Человек из неотсюда

Когда на скалы опустились сумерки, друзья решили заночевать на небольшом плато. Через час костёр уже весело бросал искры в вечернее небо. Темнота быстро опускалась на предгорье. Холод просочился в воздух, заставляя кутающихся в плащи путников прижиматься ближе к огню. Маленький костёр трещал сухими ветками и бросал на лица сидящих пляшущие отблески. Вдали завывал ветер, будто отзвук криков ночных птиц. Такир сидел, скрестив ноги, и медленно ворошил угли тонкой веточкой, словно вырисовывал в пламени незримые узоры. Его лицо освещалось снизу, делая тени под глазами глубже, а морщины — почти мистическими. Он выглядел так, будто сам вышел из старинной легенды. Зарантил, глядя на старца, наконец нарушил молчание: — Такир… — начал он тихо, — ты много видел. Сара рассказывала о существе, что пожирает души… Я ничего подобного раньше не слышал. Можешь рассказать больше? И о нём, и о других? Всё, что знаешь. Такир молча сделал глоток тёмного, терпкого настоя, заваренного на травах, и на мгновение поднял взгляд к тёмному небу, где мерцали одинокие звёзды. — Испивающие души, — проговорил он наконец, будто пробуя слова на вкус. — Эфемерные создания. Они не принадлежат нашему миру. Живут… если это можно назвать жизнью… между слоями реальности. Не здесь и не там. На границе между материей и тонким миром. Он посмотрел на Зарантила. — Встретить их — значит столкнуться с холодом, что не от ветра, и мраком, что не от ночи. Они видят не плоть, а то, что внутри. Душу. Суть. средоточие жизни. Сара, сидевшая рядом с Изумруд, боязливо поёжилась, плотнее закутываясь в плащ. Даже огонь казался теперь чуть менее тёплым. — Им достаточно слабого подобия души, — продолжал Такир. — Птица. зверь. Даже призрачная тень умершего. Но человек… человек для них — пир. Особенно если душа нечиста. Зависть. Злоба. Предательство. Всё это делает человека… аппетитным. Уж прости за такое сравнение, — он бросил мимолётный взгляд на девушек, — но такова правда. Он помолчал, потом снова заговорил, и голос его стал глуше. — А знаешь ли ты, юноша, о крыланах ночи? Гигантских летучих тварях, что спят вверх ногами в расщелинах скал до наступления полной тьмы. Их слух чуток к дыханию. К стуку сердца. Они не боятся огня, но боятся пепла. Потому что пепел — это смерть, которой они страшатся больше всего. Они не пьют кровь, как обычные летучие мыши. Они вытягивают тепло. Силу. Жизнь. — А болотные огоньки? — вмешалась Сара с интересом, но её голос дрогнул. — Я слышала про них, когда была маленькой. Такир усмехнулся уголком рта. — Они заманивают туда, откуда нет дороги назад. Там не вода, дитя. Там дно, покрытое костями. Они поют. Мягко, ласково. Как мать. Или как тот, кого ты потерял. А ты идёшь… идёшь, пока не станет поздно. И становишься следующей жертвой непролазных топей. Изумруд опустила глаза. Что-то в словах старика задело её. Но Такир, будто нарочно, продолжил: — Хочешь услышать о Х’танах? полено в костре громко треснуло. Ветер стих, как будто затаил дыхание. Даже лес перестал шептать. — Х’таны — это пороки или страхи людей, обретшие плоть и терзаемые вечной жаждой. Их почти никто не видел больше одного раза. Потому что те, кто видел, не возвращаются. Говорят, что ночью, когда ты один, они слышат, как ты дышишь. Слышат даже мысли, особенно если ты напуган. А потом… они говорят. Тем голосом, что ты больше всего хочешь услышать. Голосом отца. Матери. Любимой. Он склонился чуть ближе к пламени: — Они не приходят. Они зовут. И ты идёшь. Идёшь. Потому что думаешь — "это он", "это она". А когда приходишь… видишь только огромную пасть во тьме. Такир замолчал. В костре треснул сучок, и сноп искр брызнул вверх, растворяясь в небе. Никто не говорил. Только где-то в лесу Пугающе резко вскрикнула ночная птица. Зарантил сглотнул. Сара нервно потянулась ближе к Изумруд. А та сидела неподвижно, словно выточенная из камня. Только её глаза горели странным блеском — не страхом, а чем-то иным. Тенью, что росла в ней день ото дня. Такир снова ворошил угли, но говорил уже не вслух, а будто самому себе: — Мы не видим мир таким, каков он есть. Мы видим лишь то, что разрешают нам видеть. И лишь иногда… в час, когда ночь особенно темна, а огонь угасает, можно увидеть… настоящее. Костёр потрескивал, последние слова Такира повисли в воздухе. Несколько мгновений никто не двигался. И всё же, словно подгоняемый воспоминаниями о той самой ночи, старец продолжил говорить — тише, размеренней, с ноткой... печали? — Был один случай, — сказал он, не отрывая взгляда от углей. — Единственный раз, когда я