Feel about you anymore

Среда началась с того, что Сонхён забыл дома телефон. Он понял это уже в школьном дворе, когда сунул руку в карман куртки и нащупал только скомканную салфетку и две монеты по сто вон. Телефона не было. Он остался на кухонном столе, рядом с бабушкиными таблетками, которые он разложил по дням недели перед уходом. — Твою мать, — выдохнул он тихо, останавливаясь посреди двора. Без телефона он чувствовал себя голым. Не потому что ему нужно было кому-то звонить — звонить было некому, мама все равно не брала трубку до вечера. А потому что телефон был его единственной связью с миром, который не был школой. С бабушкой. С банком, где лежали последние деньги. С тем, что могло случиться, если бабушке снова станет плохо. Он постоял секунду, раздумывая, не вернуться ли домой. Но до первого урока оставалось десять минут, а идти обратно — двадцать туда и двадцать обратно. Он опоздает. А если он опоздает, Джеймс заметит. А если Джеймс заметит, он скажет что-нибудь учительнице таким тоном, что она поставит ему прогул без уважительной причины. А за прогул — выговор. А выговор — это звонок домой. А звонок домой — это бабушкино давление. Сонхён выругался еще раз, тише, и пошел в здание. Утро было серым. Небо над Тэджу висело низкое, тяжелое, как мокрая вата, и воздух пах дождем, который никак не мог начаться. Сонхён поднялся на третий этаж, прошел мимо своего шкафчика — дверца все еще болталась на одной петле, внутри было пусто, потому что он забрал все учебники после того случая, — и свернул к классу. В коридоре было шумно. Кто-то гонял скомканную бумажку, пиная ее ногами, как мяч. Кто-то орал в телефоне, не стесняясь матов. Кто-то сидел на подоконнике, свесив ноги, и курил вейп, хотя до звонка оставалось пять минут и любой учитель мог выйти из класса в любую секунду. Сонхён прошел мимо всех, не поднимая головы, и зашел в класс. На его парте что-то лежало. Он подошел ближе. Это была записка. Сложенный вчетверо листок из тетради в клетку, на котором кто-то крупными печатными буквами написал: «ЗАБЕРИ СВОЕ ГОВНО» Сонхён развернул листок. Внутри ничего не было. Только эти слова, обведенные жирной черной линией, как будто тот, кто писал, давил на ручку изо всех сил, прорывая бумагу. Он скомкал записку, сунул в карман. Сел, достал учебник. Руки не дрожали. Он уже привык. За спиной хлопнула дверь, и в класс ввалились Мартин с Джухуном. Мартин был в плохом настроении — это чувствовалось сразу. Он не орал, не кидался вещами, но воздух вокруг него стал плотным, тяжелым, как перед грозой. Джухун шел следом, стараясь не попадаться под руку, и это было заметно — как он чуть отставал, как не начинал разговор первым, как улыбался нервно, одними губами. Джеймс зашел последним. Спокойный, идеальный, с книгой под мышкой. Он посмотрел на Сонхёна мельком, как смотрят на предмет мебели, который стоит не на своем месте, но пока не мешает, и прошел на первую парту. Конхо появился за минуту до звонка. Он сел на свое место на задней парте, достал вейп, хотел сделать затяжку, но передумал — сунул обратно в карман. Сонхён почувствовал его взгляд на затылке, но не обернулся. Урок начался как обычно. Учительница литературы что-то рассказывала про символизм в стихах Чо Джихуна, но Сонхён не слушал. Он смотрел в окно на серое небо и думал о том, что у него осталось три пакета рамена, рис на ужин и двести вон в кармане. Мама обещала перевести деньги во вторник. Сегодня среда. Она не перевела. Вчера он написал ей сообщение вчера вечером. Короткое: «Мама, деньги нужны, лекарства кончаются». Она прочитала. Не ответила. На перемене Сонхён вышел в коридор, чтобы выпить воды из кулера. Когда он наклонялся над краном, кто-то с силой толкнул его в спину. Он ударился грудью о край кулера, вода разлилась по форме, по полу, по его кроссовкам. Сонхён обернулся. Джухун стоял в двух метрах, улыбаясь. — Ой, извини, поскользнулся. Сонхён посмотрел на него. Сказал тихо: — Ты больной, да? — Чего? — Джухун сделал вид, что не расслышал. Приставил ладонь к уху. — Не слышу, повтори. — Я говорю, ты больной ублюдок, — сказал Сонхён, выпрямляясь. Вода капала с подбородка на грудь. — Ты больше ни на что не способен? Улыбка сползла с лица Джухуна. Он сделал шаг вперед, но Мартин, который стоял у окна и смотрел на них, сказал: — Отвали, Джухун. Джухун замер, обернулся. Мартин жестом показал ему подойти. Джухун послушно направился к нему, бросив на Сонхёна короткий взгляд, полный злобы. Сонхён вытер лицо рукавом и пошел в класс.

