Пленница чувств мафиози

Особняк затихал после полуночи. Алиса стояла у окна в своей спальне, глядя на сад, утопающий в темноте. В руке — пустой бокал, который она крутила уже минут десять, не замечая этого. Внутри всё дрожало. Не от холода — от присутствия. Он был где-то рядом. Она чувствовала его кожей. С того вечера на складе прошло три недели. Три недели, как он поцеловал её впервые — жадно, отчаянно, как умирающий хватается за воздух. Три недели, как он сказал: «Ты — моя жизнь». И три недели он не прикасался к ней. Не так, как раньше. Раньше были собственнические прикосновения — рука на талии, пальцы на затылке, поцелуи, которые больше походили на клеймение. Сейчас он избегал касаться её. Смотрел. Следил. Сжимал челюсть, когда она проходила мимо. Но не прикасался. Будто боялся, что если коснётся — не сможет остановиться. Алиса ненавидела это ожидание. Ненавидела то, как её тело реагировало на его взгляд. Как мурашки бежали по спине, когда он входил в комнату. Как дыхание сбивалось, когда их глаза встречались. Как по ночам она ворочалась в постели, представляя его руки, его губы, его голос, шепчущий её имя. Она боялась. Не его. Себя. Потому что если она позволит себе чувствовать — по-настоящему, без оглядки на то, что он сделал, кем он был, как называл её «игрушкой», — то рухнет последняя стена. И тогда она станет уязвимой. А уязвимость в мире Данте — это смерть. Скрипнула дверь. Она не обернулась. Узнала его шаги — мягкие, хищные, уверенные. — Не спишь, — сказал он. Не вопрос. Констатация. Он остановился в двух метрах за её спиной. Она чувствовала тепло его тела — или ей только казалось. Каждое нервное окончание было нацелено на него. — Не могу, — ответила она тихо. Голос дрогнул. Она ненавидела себя за эту дрожь. Молчание. Она слышала его дыхание — ровное, контролируемое. Он всегда контролировал дыхание. Контролировал всё. — Повернись, — сказал он. Она не повернулась. — Данте, пожалуйста... — Повернись, Алиса. Она закрыла глаза. Сделала вдох. Развернулась. Он стоял в дверях. Без пиджака, в расстегнутой рубашке, рукава закатаны до локтей, открывая предплечья с переплетением вен и мышц. В руке — бокал с виски. Волосы слегка взлохмачены — она знала этот жест, когда он проводил рукой по голове, когда был напряжён. Он смотрел на неё. Долго. Слишком долго. Взгляд скользнул по лицу, задержался на губах, спустился к шее, к ключицам, к тонкому шелку халата, который она накинула поверх ночной сорочки. Каждый сантиметр её тела он обжигал взглядом, и она чувствовала это физически — жар, разливающийся под кожей. — Ты выглядишь... — Он замолчал. Допил виски одним глотком, поставил бокал на столик у входа. — Ты выглядишь так, что я не могу спать. Сердце пропустило удар. — Это не моя проблема, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось слишком высоко. Он усмехнулся. Только уголками губ. Без насмешки. С чем-то тёмным, голодным. — Врёшь. Она сделала шаг назад. Не от страха — от желания, которое становилось невыносимым. Ей нужно было расстояние. Воздух. Что угодно, чтобы не сорваться. Он сделал шаг вперёд. — Ты дрожишь, — заметил он. Голос низкий, грудной, с той хрипотцой, которая всегда лишал её воли. — Замёрзла? — Нет. — Боишься? Она не ответила. Он подошёл ближе. Теперь их разделял только один шаг. Она чувствовала запах его одеколона — кедр, табак, что-то острое, мужское. И запах виски. И запах его кожи. — Чего ты боишься, Алиса? — спросил он. — Меня? — Себя, — вырвалось прежде, чем она успела подумать. Она замерла, испуганная своей