Сложнее, чем ненависть

      Гарри лежал на койке так тихо, что Питер несколько раз ловил себя на мысли, что он перестал дышать. Но нет, грудь под бинтами медленно поднималась и опускалась, аппарат у кровати ритмично пикал, а на бледном лице застыло изможденное выражение человека, который слишком долго носил в себе злость. Питер потер переносицу. В палате пахло антисептиками и чем-то сладковатым. Лекарствами, что ли? Он сидел на жестком пластиковом стуле, который, казалось, был создан специально для того, чтобы человек не расслаблялся. Каждые пятнадцать минут он менял позу, но спина все равно затекла. Часы на стене показывали начало третьего, но за окном уже давно стемнело. — Ты когда спать собираешься? — голос Гарри был хриплым, словно тот наглотался песка. Питер вздрогнул. Поднял голову и увидел, что Гарри смотрит на него. Сейчас взгляд был мутным от боли и лекарств, но в нем всё ещё теплилось что-то знакомое. — Я не устал, — соврал Питер. — Врешь, — Гарри кашлянул и поморщился, прижимая руку к груди. — У тебя под глазами синяки. Как у панды. Питер не нашелся, что ответить. Он просто смотрел, как Гарри пытается устроиться поудобнее, и его пальцы сами собой сжали край одеяла. — Зачем ты здесь? — спросил Гарри, не глядя на него. — Серьезно, Питер. Я пытался тебя убить. — Ты был под действием формулы. — Формула не придумывает цели. Я сам хотел тебя уничтожить. — Гарри наконец повернул голову, и Питер увидел, как блестят его глаза в тусклом свете ночника. — Я винил тебя в смерти отца. Я чуть не убил Мэри Джейн из-за этого. Я... — голос сорвался. Питер молчал. Слова застревали где-то в горле, потому что что тут скажешь? Что он прощает? Что сам виноват? Что висит на нем ещё и смерть Нормана, и он не знает, как это исправить? Вместо этого он спросил: — Воды хочешь? Гарри усмехнулся. Усмешка вышла кривой и какой-то горькой. — Классический Паркер. Не можешь ответить на вопрос — предложи воду или бутерброд. — Бутербродов у меня нет, — серьезно ответил Питер. — Только «Сникерс» в кармане. Но тебе, наверное, нельзя. Гарри отвернулся к стене. Питер видел, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в простыню. В палате снова стало тихо, только пикал аппарат и где-то далеко в коридоре катилась тележка медсестры. — Она приходила, — вдруг сказал Гарри в стену. — Мэри Джейн. Питер замер. — Сказала, что волнуется. Что мы оба ей дороги. — Гарри говорил медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Знаешь, я ведь правда думал, что если она будет моей, то... всё станет проще. Что я перестану злиться. Что отец наконец... — он запнулся. — Глупо, да? Питер смотрел на него. На то, как неестественно ровно Гарри лежит, хотя ему, наверное, больно в таком положении. — Гарри... — Она хорошая, — перебил Гарри. — Правда. И ты её любишь. Я видел. — Я... — Питер сжал пальцы. — Я не знаю. Гарри резко повернулся. Лицо его исказилось, то ли от боли, то ли от чего-то другого. — То есть как это — не знаешь? Вы же... ты и она... — он закашлялся, и Питер инстинктивно дёрнулся к нему, но Гарри отмахнулся. — Не надо. Я не стеклянный. — Тебя глайдером проткнули, Гарри. — И что? Мне теперь инвалидом прикидываться? — Гарри дышал тяжело, но в глазах снова загорелся тот огонь, который Питер так хорошо знал. Упрямство. — Ты не ответил. — На что? — Насчет Мэри Джейн. Ты её любишь или нет? Питер опустил взгляд на свои руки. Грязные пальцы, под ногтями засохла чья-то кровь, непонятно, чья: его или Венома. Он не мылся уже давно. Свитер на плече разорван, и он даже не помнил, когда это случилось. — Я думал, что да, — сказал он тихо. — Но когда она сказала, что придет к тебе, я... — замолчал. — Что? — Я испугался. Гарри нахмурился. — Ты испугался, что она будет со мной? — в его голосе прорезалась знакомая насмешка. — Питер, мы только что чуть не убили друг друга, а ты думаешь о том, кто с кем встречается? — Нет, — Питер поднял голову. — Я испугался, что она сделает тебе больно. Гарри посмотрел на него с каким-то странным выражением, Питер не мог его расшифровать. Слишком много