***

На третьем уроке произошло то, что переполнило чашу. Учительница истории попросила Сонхёна раздать тетради с проверочной работой. Обычное дело — он сидел ближе всего к столу, и она часто просила его помочь. Сонхён встал, взял стопку тетрадей и начал раскладывать их по партам. Когда он подошел к парте Мартина, тот смотрел в телефон, даже не поднял головы. Сонхён положил тетрадь рядом с его локтем и пошел дальше. — Стой. Голос Мартина был тихим. Слишком тихим для него. Сонхён остановился. — Ты мне тетрадь кладешь? — Да. — Посмотри, что ты мне положил. Сонхён обернулся. Мартин держал тетрадь двумя пальцами, как держат дохлую крысу. На обложке было написано имя: Ким Джухун. — Ошибся, — с безразличием в голосе произнес Сонхён. — Возьми свою. — Я взял, — сказал Мартин. — Это моя? Он перевернул тетрадь. На обратной стороне обложки кто-то нарисовал ручкой смеющееся лицо и написал: «Мартин — петух». В классе стало тихо. Сонхён смотрел на рисунок и не понимал, откуда он взялся. Тетрадь была не его. Он просто раздавал то, что дала учительница. — Это не я, — сказал он. — А кто? — Мартин поднял голову. В его глазах не было гнева. Там была пустота. Такая глубокая и холодная, что Сонхён почувствовал, как по спине побежали мурашки. — Я не знаю. Я просто раздаю тетради. — Ты раздаешь тетради. Ты берешь в руки мою тетрадь. И вдруг на ней появляется надпись. — Мартин говорил медленно, растягивая слова. — Ты хочешь сказать, что это совпадение? Сонхён понимал, что это ловушка. Он не знал, кто написал эту надпись — может, Джухун ради шутки, может, кто-то другой из класса, кто ненавидит Мартина, но боится его. Но сейчас это было неважно. Важно было то, что Мартин решил, что это сделал он. — Я не писал этого, — повторил Сонхён. — Я даже не знал, что у тебя такая тетрадь. — Ты называешь меня петухом? — Я не называл. — Ты что, сошел с ума? — Мартин повысил голос. Встал. Он был выше на голову, шире в плечах, и когда он вставал, Сонхёну показалось, что свет в классе стал тусклее. — Мартин, это не он, — вдруг сказала девушка с задней парты. Сонхён не видел ее. Но голос был неуверенным, быстро затих. — Завались, — бросил Мартин, не оборачиваясь. Он смотрел только на Сонхёна. — Ты, мразь. Ты думаешь, если ты был старостой, ты можешь всё? Думаешь, ты умный? Ты никто. Ты нищий, который живет с бабкой и жрет рамен каждый день, потому что мамаша в Сеуле ноги раздвигает, чтобы тебе хоть что-то перепало. Слова били, как пощечины. Сонхён стоял и смотрел в глаза Мартина. Не опускал взгляд. Не отступал. — Повтори, — сказал он тихо. — Что? — Повтори про маму. Мартин усмехнулся. Усмешка вышла кривой, злой. — Обиделся? Мамочку жалко? А она тебя жалеет? Где она? В Сеуле трахается с новым мужиком, пока ты тут за бабкой ухаживаешь как сиделка. Ты ей нужен? Нет. Ты никому не нужен, Сонхён. Даже твоя мать тебя бросила. Сонхён шагнул вперед. Он не помнил, как это произошло. Просто кулак сам сжался, и рука дернулась вперед, и он ударил Мартина в грудь. Не сильно — Мартин даже не покачнулся. Но этого было достаточно. Тишина взорвалась. Кто-то вскрикнул, кто-то засмеялся, кто-то начал доставать телефон, чтобы снимать. Мартин посмотрел на то место, куда его ударили, потом перевел взгляд на Сонхёна. И улыбнулся. — Ну всё, — сказал он. — Ты сам напросился.