честностью. Его глаза потемнели. Стали почти чёрными. — Почему? — спросил он. Шёпотом. — Потому что, — она сглотнула, чувствуя, как пересыхает в горле, — если я позволю себе... если я признаю, что чувствую... я потеряю контроль. А без контроля я не выживу. Здесь. С тобой. Он наклонил голову. Смотрел на неё так, будто видел впервые. — Думаешь, я хочу твоего контроля? — спросил он. — Ты хочешь контролировать всё, — ответила она. — Включая меня. — Раньше — да, — он сделал ещё полшага. Теперь их разделяли сантиметры. — Я называл тебя собственностью. Игрушкой. Я врал себе, что ты — вещь. Потому что вещь нельзя потерять. Вещь не может уйти. Вещь не может разбить тебе сердце. Она подняла глаза. Его лицо было так близко, что она видела каждую морщинку у глаз, видела шрам на скуле, видела, как бьётся жилка на виске. — А теперь? — спросила она. Губы пересохли. Он медленно поднял руку. Замер, не касаясь. Ладонь зависла в сантиметре от её щеки — она чувствовала жар его кожи, но не прикосновение. — Теперь я знаю, — сказал он. — Ты — не вещь. Ты — женщина, которая может меня уничтожить. И это самое страшное, что я когда-либо чувствовал. Его ладонь так и не коснулась её щеки. Он убрал руку, сжал пальцы в кулак, будто наказывая себя за слабость. — Я не прикоснусь к тебе, — сказал он, отступая. — Не сейчас. Не пока ты сама не попросишь. Я больше не буду брать тебя силой. Никогда. Он развернулся, направляясь к двери. И что-то внутри Алисы оборвалось. II. Стена рушится — Данте. Он остановился. Не обернулся. Она смотрела на его спину — широкие плечи, напряжённая линия позвоночника, руки, сжатые в кулаки. Он стоял как натянутая струна. Готовый лопнуть. — Ты не ответил, — сказала она. Голос дрожал, но она не могла остановиться. — Ты спросил, чего я боюсь. Я ответила. А теперь я спрошу тебя. Чего боишься ты? Молчание. Такое долгое, что она уже не ждала ответа. — Я боюсь, — сказал он наконец, не оборачиваясь, — что если я начну, то не смогу остановиться. Что я сделал с врагами, я сделаю с тобой. Разорву. Сломаю. Не смогу быть нежным. Я не умею. — А если я не хочу нежности? — спросила она. Он резко обернулся. В глазах — удивление. И жар. Такой жар, что у неё перехватило дыхание. — Что? — выдохнул он. Она сделала шаг к нему. Потом второй. Третий. Она шла, а он стоял, вжавшись спиной в дверной косяк, смотря на неё как заворожённый. — Я боюсь своих чувств, Данте, — сказала она, останавливаясь в шаге. — Потому что они слишком сильные. Потому что ты — чудовище. Потому что ты убивал. Потому что ты называл меня игрушкой. Потому что ты сломал меня, а потом собрал заново. Я не знаю, кто я без тебя. И это пугает меня до смерти. Она подняла руку. Прижала ладонь к его груди. Сердце колотилось — быстро, сильно, как у зверя в клетке. — Но я устала бояться, — сказала она. — Я устала стоять у окна и ждать, когда ты войдёшь. Я устала не спать по ночам, представляя твои руки. Я устала врать себе, что я тебя ненавижу. Он смотрел на её ладонь. Потом перевёл взгляд на её лицо. В его глазах было что-то, чего она раньше не видела. Уязвимость. — Скажи, — голос сорвался, он прокашлялся, — скажи, что хочешь. Я не трону тебя, пока ты не скажешь. Она привстала на цыпочки. Приблизила губы к его уху. — Я хочу, чтобы ты перестал меня защищать, — прошептала она. — Даже от себя. Я хочу, чтобы ты взял то, что хочешь. Потому что я хочу того же. И я боюсь, что если ты не сделаешь это сейчас — я сойду с ума. Она отстранилась. Посмотрела ему в глаза. — Ты меня слышишь, Данте? — спросила она. — Я прошу. Не бери