Threads and Fractures (Нити и Разломы)

Тони Старка всегда преследовали призраки. У одних были знакомые лица: разочарование Говарда, тихая печаль Марии, эхо ошибок, окаменевших в памяти. Другие были мягче, коварнее. «Что, если». «Почти». Будущее, которому так и не дали шанса рухнуть. Питер никогда не должен был стать одним из них. Первое, что обрело смысл и всплыло в голове Тони после первой встречи с Питером, — он не хотел его подвести. Первая встреча с Питером осталась в памяти, как синяк, на который он то и дело надавливал, просто чтобы проверить, всё ли ещё болит. Питеру было три. Один этот факт до сих пор кажется нереальным — даже сейчас, спустя годы сбитых коленок, пропущенных научных ярмарок, хлопающих дверей, сеансов терапии и одного красно-синего костюма, изменившего всё. Три года. Ещё даже не человек, по сути. Скорее потенциал, чем память. Скорее страх, чем понимание. Тони не был готов. Теперь он это знает. И тогда знал — просто не мог облечь в слова. Комната была слишком белой. Больничный белый, казённый белый, тот белый, что пахнет антисептиком и концами. Питер сидел на стуле, который был ему чересчур велик, ноги не доставали до пола, маленькие ножки качались туда-сюда, словно движение могло призвать что-то знакомое. Кого-то знакомого. Мэри он почти не помнил — практически ничего, совсем ничего, — поэтому, когда ему позвонили и сказали, что у неё, оказывается, был его, чёрт возьми, ребёнок и что она, ну, мертва, Тони не поверил. До тех пор, пока ему не показали свидетельство о рождении ребёнка и тест ДНК. Питер не сводил глаз с двери, когда Тони появился в больнице. Он не плакал. Именно это что-то надломило у Тони в груди. Дети плачут. Дети кричат. Дети разваливаются на куски, когда весь их мир исчезает за одну ночь. Харли, например, плакал много. Мальчик просто… ждал. — Ну, значит, странный жутковатый ребёнок. Отлично. Люблю это, — подумал Тони, разглядывая трёхлетку и не обращая внимания на социального работника, который нервно переводил взгляд с одного на другого. Волосы у мальчика были в беспорядке — тёмные кудряшки торчали под немыслимыми углами, будто он снова и снова проводил по ним руками. Щёки пошли пятнами, глаза покраснели — не от свежих слёз, а от старых. От тех, что плачешь, когда никто уже не смотрит. Он прижимал к груди потрёпанного плюшевого кролика, точно это было единственное, что удерживало его на планете. Тони застыл на месте, просто глядя на Питера. Потому что Питер выглядел растерянным. Не испуганным. Не злым. Просто… потерянным. Как будто ему сказали подождать и не объяснили, почему ожидание вдруг растянулось навсегда. Увидев Тони, он встал. Немного неуклюже сполз со стула. Сделал два неуверенных шага вперёд и остановился; большой палец тут же скользнул в рот — чисто мышечная память. — Мама? — спросил Питер. Мужчина поморщился. Трёхлетки ведь не понимают концепции смерти, да? Господи, ему что, придётся объяснять своему, ну, ребёнку, что его мать только что умерла и что он достался ему, из всех людей на свете? Тони сглотнул так тяжело, что стало больно. — Нет, — мягко сказал он, приседая на корточки, невзирая на пиджак, невзирая на то, что понятия не имел, как это делается. — Я… э-э. Я Тони. Папа? Ты можешь… можешь звать меня «папа». Кажется, так дети должны звать своих отцов, да? Господи, где Роуди, когда он нужен? Питер нахмурился. Оглядел его так, словно перед ним была головоломка, в которой не хватало почти всех деталей. Потом его взгляд скользнул мимо Тони, обратно в коридор, и глаза едва заметно засветились. — Мамочка вернётся, — сказал Питер с абсолютной уверенностью. — Она сказала ждать и… что друг с ней встретится. Я не знаю, где мамочка сейчас. Но она сказала ждать. Снова стало тихо на какое-то время, и мальчик каким-то образом заметил, как Тони на него смотрит, и его лицо стало печальнее. Питер долго смотрел на него. А потом очень серьёзно спросил: — Ты заберёшь меня домой? И что-то внутри Тони — что-то старое, и сломанное, и всё ещё полное надежды — треснуло и раскрылось. — Да, — сказал он прежде, чем успел одуматься. — Да. Заберу. В тот миг его первой настоящей мыслью было не «Я твой отец». А: «Пожалуйста, не дай мне тебя подвести». И в тот самый миг — до юристов, до бумаг, до того же разочарованного лица Оби, когда Тони привёл домой ещё одного ребёнка, до Башни, и терапевтов, и медленного, ноющего осознания, что любить кого-то не значит уметь его уберечь, — Тони дал обещание, которое никогда не произнёс вслух. «Я тебя не подведу». Это пугало его сильнее любого инопланетного вторжения. Потому что Питер был его в том смысле, в каком Харли никогда не был в этом возрасте — и в каком Морган никогда не будет. Питер не был просто его сыном — Питер был вторым шансом, которого он не заслужил. Живым напоминанием о каждой ошибке, которую Тони когда-либо совершал, завёрнутым в ребёнка, который уже умел затихать, когда становилось слишком больно. Он не заметил, когда возникла дистанция. Тони был уверен, что всё началось, когда он нанял Сабрину Мюллер, — он был уверен, что дважды всё о ней проверил. В чём он ошибся, он так и не понял, но ошибся. Сабрина была добра к Питеру, а мальчик сильно отличался от Харли. Харли на дух не переносил нянь — он жаловался целыми днями и пробирался в лабораторию при первой возможности, так