***

В спортзал он вел его через весь коридор. Схватил за шкирку, как котенка, и потащил, не обращая внимания на то, что Сонхён спотыкается, что кроссовки скользят по линолеуму, что он пытается вырваться. Джухун шел следом, улыбаясь во весь рот, и разгонял зевак, которые высовывались из классов. — Валите отсюда, представление не для всех, — бросал он, размахивая руками. Джеймс не пошел. Он остался в классе, сидел за своей партой и читал книгу, делая вид, что ничего не происходит. Но Сонхён заметил, как он поднял глаза, когда Мартин протаскивал его мимо. Взгляд у Джеймса был спокойным, почти скучающим. Как у человека, который смотрит документальный фильм о дикой природе. Конхо не было в коридоре. Сонхён не знал, где он. Спортзал был пуст. Тяжелые шторы на окнах задернуты, свет не горел, только тусклый свет из коридора падал на баскетбольную разметку. Пахло пылью, потом и старыми матами. Мартин толкнул Сонхёна вперед, и он упал на колени, больно ударившись о деревянный пол. — Вставай, — сказал Мартин. Голос спокойный, даже ленивый. — Вставай, мразь. Ты же такой смелый. Ты же меня ударил. Давай, покажи, на что способен. Сонхён встал. Колени болели, в ушах шумело от адреналина. Он смотрел на Мартина и понимал, что ничего не может сделать. Мартин был больше, сильнее, злее. И он был не один. — Извинись, — сказал Мартин. — Извинись за то, что назвал меня петухом. — Я не называл. — Извинись, сука. — Я не писал этого. Мартин ударил. Удар пришелся в скулу. Мир на секунду погас, потом зажегся снова, но картинка расплылась, как будто Сонхён смотрел сквозь мутное стекло. Он почувствовал вкус крови во рту. — Извинись. — Нет. Удар в живот. Сонхён согнулся пополам, воздух вышибло из легких. Он упал на четвереньки, его вырвало на пол — желчью и водой, которую он выпил у кулера. — Смотри, какой нежный, — сказал Джухун откуда-то сбоку. Он стоял у стены, опершись о шведскую стенку, и снимал на телефон. — Мартин, он сейчас обоссытся от страха. — Заткнись, — бросил Мартин, не оборачиваясь. — Снимай лучше. Он подошел к Сонхёну, схватил его за волосы, поднял голову. Сонхён смотрел на него затуманенным взглядом. Кровь текла из разбитой губы, смешиваясь со слюной и желчью. — Скажи, что ты мусор, — сказал Мартин. — Скажи, что ты никто. — Ты... — Сонхён кашлянул. Голос стал хриплым, чужим. — Ты даже не знаешь... кто ты. Ты просто... кусок мяса, которому папа купил... машину... и ты думаешь, что ты... Мартин ударил снова. В нос. Сонхён услышал хруст и почувствовал, как горячая волна заливает лицо. Кровь хлынула из носа, заливая рот, подбородок, форму. — Не понял, — сказал Мартин, наклоняясь к нему. — Ты что, реально решил, что я тебя просто так отпущу? Ты ударил меня, мразь. Ты думаешь, тебе это сойдет с рук? Сонхён не мог ответить. Он висел на руке Мартина, как тряпичная кукла, и мир вокруг превратился в размытое пятно, в котором были только боль, вкус крови и тяжелый запах пыли. Мартин бил еще. В ребра, в лицо, в живот. Он бил методично, без ярости, как будто выполнял скучную работу. Джухун снимал, иногда комментируя: «Ого, это было красиво», «Мартин, ты его сейчас убьешь», «Смотри, как кровь течет, прикольно». Сонхён не кричал. Он давно перестал кричать после того, как понял, что крики только раззадоривают их. Он просто лежал на холодном полу спортзала, свернувшись в клубок, и ждал, когда это закончится. Мартин остановился, когда его дыхание стало тяжелым. Он выпрямился, посмотрел на свои кулаки — они были в крови. — Всё, хватит, — тяжело дыша, сказал он. — Надоело. Он вытер руки о форму, достал телефон, посмотрел на время. — Джухун, выложи это в канал класса. — Сейчас? — Джухун убрал телефон в карман. — Может, позже? — Сейчас. Пусть все видят, что бывает с теми, кто не знает своего места. Они ушли. Дверь спортзала хлопнула, и стало тихо. Так тихо, что Сонхён слышал, как кровь капает с его лица на деревянный пол. Он лежал и смотрел в потолок. Там были трещины, паутина, старые следы от баскетбольных мячей, которые застревали в сетке. Он думал о том, что сейчас, наверное, в канале класса уже появилось видео. Кто-то поставит лайк. Кто-то напишет «жесть». Кто-то перешлет подруге с комментарием: «У нас в школе опять кого-то избили». Никто не позвонит в полицию. Никто не скажет учителям. Потому что все боятся. И потому что им всё равно. Сонхён попытался встать. Ребра отозвались острой болью, и он снова упал, закусив губу, чтобы не застонать. Со второй попытки получилось. Он встал на четвереньки, потом на колени, потом, держась за баскетбольную стойку, выпрямился. Голова кружилась. Лицо горело огнем, нос распух, губа разбита, под глазом наливалась тяжелая гематома. Он посмотрел на свои руки — они были в крови, в ссадинах, пальцы дрожали. Он пошел к выходу, шатаясь, как пьяный. Каждый шаг отдавался болью в ребрах. В коридоре было пусто — уроки уже начались. Он прошел в туалет на первом этаже, тот, где никто не мыл полы и воняло перегаром и сыростью. Встал перед зеркалом. На него смотрел чужой человек. Распухшее лицо, заплывший глаз, губа, разорванная с внутренней стороны, кровь, засохшая на подбородке и шее. Форма в грязи, на коленях — дырки, из которых торчит кожа, содранная до мяса. Сонхён открыл кран, сунул голову под струю холодной воды. Вода была ледяной, она обожгла разбитую кожу, но он стоял, не поднимая головы, пока вода не стала розовой, а потом прозрачной. Он выключил кран, посмотрел на себя снова. Стало не лучше. Опухоль не ушла, кровь на губе запеклась, глаз заплыл так, что он почти ничего им не видел. Домой идти нельзя. Бабушка увидит. Бабушка спросит. Бабушка вызовет скорую или, что еще хуже, полицию. А полиция не поможет, только сделает хуже — Мартин потом устроит ему такую жизнь, что сегодняшнее избиение покажется цветочками. И бабушка будет переживать. Давление подскочит. А у нее уже заканчиваются лекарства, а денег нет, потому что мать не перевела. Он не может вернуться домой. Сонхён закрыл кран, вытер лицо рукавом. Форма была грязной, в крови, но другого выхода не было. Он снял ее, прополоскал под краном, насколько смог, выжал, надел обратно. Мокрая ткань прилипла к телу, и от этого стало еще холоднее. Он вышел из школы через черный ход, который вел к мусорным бакам. На часах было три часа дня. На улице моросил дождь — тот самый, который обещал с утра. Мелкий, противный, ледяной. Сонхён пошел по переулкам, стараясь держаться подальше от главных улиц. Он не знал, куда идет. Просто шел, сунув руки в карманы, сжав челюсть так, чтобы зубы не стучали. Денег у него было двести вон. На них можно купить только бутылку воды. Есть он не хотел — тошнота от ударов еще не прошла. Он свернул в парк, нашел скамейку под навесом, сел. Дождь барабанил по пластиковой крыше, ветер задувал под куртку. Сонхён обхватил себя руками, сжался в комок и закрыл глаза.