силой. Не бери как собственность. Возьми меня как женщину, которая выбрала тебя. Сама. По своей воле. Он смотрел на неё долгую секунду. Может, минуту. Может, вечность. А потом стена рухнула. III. Пламя Он схватил её за талию — резко, жадно, прижимая к себе так, что она охнула. Одной рукой обхватил за спину, другой вцепился в её волосы, запрокидывая голову. Она чувствовала, как дрожат его пальцы — он сжимал их в кулак, будто боялся сделать больно, но не мог остановиться. — Ты уверена? — прорычал он, вглядываясь в её лицо. — Если я начну — назад дороги не будет. Я не смогу остановиться. Я сломаю эту нежность. Я... Она закрыла ему рот поцелуем. Не нежным. Не спрашивающим. Жаждущим. Она вцепилась руками в его рубашку, притягивая ближе, чувствуя, как его губы — горячие, требовательные — отвечают с той же силой. Он прижал её спиной к стене, и она вскрикнула ему в губы от неожиданности, но он заглушил звук, углубляя поцелуй. Его язык скользнул в её рот, дразня, требуя, беря. Она отвечала, запуская пальцы в его волосы, притягивая ближе, ближе, ещё ближе. Она чувствовала его руки на своей талии, как они скользят вверх по спине, как пальцы впиваются в ткань халата, как он рвёт его — нетерпеливо, грубо, не спрашивая разрешения. Халат упал на пол. Она осталась в тонкой шёлковой сорочке, и он отстранился ровно на секунду, чтобы посмотреть на неё. Взгляд тёмный, тяжёлый, скользит по плечам, по груди, по бёдрам. Она чувствовала себя обнажённой, хотя сорочка ещё была на ней. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. — Боже, — выдохнул он. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. Она улыбнулась. Сквозь страх, сквозь желание, сквозь всё — улыбнулась. — Думаю, представляю, — прошептала она. — Потому что ты делаешь то же самое со мной. Он снова поцеловал её. Теперь медленнее, глубже, изучая. Его губы скользнули по её челюсти, по шее, к ключицам. Она запрокинула голову, позволяя, отдаваясь. Пальцы вцепились в его плечи, ногти впивались в кожу даже через ткань рубашки. — Данте, — выдохнула она. — Что? — голос глухой, приглушённый её кожей. — Если ты остановишься сейчас... я убью тебя сама. Он поднял голову. Усмехнулся — но не холодно, не насмешливо. Горячо. Безумно. — Тогда умрём вместе, — сказал он. Он подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила. Она обхватила его за шею, прижимаясь, чувствуя, как его руки сжимают её бёдра. Он нёс её через комнату, не отрывая взгляда. В её глазах — отражение лампы и что-то ещё. Что-то, что он никогда не видел раньше. Желание. Не страх. Не подчинение. Желание — равное его собственному. Он опустил её на кровать. Она откинулась на подушки, смотря на него снизу вверх. Он стоял над ней, тяжёлый, напряжённый, с горящими глазами. Медленно, не торопясь, расстегнул пуговицы рубашки. Снял её, открывая торс — шрамы, мышцы, татуировка на ребрах, которую она видела впервые. Она рассматривала его, не скрывая интереса, и от этого взгляда он чувствовал, как кровь приливает к паху, как разум застилает пеленой. — Смотри на меня, — сказал он, опускаясь на колени на кровать. — Смотри и помни. Только я. Только ты. Никого больше. Он навис над ней, опираясь на руки. Их разделяли сантиметры. Он смотрел в её глаза — расширенные, блестящие, полные желания и страха. Не того страха, который был раньше. Страха перед силой этого чувства. — Если ты передумаешь... — начал он. Она обхватила его лицо руками, притягивая к себе. — Не передумаю, — прошептала она ему в губы. — Не сегодня. Не с тобой. Он поцеловал её. Сначала