по-настоящему подумал, что не вернусь. Зарантил напрягся, переглянувшись с Сарой. Изумруд же всё ещё сидела недвижимо, будто хранила чужую тайну. Эмми придвинулась ближе к огню. — Это случилось на восточной границе Империи Заката. Маленькое селение, затерянное в оврагах и туманных долинах. Местные звали его Таль-Марен. Хорошие люди. Простые. Жили, как могли. Но однажды… они "позвали" меня. Сказали, что в деревню пришла тень. Одна из тех, что пробирается в души. …Таль-Марен. Вечер. Густой туман стелется меж деревьев, и деревня кажется нарисованной на дымчатом стекле. Такир стоит у границы селения. Холодный ветер касается его кожи, но не приносит ни одного звука. Ни лая собаки, ни крика петуха. Только тишина. — Я уже тогда умел… — он на миг замолчал, словно обдумывая, стоит ли продолжать, — …ходить по тропам, которые не видит обычный человек. Теневыми путями. Они соединяют места, как швы соединяют порванную ткань. Только не по прямой. Через складки реальности. …Он сжимает в руке амулет, едва заметный во мраке. Переходит границу — и исчезает. Мир сжимается вокруг него, как замкнутая ладонь. Воздух становится вязким. Тёмным. Он стоял в центре деревни. — Там не было ни одного живого человека. Такир уронил взгляд в пламя, и тень упала на его лицо, делая его старым. По-настоящему старым. — Дома стояли открытые. Вещи были на своих местах. Как будто все… просто вышли. Но воздух… был густой. Насыщенный страхом. Стояла звенящая тишина. — А существо? — спросила Сара едва слышно. — Оно пришло ночью, — ответил старый целитель. — Не как чудовище. Не как демон. Оно пришло как… она. Он произнёс это с таким вниманием, что даже искры в костре будто затаились. — Женщина. Та, кого я потерял много лет назад. Она стояла у колодца, в светлой рубашке, и звала меня голосом, который я не слышал уже десятилетия. Её волосы трепал ветер, она была такой... Настоящей. …Воспоминание. Мягкий голос. Запах лаванды и дыма. Письмо, исписанное дрожащей рукой. Кровь на снегу. Холодное утро. Печать на двери: "Расплата за ошибку". — Я… я почти дошёл. Почти протянул руку. Но в последний момент… увидел её глаза. …Глаза женщины не смотрят на Такира. Они глядят сквозь. В их глубине — пустота. Бездонная, как колодец, в который падают и разбиваются все надежды. В ней нет памяти. Ни боли. Ни любви. Только голод. —Я вырвал себя из сна. Из обмана. И тогда я понял, что это было. Я увидел её Истинную форму. Такир поворошил угли. — Я закричал. Не от страха. От ярости. От осознания, что почти дал себя обмануть. А потом… я увидел остальных. Всех жителей деревни. Они стояли за ней. Без лиц. Без душ. Она выпила их всех до единого. — Что ты сделал? — прошептал Зарантил. Старик поднял на него взгляд. В этом взгляде было нечто древнее. — Я спалил её. Вместе с телами жителей. Вместе с деревней. Иначе её было не уничтожить. Она каждый раз переселялась в новое тело из тех, чьи души поглотила. Он сделал паузу. — Она принимало форму того, что извлекала из самых потаённых уголков души жертвы. И жертва шла к ней, чтобы обнять, коснуться, в последний раз. Он опустил взгляд в чашу с остывающим чаем. …Таль-Марен исчез наутро. Такир стоял среди пожарища. Ни тел. Ни пепла. Только кольцо опалённой земли вокруг колодца. — Я не могу победить всех их, — закончил он. — Но я поклялся: если услышу зов, я приду. Пусть через огонь. Через ночь. Даже если моя помощь будет заключаться в том, что мне вновь придётся спалить вымершую деревню дотла, чтобы спасти остальные. Но я приду. Пламя костра плясало, бросая неверные тени на лица. Ночь уже давно вступила в свои права, и звуки мира будто отошли на второй план. Остались только треск дров, редкие скрипы вековых деревьев, да шелест сухой травы в низине. Такир допил остатки чая, поставил пустую чашу рядом и на миг прикрыл глаза, как будто вслушиваясь в то, что говорили пламя и тьма. — Есть и иные создания, — заговорил он после долгой паузы. Голос стал тише. — То, с которым я однажды столкнулся, не принадлежит тварному миру. Но в отличие от испивающих души, оно знает, кто ты. Все посмотрели на него. — Оно не охотится за воспоминаниями. Оно проникает прямо в душу, извлекая самое сокровенное. страх, который ты прячешь от всех, даже от самого себя. И принимает форму этого страха. Зарантил насторожился, придвинувшись ещё ближе. — Откуда ты знаешь всё это? — спросил он. Такир не ответил сразу. Он погладил пальцем край своей чаши, словно вороша в памяти что-то давно забытое. А затем прошептал: — Потому что я однажды повстречал это создание. Те, кто долго прожил в пустыне, называли его "Шепчущее