***

Он просидел так до вечера. Когда стемнело, дождь усилился. Сонхён понял, что если останется здесь, то просто замерзнет. Температура в октябре в Тэджу опускалась до плюс пяти, а в мокрой одежде это означало верную простуду. Он встал и пошел искать место, где можно переждать ночь. Рядом с парком была стройка, заброшенная уже года три. Ржавый забор, бетонные блоки, недостроенный каркас здания. Сонхён нашел дыру в заборе, протиснулся внутрь. На втором этаже недостроя было что-то вроде комнаты — четыре бетонные стены и кусок фанеры на полу, который кто-то притащил раньше. Он сел на фанеру, прислонился спиной к холодной стене. Дождь барабанил по крыше, где-то внизу плескалась вода в лужах. Воняло сыростью, гнилью и мочой — здесь, видимо, ночевали бездомные. Сонхён достал телефон из кармана. Он вернулся за ним, когда был обеденный перерыв, длившийся час. Включил. На экране горело пять пропущенных от бабушки и сообщение от мамы. Сообщение было коротким: «Сынок, извини, задержка с деньгами. На следующей неделе отправлю. Потерпи». Сонхён смотрел на экран, пока буквы не расплылись. Он не плакал. Просто сидел, сжимая телефон в дрожащих руках, и смотрел на эти слова. Потерпи. Он набрал сообщение бабушке: «Буду поздно, готовь не жди, я у друга». Сонхён отправил и выключил телефон, чтобы сэкономить зарядку. Ночь была длинной. Сонхён не спал — каждые полчаса его трясло от холода, ребра болели при каждом вдохе, лицо пульсировало тупой болью. Он сидел, обхватив колени руками, и слушал, как дождь стучит по крыше. Где-то далеко выла сирена. Потом стало тихо.