всего смешалось: боль, усталость, удивление. — Ты ненормальный, — наконец выдохнул Гарри. — Возможно. — Я пытался тебя убить. У меня на лице шрам от бомбы. Мы дрались так, что обнесли полгорода. — Гарри приподнялся на локтях, и Питер снова дернулся помочь, но Гарри шикнул на него. — Сиди. И слушай. Ты боишься, что какая-то девчонка сделает мне больно? После всего, что мы сделали друг другу? Питер молчал. Потому что Гарри был прав. Это было глупо. Нелогично. Но когда он увидел, как Мэри Джейн собирается в больницу, когда она спросила его, не будет ли он против, что она навестит Гарри, — в груди что-то сжалось. Нет, не ревность. Страх. — Она не понимает, — наконец сказал Питер. — Она думает, что мы просто поссорились. Что у нас обычная ссора друзей. А у нас... — он провел рукой по лицу. — У нас все сложнее. — Сложнее, — эхом отозвался Гарри. — Хорошее слово. Моя рожа изуродована бомбой, у меня на груди дыра от моего же оружия, мой отец мёртв, и я несколько месяцев жил одной мыслью — уничтожить тебя. А ты говоришь «сложнее». — Я не то хотел сказать. — А что ты хотел сказать, Питер? — голос Гарри стал тише и болезненней. — Что она не знает, что ты — Человек-паук? Что ты чувствуешь себя виноватым передо мной? Что... — Что я скучал по тебе, — перебил Питер. Гарри замер. Его бледное лицо с глубокой впадиной под скулой, с заживающим шрамом на виске, стало каким-то растерянным. Беззащитным. — Что? — переспросил он. — Я скучал, — повторил Питер. — Все это время. Когда ты меня ненавидел. Когда ты ушел в "Оскорп". Когда ты смотрел на меня так, будто я... — он сглотнул. — Я знал, что ты не прав. Что ты думаешь, будто я убил твоего отца. Но я всё равно скучал. И когда ты ударил меня глайдером, я... я думал, что теряю тебя навсегда. — Ты терял меня? — Гарри усмехнулся, но в усмешке не было насмешки, только горечь. — Питер, я был готов тебя убить. Как ты мог скучать по человеку, который хочет твоей смерти? — Потому что ты не хотел, — тихо сказал Питер. — Ты хотел отомстить. Это разные вещи. Гарри отвернулся. Питер видел, как дрожат его пальцы на одеяле. Как он кусает губу, пытаясь сдержать эмоции. В палате было прохладно, но на лбу Гарри выступила испарина, наверное, от напряжения. — Иди сюда, — вдруг сказал Гарри. — Что? — Подойди. Ближе. Питер встал со стула. Сделал шаг, второй. Остановился у края койки. Гарри смотрел на него снизу вверх. Питер забыл, каким он кажется высоким, когда стоит, а другой лежит. — Наклонись, — приказал Гарри. Питер наклонился, и в следующую секунду Гарри схватил его за свитер и дернул на себя. Питер едва успел упереться руками в матрас, чтобы не упасть на него всем весом. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Ты идиот, — выдохнул Гарри ему в губы. — Ты полный идиот, Паркер. — Я знаю, — прошептал Питер. Он чувствовал дыхание Гарри, прерывистое и с горьковатым запахом лекарств. Видел, как расширены его зрачки, как блестят глаза, от лихорадки или от слез. Гарри всё ещё держал его за свитер, и Питер мог бы освободиться, но не хотел. Он вообще не хотел сейчас ничего, кроме как стоять вот так, чувствуя тепло чужого тела, слыша, как бьется чужое сердце. — Ты поэтому не хотел, чтобы она приходила? — спросил Гарри, и в голосе его появилось что-то новое. Что-то хрупкое, чего Питер никогда раньше не слышал. — Потому что боялся, что она увидит? Что поймет? — Не знаю, — честно ответил Питер. — Я просто... я не хотел, чтобы она была здесь. Сейчас. С нами. — С нами, — повторил Гарри. Он отпустил свитер и откинулся на подушку, закрывая глаза. — Ты говоришь «с нами». Как будто мы... Он не закончил. Питер стоял, не зная, что делать. Опуститься на колени? Сесть на край койки? Гарри выглядел таким измученным — и физически, и эмоционально, — что любое движение казалось лишним. — Ложись, — вдруг сказал Гарри, не открывая глаз. — Что? — Ложись. Здесь. — он похлопал рукой по свободному краю койки. — Ты выглядишь хуже меня, а у меня, напомню, дыра в груди. Кровать широкая. Поместимся. Питер замялся. — Медсестры... — Медсестры уже делали