, но и никогда по-настоящему не покидало его. Ему казалось, что он падает. — Я не… — Его голос сломался. — Это больше не так. Его отец полностью замер. В глазах Питера помутилось. — Я не делаю этого. Я не делаю этого сейчас. По крайней мере, не так часто. Просто… иногда… в голове становится громко, и я не… — Он остановился, грудь вздымалась. — Я не знаю, я не знаю… Тони сжал челюсть, лицо побледнело, несколько секунд он не знал, что говорить. — Питер, Пит, — прошептал он. — Почему ты не сказал мне, м? Питер прикусил губу. Его руки всё ещё дрожали, а в кабинете стало холоднее, чем когда-либо. — Потому что я не думал, что тебе будет не всё равно. Кадык мужчины дёрнулся. Миссис Смит дала ему мгновение, а затем мягко повернулась к Питеру. — Спасибо, что рассказал нам, Питер. Мне жаль, если ты чувствовал, что тебя вынудили или подтолкнули рассказать, но это то, с чем тебе не следует сталкиваться в одиночку. Питер смотрел в пол; его лицо становилось горячее — явно смущённое. — Я не хочу об этом говорить. Пожалуйста. Тони кивнул несколько секунд спустя. — Хорошо. Хорошо, мы не обязаны. Не… не прямо сейчас. Миссис Смит долго что-то записывала. — Думаю, будет лучше закончить сессию сейчас, да, джентльмены? Тони, я бы хотела поговорить с вами наедине секунду. Питер даже не попрощался с ней: он просто встал и вышел из комнаты. Поездка домой была удручающе тихой. Когда они наконец добрались до дома, Тони остановил его, не дав выйти из машины. — Питер? Мальчик поднял взгляд; он чувствовал себя хуже, чем до того, как они вошли в кабинет миссис Смит. — Да, пап? — Ему было по-детски стыдно от того, как сорвался его голос. — Мне так жаль. Питер сбился со счёта, сколько раз его отец говорил ему это за последние несколько дней. Его палец всё ещё был на голой коже, и теперь его отец тоже это заметил. Только вот в чём было дело: его отец никогда их не увидит. Порезы исчезли. И они всегда исчезали — так, будто он никогда и не держал лезвие. И от этого ему было хуже, чем должно было бы.