***

Утром он проснулся от того, что замерз так, что не мог разогнуть пальцы. Солнце еще не взошло, было серо и сыро. Он с трудом разжал руки, пошевелил ногами — они затекли и почти ничего не чувствовались. Он встал. Голова закружилась, перед глазами поплыли круги. Пришлось опереться о стену и постоять минуту, пока мир не перестал вращаться. Форма высохла, но стала жесткой от крови и грязи. Сонхён посмотрел на себя — вид был такой, что любая учительница вызвала бы полицию, увидев его в таком виде. В школу идти нельзя. Домой — тоже. Он вышел со стройки, побрел по пустынным утренним улицам. Редкие прохожие косились на него, но никто не остановился. В Тэджу умеют не замечать чужую боль. Он зашел в круглосуточную лапшичную на углу, купил самую дешевую воду на свои двести вон. Продавец посмотрел на его лицо, но ничего не сказал. Спросил только: «Еще что-то?» Сонхён покачал головой и вышел. Воду он пил медленно, маленькими глотками, сидя на скамейке у лапшичной. Желудок скрутило от голода, но он знал, что если съест что-то сейчас, его вырвет. Он думал о том, что делать дальше. Идти к бабушке? Нет. Она увидит его лицо, и это убьет ее быстрее, чем давление. Идти в школу? Там Мартин. Джухун. Джеймс. И видео, которое теперь, наверное, разлетелось по всем чатам. Он достал телефон и включил. Сообщений от бабушки больше не было — наверное, она поверила, что он у друга. Мама не написала. В канале класса было 47 новых сообщений. Он не стал открывать. И вдруг он увидел. На его парте в классе, где он сидел вчера утром, сейчас лежала бутылка воды. И пачка рамена. И запечатанный пакет с пластырями. Фото было выложено в канал класса. Без подписи. Без комментариев. Кто-то сфотографировал его парту после того, как всё случилось, и выложил в общий чат. Сонхён смотрел на фото и не понимал. Кто? Кому нужно было класть еду на его парту? Это была не жалость — в этом классе никто не умел жалеть по-настоящему. Может, подстава? Может, это ловушка, чтобы потом сказать, что он ворует еду? Нет уж, Сонхёну и так проблем хватает. Он закрыл приложение, убрал телефон.