обход. Следующий будет через три часа, — Гарри приоткрыл один глаз. — Ты боишься, что нас увидят вместе? Питер молчал. Гарри вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, что Питеру стало стыдно. — Ладно, — сказал он. — Ладно. Он аккуратно опустился на койку, стараясь не задеть Гарри. Матрас прогнулся под его весом, и Гарри слегка качнуло в его сторону. Питер замер, но Гарри не отодвинулся. Наоборот, он подвинулся ближе, и теперь их плечи соприкасались. — Ты пахнешь, — сказал Гарри. — Я знаю. — Как помойка. — Спасибо. — И свитер у тебя рваный. — Я заметил. Гарри замолчал. Питер смотрел в потолок, на трещину в плитке, на тусклую лампу. Где-то в здании хлопнула дверь. Кто-то прошёл по коридору. Обычная больница. Обычная ночь. — Питер, — тихо сказал Гарри. — Мм? — Я не хочу больше драться. Питер повернул голову. Гарри смотрел на него открыто, без защиты, и это было страшнее любого оружия. — Я тоже не хочу, — ответил Питер. — Я не знаю, как это сделать, — голос Гарри дрогнул. — Я столько времени жил ненавистью. Я не знаю, что будет, если я её отпущу. Кем я буду? — он отвернулся, но Питер успел увидеть, как дрожит его подбородок. — Ты не представляешь, что это такое — проснуться и первая мысль: «Как я ненавижу его». А потом понимаешь, что ненависть кончилась, и в голове пустота. Там вообще ничего нет. Питер осторожно коснулся его руки. Гарри вздрогнул, но не убрал. — Ты будешь собой, — сказал Питер. — Просто собой. Без отца. Без мести. Без всего этого дерьма. — А кто это — «собой»? — горько усмехнулся Гарри. — Я даже не помню, каким был до всего. — Я помню, — Питер сжал его пальцы. — Ты был засранцем, который подсунул мне на лабораторной кислоту, потому что хотел посмотреть, как я буду орать. Гарри фыркнул. — Это было смешно. — Мне было больно. — Но ты не орал. — Потому что я стеснялся. — Я знаю, — Гарри повернулся к нему, и в уголках его глаз собрались морщинки — от слабой, почти неслышной улыбки. — Ты всегда стеснялся. Даже когда мы были детьми. Ты краснел, если я слишком долго на тебя смотрел. Питер почувствовал, как щеки заливает жаром. — Не красней, — попросил Гарри. — Это выглядит жалко на человеке, который может поднять автобус одной рукой. — Я не могу поднять автобус. — А я видел, как ты поймал кабинку колеса обозрения. — Это было другое. — Да плевать, — Гарри переплел их пальцы. Движение вышло неуклюжим. Мешали бинты, мешала слабость, но он все равно сделал это. — Слушай. Я не знаю, что с нами будет. Я не знаю, как теперь на тебя смотреть. Но я знаю одно: если ты сейчас встанешь и уйдешь к ней, я... — он замолчал, подбирая слова. — Я не переживу этого. Не сейчас. Питер лежал, чувствуя, как пульсирует кровь в том месте, где их руки соприкасались. В висках стучало. В груди было тесно: то ли от того, что они лежали на узкой койке, то ли от чего-то другого. — Я никуда не пойду, — сказал он. Гарри посмотрел на него. В тусклом свете его глаза казались почти чёрными. — Поклянись, — попросил он. — Я знаю, что это глупо, но... поклянись. Питер подумал о Мэри Джейн. О её улыбке, о запахе её духов, о том, как она смотрела на него, когда думала, что он не видит. И понял, что эти мысли уже не вызывают того, что вызывали раньше. — Клянусь, — сказал он. Гарри выдохнул. Его пальцы расслабились, и Питер понял, что он засыпает прямо так, держа его за руку. Лекарства делали свое дело. — Ты останешься? — спросил Гарри, уже проваливаясь в сон. — Останусь. — И завтра? — И завтра. Гарри кивнул, и его голова склонилась на плечо Питеру. Волосы щекотали шею. Дыхание стало ровным и глубоким. Питер не спал. Он смотрел в потолок и считал трещины, чувствуя, как тяжелеет тело, как слипаются глаза. Гарри что-то бормотал во сне неразборчиво и тихо. Питер осторожно погладил его по руке и закрыл глаза. Медсестра, зашедшая в палату под утро, нашла их в одном положении: голова Гарри была на плече Питера, их сплетенные пальцы поверх одеяла. Она хотела разбудить посетителя, но посмотрела на спокойное во сне лицо Озборна, и передумала. Затем тихо вышла, прикрыв дверь.