нежно — почти благоговейно. А потом — сильнее, глубже, отчаяннее. Его руки скользнули под сорочку, пальцы коснулись горячей кожи, и она выгнулась навстречу, издавая звук, который свёл его с ума. Тонкий шёлк полетел на пол. Он провёл губами по её плечу, по ключице, ниже, заставляя её выгибаться, хватать ртом воздух. Его пальцы изучали каждый изгиб, каждую точку, заставляющую её дрожать. Она вцепилась в его спину, оставляя красные полосы, и он зарычал — низко, глухо, прижимая её к кровати. — Ты моя, — сказал он, глядя в её глаза. — Не как вещь. Как... — Он замолчал, не находя слов. — Как что? — выдохнула она. — Как всё, — сказал он. — Ты — моё всё. Она притянула его к себе, и больше они не говорили. Были только губы, руки, дыхание, сбитое в унисон. Было тепло его тела, тяжесть, от которой невозможно дышать — и не хочется. Были слова, которые они шептали друг другу в темноте, слова, которые нельзя было произносить при свете. Было обещание, скреплённое не кровью — желанием. Было падение — в пропасть, в бездну, в нечто такое глубокое, что дна не видно. И когда всё кончилось — когда они лежали, переплетённые, мокрые от пота, тяжело дышащие, — Алиса прижалась к его груди, слушая, как бешено колотится его сердце. — Ты боялся, что не сможешь быть нежным, — прошептала она. — Ага, — его голос был хриплым, сорванным. — Ты ошибся. Он провёл рукой по её волосам, прижимая к себе крепче. — Ты заставляешь меня быть тем, кем я не был. Тем, кем я не думал, что могу быть. Она подняла голову. Посмотрела на него в темноте — на тени, падающие на его лицо, на блеск глаз. — А кем ты был? — Монстром, — сказал он. — Пустым. Мёртвым. — А сейчас? Он помолчал. Поцеловал её в лоб. — Живым, — сказал он. — Впервые за двадцать лет. Она улыбнулась. Уткнулась носом в его шею. Закрыла глаза. — Боюсь, — прошептала она. — Чего? — Что я не смогу без тебя. Что ты стал моим воздухом. Что если ты уйдёшь — я задохнусь. Он сжал её сильнее. Будто хотел вжать в себя, сделать частью. — Я никуда не уйду, — сказал он. — Я держу тебя. И ты держи меня. Мы оба в клетке. Но теперь — в одной. Она уснула у него на груди. Он лежал, смотрел в потолок, гладил её по волосам. И думал о том, что впервые в жизни ему не нужно ничего, кроме этого момента. IV. Утро Солнце пробивалось сквозь тяжёлые шторы, золотило простыни. Алиса проснулась от тепла — его рука лежала на её талии, дыхание щекотало затылок. Она не двигалась. Боялась, что если пошевелится — сон закончится. Что он исчезнет. Что вернётся холодный, насмешливый, собственнический. — Я знаю, что ты не спишь, — сказал он. Голос сонный, низкий. Она улыбнулась. — Откуда? — Ты задерживаешь дыхание, когда притворяешься. Она рассмеялась. Повернулась к нему. Он смотрел на неё — без маски, без брони. Просто мужчина, который провёл ночь с женщиной, которую боялся потерять. — Не жалеешь? — спросил он. — О чём? — О том, что перестала бояться. Она посмотрела в его глаза. Чёрные, тёплые, с золотыми искрами в утреннем свете. — Я не перестала бояться, — сказала она. — Я просто решила, что ты стоишь этого страха. Он наклонился, поцеловал её — медленно, сладко, обещая. — Тогда мы будем бояться вместе, — сказал он. — И это будет наша война. — Война? — С миром. С врагами. С нашими демонами. — Он провёл пальцем по её губе. — Но теперь — мы вдвоём. Она прижалась к нему, чувствуя, как его руки обнимают её, как сердце бьётся в такт её собственному. Впервые за долгое время она не чувствовала себя пленницей в этом особняке. Потому что тюрьма стала домом. А тюремщик — домом.