Пленница чувств мафиози

Она не помнила, как оказалась здесь. Помнила только, как шла от машины к подъезду, как вдруг визг тормозов, грубые руки, кляп, мешок на голову, запах бензина и страха. Потом темнота. И холод. И голоса, которые обсуждали, сколько за неё потребуют. Или не потребуют — убьют сразу, как напоминание Данте, что уязвимость есть у каждого. Алиса сидела на бетонном полу, привязанная к ржавой трубе. Губы разбиты — её ударили, когда она попыталась закричать. Платье порвано. Она дрожала — то ли от холода, то ли от ужаса. Она не молилась. Она думала о Данте. О том, что он, наверное, даже не заметит её отсутствия до утра. А утром будет поздно. Потом пришли они. Двое. С лицами, которые она запомнит навсегда — безликие, грубые, с тупыми глазами наемников. — Ну что, красавица, — один из них присел на корточки, погладил её по щеке грязной рукой. — Твой хозяин, видимо, не торопится тебя выкупать. Может, ты ему не так уж и нужна? Она плюнула ему в лицо. Удар был сильным — голова дернулась, в ушах зазвенело. — Зря, — усмехнулся второй, доставая нож. — Можно было умереть быстро. Он взял её за волосы, оттягивая голову назад, открывая горло. Она закрыла глаза. И в этот момент взорвалась дверь. Алиса не поняла, что произошло. Сначала грохот, ослепительная вспышка, крики. Её отпустили, она упала на бок, ударилась плечом, но не почувствовала боли — только звон в ушах и мелькание теней. Она подняла голову. Он стоял в проеме выбитой двери. Данте. Не тот Данте, которого она знала — спокойный, насмешливый, контролирующий каждое движение. Это был другой человек. Демон. В руке — пистолет с глушителем. Глаза — черные дыры, в которых не было ничего человеческого. Его костюм был забрызган грязью, волосы растрепаны, на скуле — свежая царапина, из которой сочилась кровь. Он не стал ждать. Первый выстрел — и тот, кто держал нож, отлетел к стене, даже не успев вскрикнуть. Второй выстрел — и второй упал на колени, схватившись за простреленное бедро. — Ты... ты сошел с ума, — прохрипел раненый. — Это территория... — Где она? — голос Данте был тихим. Тихим и страшным. — Я сказал: где, сука? — Там... у трубы... Данте прошел мимо него, даже не взглянув. Подошел к Алисе. Опустился на колено. Она смотрела на него снизу вверх. Он был в крови — не своей. На рубашке — чужая кровь, на руках — чужая кровь. Он дышал тяжело, но руки не дрожали. — Живая? — спросил он. Голос сорван, хриплый. Она кивнула. Не могла говорить. Он осмотрел её быстрым, профессиональным взглядом — разбитая губа, ссадины на запястьях от веревок, порванное платье. В его глазах что-то дрогнуло. Темная ярость, которую он сдерживал, пульсировала в сжатых челюстях. — Кто тебя ударил? — спросил он. Голос стал еще тише. Она мотнула головой — не важно, не сейчас. Он вытащил нож — не тот, что был у нападавших, свой, охотничий, с тяжелой рукоятью. Перерезал веревки, не поцарапав её кожу. Потом снял пиджак — дорогой, итальянский, забрызганный чужой кровью — и накинул ей на плечи. — Вставай, — сказал он. Она попыталась. Ноги не слушались. Он подхватил её, прижал к себе. Одной рукой обхватил за талию, другой придерживал за затылок, пряча её лицо у своей груди. — Не смотри, — сказал он. Как когда-то его мать. Она услышала позади хрип — раненый пытался что-то сказать. Один выстрел. Тихо, с глушителем — «пш-ш». Тело упало. — Теперь смотри, — сказал Данте, разворачивая её. — Смотри, что случается с теми, кто трогает мое. Она не смотрела на тела. Она смотрела на него. В его глазах всё еще пылала тьма, но сквозь неё пробивалось что-то другое. Что-то, что она не могла назвать. Страх? Нет, он не боялся ничего. Отчаяние? Нет, он слишком силен для отчаяния. Боль. Он боялся, что не успеет. Он боялся, что она умрет. И эта мысль ударила её сильнее, чем всё, что случилось за эту ночь. Они выбрались наружу. Дождь лил как из ведра — холодный, осенний, смывающий кровь и грязь. Машина стояла в двадцати метрах, мотор работал, дверь открыта. Марко ждал за рулем, но не выходил — знал, что сейчас не время. Данте вел её под руку. Она спотыкалась, но он держал крепко. Когда они дошли до машины, он не открыл дверь. Остановился. — Алиса, — сказал он. Впервые назвал её по имени, просто по имени, без насмешки, без «моя игрушка», без «детка». Просто — Алиса. Она подняла голову. Дождь стекал по её лицу, смешиваясь с кровью из разбитой губы. Волосы прилипли к щекам. Она, наверное, выглядела ужасно. Он смотрел на неё так, как никогда раньше. Взгляд скользнул по её лицу — остановился на губах, на припухшей от удара нижней губе, на каплях дождя, застывших на ресницах. — Я думал... — Он не закончил. Сглотнул. Адамово яблоко дернулось. Она впервые видела его таким. Неуверенным. Сломленным. — Я думал, что опоздал, — выдохнул он. Она не знала, что ответить. Не знала, что можно сказать человеку, который только что убил двоих ради неё, который въехал на территорию врага без подкрепления, который рискнул всем. Она сделала шаг вперед. Он напрягся — инстинктивно, рефлекторно. Привык контролировать, привык держать дистанцию. Она положила ладонь ему на грудь. Сердце билось быстро — слишком быстро для человека, который только что спокойно убивал. — Данте, — сказала она. Её голос был хриплым от криков, но твердым. — Я здесь. Я жива. Он смотрел на её руку на своей груди. Потом поднял глаза. — Если бы я потерял тебя... — Голос сорвался. Он замолчал, сжал челюсть, будто злясь на себя за слабость. Она потянулась к нему. Медленно. Осторожно, как к дикому зверю, который может сломать ей шею одним движением, но почему-то не делает этого. Её пальцы коснулись его щеки. Провели по скуле, по свежей царапине, по каплям дождя, смешанным с кровью. Он замер. Весь. Как статуя. — Ты пришел за мной, — сказала она. — Ты один. Без охраны. На чужую территорию. — Ты моя, — ответил он, но сейчас это прозвучало иначе. Не как приказ. Не как напоминание. Как молитва. — Ты моя, и я не отдам тебя никому. Никогда. Она улыбнулась. Сквозь боль, сквозь страх, сквозь всё — улыбнулась. — Тогда докажи. Он не понял. Наклонил голову, вопросительно. Она встала на цыпочки. Пальцы на его щеке скользнули в волосы, зарылись в темные пряди. Притянула его лицо к своему. — Поцелуй меня, Данте, — прошептала она. — Не как собственность. Как женщину, которую ты боялся потерять. Он посмотрел на неё. Долго. Секунда, другая, третья. В его глазах металась буря — желание, страх, злость, нежность, всё, что он так долго прятал за маской владельца игрушек. А потом он сломался. Он обхватил её лицо обеими руками — сильно, почти больно. Большими пальцами провел по скулам, стирая слезы и дождь. Наклонился. И поцеловал. Это не был нежный поцелуй. Не был собственническим, как всё, что он делал раньше. Это был поцелуй человека, который только что вытащил любимую из лап смерти. В нем была горечь крови и дождя, соленый вкус её слез, медный привкус его разбитых губ. В нем была вся его ярость, весь его страх, вся его любовь, которую он так долго отрицал. Он целовал её жадно, глубоко, прижимая к себе так, будто боялся, что она исчезнет, растворится в дожде, как мираж. Его пальцы запутались в её мокрых волосах, губы давили на разбитую губу, и она чувствовала боль — но не отстранялась. Отвечала. Так же жадно. Так же отчаянно. Она обхватила его за шею, прижалась всем телом, чувствуя, как его руки скользят по спине, сжимают ткань пиджака, который он накинул на неё, как будто хотел вжать её в себя, сделать частью себя. Когда он оторвался от её губ, оба дышали тяжело. Лбы соприкоснулись. Дождь всё лил, но они не замечали. — Ты не игрушка, — выдохнул он. Голос сел, сорван. — Никогда не была. Я врал себе. И тебе врал. Она открыла глаза. Смотрела в его — черные, расширенные, с крошечными отблесками фар. — А кто я? — спросила она. Он молчал. Долго. Потом провел большим пальцем по её нижней губе — нежно, осторожно, боясь причинить боль. — Моя жизнь, — сказал он. — Ты — моя жизнь, Алиса. И если с тобой что-то случится... я сожгу этот город дотла. А потом сожгу себя. Она снова потянулась к нему. На этот раз поцелуй был другим — тихим, глубоким, обещающим. Не победа, не капитуляция. Перемирие. Начало чего-то нового. Из машины донесся деликатный кашель Марко. — Босс, нам нужно убираться. У них может быть подкрепление. Данте не отпускал Алису. Он открыл дверь, помог ей сесть, сам скользнул следом, прижимая её к себе. В машине было тепло. Она дрожала — от холода, от шока, от всего сразу. Он снял с себя рубашку — остался в одной майке — и укутал её. Потом прижал к себе, спрятал лицо в её волосах. — Никогда больше, — прошептал он. — Никогда больше ты не будешь одна. Я клянусь. Она закрыла глаза. Вдыхала запах его кожи — кровь, дождь, порох. И чувствовала себя впервые за долгое время в безопасности. Не потому что он был сильным. Не потому что он был главой мафии. А потому что он был мужчиной, который перевернул город, чтобы найти её. Который пришел один против всех. Который целовал её так, будто она была не вещью, не игрушкой, не собственностью.