во тьме". «Это было много лет назад. Затерянная среди песков деревушка под названием Ашар. Такир пришёл по зову. Говорили, пропадают дети. Три за одну неделю. Люди боялись выходить ночью из домов. Шёпотом передавали слухи о ведьме, о проклятии, о разгневавшихся духах предков. Но когда он прибыл, деревня была тиха. Стояла безлунная ночь». Старик прикрыл глаза. Возвращение в то место всегда ощущалось, как шаг в омут, где не знаешь — дно под тобой или пустота. «Ночь. Сухие пальмы качаются под шепчущим ветром. Воздух будто налит свинцом. Такир идёт по улице, и звуки его шагов тонут во мгле. Внезапно тишину разрывает детский плач. отчаянный, надрывный. И голос»: — «Отец… где ты?» Такир поднял взгляд. Ему на мгновение показалось, что он вновь слышит этот голос. — Это был голос моего сына, — сказал он вдруг, открывая глаза. В них отразилось нечто, что Зарантил не смог понять. — Сына, которого я потерял, когда был ещё молод. Я узнал его сразу. Узнал, хотя не слышал уже много лет. Он перевёл взгляд на огонь. — Моему сыну было восемь. Мы ехали из одного селения в другое. Он часто болел в дороге, не выносил жару. Однажды мы остановились в небольшом оазисе. Я пошёл набрать воды, он остался в повозке. Когда я вернулся… его уже не было. Я звал, но ответом мне была тишина. Старик тяжело вздохнул. —Не сразу, но я нашёл его. Он забрался в развалины старой башни — играл. Перекрытие обвалилось. Его придавило каменной плитой. «Пыль, тихое сипение вырывающееся из передавленной груди, кровь на губах». Он говорил ровно. Ни дрожи, ни напряжения в голосе. Только пустота. — Я не успел. Было уже поздно, слишком поздно. «И теперь этот голос… прозвучал снова.… Он бросился на звук. Сердце колотилось, как в лихорадке. За углом дома на спине лежал мальчик. Лицо его было в пыли. Руки исцарапаны. Глаза полузакрыты. Всё как в тот день. Всё, как он помнил. Даже дыхание — хриплое, рваное». — Он посмотрел на меня. И прошептал: «Ты опять опоздал». Такир молчал, и пламя отражалось в его зрачках. —Я, знал, что это не он. Не мог быть он. Но сердце — сердце проще обмануть, чем разум. Он выдохнул и продолжил, всё так же тихо: — Это было худшее. Не крик. Не лежащее передо мной тело. А обида в его голосе. Он не простил меня. И это ломало сильнее всего. Старик незаметно смахнул навернувшиеся на глаза слёзы. —Я остановился. И тогда тварь поняла, что не смогла обмануть меня. «Он сложил руки в сложный знак и выпустил волну очищающего пламени. Мир взорвался светом. Сначала исчез мальчик, затих его хриплый стон. Следом, словно старая краска, осыпалось и само марево иллюзии, обнажая то, что пряталось под личиной: клубящуюся чёрную массу, бездонную пасть и десятки склизких щупалец, тянущихся к нему. «И тогда грянули голоса. Голоса всех тех, кто когда-то был мне дорог, внезапно зазвучали одновременно. Это не было речью — это была невообразимая, раздирающая сознание какофония. Колыбельные матери перекрывались предсмертным хрипом моих единокровных братьев, захлёбывающихся кровью в той бессмысленной резне между нашими племенами. Ласковый шёпот любимой тонул в мольбах умирающих сородичей, чьи раны я, будучи лекарем, так и не сумел заживить. Звуки наслаивались друг на друга, искажались, превращаясь в безумный, давящий шум, в котором эхо каждой старой потери оживало вновь. Это был кошмарный хор, от которого хотелось вырвать собственное сердце, лишь бы больше не слышать, как мертвецы зовут тебя по имени». Что именно изменилось». Такир сжёг её светом. Но шрам в душе не выжечь ничем. он с ним навсегда. Старый целитель моргнул, по его щеке скатилась слеза. — С тех пор я… чую таких.— вновь нарушил он тишину. — Иногда. И с каждым разом, когда иду на зов, я боюсь только одного. Такир устремил взгляд в огонь. В голосе его была грусть. — Не успеть. Сара передёрнулась, словно от внезапно налетевшего ветра. Зарантил вспомнил, как звал Такира. В лесу, когда Миллес истекал кровью. Когда сам юноша кричал от бессилия. — Это тогда… — прошептал он. — Когда ты появился. Ты услышал? Старый целитель кивнул. — Ты звал так, что тропа раскрылась сама. Я прошёл сквозь мир, как игла сквозь ткань. Минуя время. Минуя границы. Лишь бы успеть. — И ты успел, — сказал Зарантил. — Ты спас нас. Такир посмотрел в усыпанное звёздами небо, и в голосе его не было гордости. Только покой. — На этот раз — да. Они ещё долго сидели у костра в тишине. Только изредка вспышка пламени выхватывала чьи-то глаза — задумчивые, тяжёлые, уставшие. И в эту ночь никто не спрашивал Такира, почему он всегда приходит в час нужды. Потому что теперь они знали.