что в конце концов Тони просто перестал нанимать нянь для Харли. Это помогло ему сблизиться со старшим — и в итоге помогло не замечать Питера. Не замечать дистанции, которая росла между ними стеной. Не замечать, что Сабрина планировала за его спиной, притворяясь, что заботится о его сыне. Иногда — лишь иногда — Тони смотрел на Питера, который ковырял еду за обеденным столом. Тихо. «Детей должно быть видно, но не слышно, Тони», — сказал бы Говард. Тони не знает, почему ему потребовалось так много времени, чтобы хоть что-то с этим сделать. А потом появился Человек-Паук. Господи. Пятнадцатилетний мальчишка, который бросается под пули, между горящими зданиями, и инопланетными технологиями, будто его жизнь — расходный материал. Будто он сам — расходный материал. Тони до сих пор просыпается по ночам, и это осознание, тяжёлое, холодное и беспощадное, давит на него.  Он думает о том трёхлетнем мальчике в белой комнате. О том, который не плакал. О том, который ждал. Тони подвёл его и тогда — просто иначе. Не задавая правильных вопросов. Принимая за стойкость то, что на самом деле было лишь выживанием. Игнорируя его. Он избегал Питера почти всю его жизнь и не понимает, почему так удивился, когда это ударило его в ответ. Тони чувствовал себя настолько, блин, виноватым — в том, что не увидел, не заметил, что его собственный ребёнок страдает. В этом была суть вины: она прокрадывалась тихо, маскируясь под практичность. Под «дать пространство». Под уверенность, что дети устойчивы, что они оправятся, если просто… оставить их в покое. Питер всегда был в порядке. Умный. Вежливый. Самостоятельный до крайности. Слишком похожий на Тони, на самом-то деле, — и это пугало его так, как он до конца никогда не признавал. Он видел это повсюду: как Питер отшучивался, закапывал боль под логикой, научился заботиться о себе сам, потому что не доверял никому другому делать это правильно. Тони говорил себе, что это сила. Он много чего себе говорил. К тому времени, как появился Человек-Паук, к тому времени, как он понял, что его пятнадцатилетний сын истекал кровью и ломал себя втайне, уже казалось слишком поздно. Каждый спор, каждое наказание, каждое неудачно подобранное слово лишь добавляли ещё один кирпич в стену между ними. Тони думал, что у него ещё есть время. Он ошибался. Он очень, очень ошибался. Титан был красной пылью, и битым камнем, с густым привкусом поражения в воздухе. Мантис исчезла первой. Потом Дракс. Стрэндж рассыпался в одном выдохе пепла. Квилл закричал. Тони стоял, оглушённый, пытаясь понять, как они проиграли — так полно, так абсолютно. А потом он услышал это. — Пап? Голос Питера. Тихий. Испуганный. Дрожащий. Тони обернулся. Пожалуйста. Нет. Нет. Пожалуйста. Питер покачивался, руки тряслись, он смотрел на них так, будто они больше ему не принадлежали. Пепел сочился с его пальцев. С его плеч. — Нет, — выдохнул Тони, уже двигаясь. — Нет, нет, нет… — Я… мне что-то нехорошо, — сказал Питер, и паника сочилась из каждого слога. Он выглядел так молодо. Моложе, чем Тони когда-либо позволял себе замечать. — Я не знаю, что происходит… Тони поймал его, когда у Питера подогнулись колени, и руки бесполезно вцепились в костюм, в ребёнка, который утекал сквозь пальцы, как песок. — Эй, — отчаянно сказал Тони, одной рукой обнимая Питера за спину, другой вцепившись ему в плечо. — Эй, всё хорошо. Я держу тебя. Ты в порядке. Питер покачал головой; глаза остекленели, полные ужаса. — Прости, — прошептал он. — Прости. Я должен был послушать. Я… я не хочу уходить, пап… пожалуйста… я не хочу уходить… мне страшно. Слова вспороли его наизнанку. Это, это — его вина. Каждая ссора. Каждое резкое слово. Каждый миг, когда он выбирал контроль вместо доверия, страх вместо любви. — Прости, — выдохнул Тони сдавленно, притягивая его ближе, прижимаясь лбом ко лбу Питера. — Прости меня, малыш. Это не твоя вина. Ты слышишь меня? Я так тобой горжусь. Я так тобой горжусь, бамбино. Да? Мой прекрасный мальчик. Всё будет хорошо, просто… Пальцы Питера слабо скрутились в рубашке Тони, и отчаяние прорвалось наружу: — Пап, я не… мне страшно. Питер плакал. Тони, кажется, вообще не помнит, чтобы видел, как Питер плачет — по-настоящему плачет, — но, с другой стороны, он никогда не видел его и по-настоящему счастливым. Это было несправедливо. А потом его не стало. Тони остался сжимать пустой воздух, пепел покрывал его руки, его грудь, его сердце. Впервые с того дня в комнате ожидания, когда он смотрел на потерянного маленького мальчика, который искал свою мать, Тони Старк подвёл Питера Джеймса Старка полностью. И не осталось ничего — ничего, — что можно было бы исправить. Пыль, в которую обратился Питер, липла к ладоням Тони. Питера не стало. Его сын был мёртв. И винить в этом было некого, кроме него самого. Тони подвёл его. Тони не кричит. Он не может. Он просто падает на колени, хватаясь за пустоту. Пепел покрывает его руки, его броню, его сердце. Нет. Питер Паркер — его сын, его ответственность, его провал — его больше нет. Тони смотрит в пустое пространство долго-долго. В голове только та же мысль, что и годы назад, когда он стоял на коленях перед трёхлетним мальчиком с развязанными шнурками и потерянным взглядом. «Я обещал тебе, что не подведу». И всё равно подвёл. Питера не стало, и он не возвращался.