***

К вечеру он вернулся во двор своего дома. Не заходить — просто постоять, посмотреть на окна. На третьем этаже горел свет. Бабушка не спала. Она, наверное, смотрела телевизор, сидела в кресле, пила чай, который он заварил ей утром перед уходом. Он хотел подняться. Сделал шаг к подъезду, но остановился. Посмотрел на свои руки, на грязную форму, на разбитое лицо, которое отражалось в темном стекле припаркованной машины. Нет. Не сегодня. Он отошел от подъезда, сел на лавочку у детской площадки. Качели скрипели на ветру, песочница была мокрой после вчерашнего дождя. — Оппа? Прозвучал голос тонкий, детский. Сонхён поднял голову. Перед ним стояла маленькая девочка в розовой куртке с капюшоном, из-под которого торчали две аккуратные косички. Она смотрела на него снизу вверх большими глазами, и в них не было ни страха, ни брезгливости. Только любопытство. — Даин? — Сонхён попытался улыбнуться, но разбитая губа не слушалась. — Ты чего не спишь? Чан Даин было пять лет. Она жила в соседнем подъезде и часто гуляла на площадке с тетей. Сонхён познакомился с ней случайно, месяц назад, когда сидел на этой же лавочке после очередного унижения в школе. Она подошла к нему, протянула конфету и сказала: «Ты грустный? Хочешь, я покажу тебе жучка?» С тех пор они иногда разговаривали. Обычно о простом — о том, какой мультик она смотрела, какую картинку нарисовала, почему кошка соседки Мисо не хочет есть рыбу. Даин не задавала вопросов о его лице, о синяках, о том, почему он сидит один на лавочке в семь вечера. Она просто садилась рядом и начинала рассказывать что-нибудь, и Сонхён слушал, и на несколько минут мир переставал быть таким серым. — Я гуляю, — серьезно сказала Даин. — Тетя Хёджон сказала, что я могу гулять до мультиков. — А где твоя тетя? — Вон там, — Даин махнула рукой в сторону скамейки у подъезда, где сидела молодая женщина с телефоном в руках. — Она разговаривает с дядей. Скучно. Даин взобралась на лавочку рядом с Сонхёном, свесила ноги. Они почти не доставали до земли. — У тебя лицо болит? — спросила она, наклоняя голову. — Немного. — А почему? Сонхён помолчал. — Упал. — Осторожнее надо, — наставительно сказала Даин. — Моя подруга Соён тоже упала, у нее теперь коленка красная и зеленая. А у тебя где больно? — Тоже коленка, — соврал Сонхён. — Показать? — Не надо. Всё в порядке. Даин задумалась, потом полезла в карман куртки и достала оттуда что-то маленькое, завернутое в фольгу. — Держи, — она протянула ему конфету. — Мятная. Я не люблю мятные, но ты любишь? Сонхён посмотрел на конфету. Маленькую, в яркой обертке, которую пятилетняя девочка носила в кармане, чтобы угостить грустного парня на лавочке. — Люблю, — сказал он. Взял конфету, развернул, положил в рот. Мята обожгла разбитые губы, но он не выплюнул. — Спасибо, Даин. — Пожалуйста, — она улыбнулась, и в ее улыбке не было ничего, кроме искренней радости от того, что смогла кому-то помочь. — Даин! — крикнула тетя от подъезда. — Иди сюда, мультики начинаются! — Я побежала, — сказала Даин, спрыгивая с лавочки. — Ты завтра придешь? Я нарисую тебе картинку. — Приду, — кивнул Сонхён. — Хорошо! Пока, оппа! Она побежала к подъезду, ее розовая куртка мелькнула в свете фонаря и скрылась за дверью. Сонхён остался один. Конфета таяла на языке, и на секунду ему показалось, что мятный вкус перебивает вкус крови. Он сидел на лавочке, смотрел на окна своей квартиры, где горел свет, и думал о том, что не может туда пойти. Не сегодня. Ночь он снова провел на стройке. На этот раз нашел кусок картона, постелил на фанеру, свернулся калачиком, стараясь не дышать глубоко, чтобы ребра не болели так сильно. Спал урывками, просыпаясь от каждого шороха, от холода, от того, что сердце колотилось где-то в горле, как загнанный зверь. Утром он вернулся к дому, когда бабушка уже ушла к соседке — она всегда ходила по утрам к тете Мисо пить чай. Он зашел в квартиру, быстро переоделся, умылся, заклеил пластырем самые заметные ссадины. В зеркале его лицо было страшным — синяк под глазом стал фиолетовым, нос опух, губа распухла. Он взял с кухни пачку рамена, сунул в рюкзак. Оставил бабушке записку: «Буду поздно, не жди». Когда он выходил из подъезда, на тумбочке в прихожей стояла открытая коробка с пластырями. Та самая, что он видел на фото в канале класса. Он замер. Пластыри. Такие же, как на том фото. Он не покупал их. Бабушка не могла — она не выходила из дома последние три дня. Сонхён взял коробку, посмотрел на нее. Обычные пластыри, из ближайшей аптеки, которые стоят пять тысяч вон. Кто-то положил их сюда. Он вспомнил, как вчера в канале класса увидел фото своей парты. Воду. Рамен. Пластыри. Он думал, что это чья-то глупая шутка. Но сейчас пластыри стояли на тумбочке в его квартире. Кто-то знал, где он живет. Кто-то зашел в подъезд, поднялся на третий этаж, положил коробку на тумбочку, пока бабушки не было дома. Сонхён сжал коробку в руке. Внутри всё сжалось от странного чувства — не страха, не благодарности, а чего-то посередине, чему он не мог подобрать названия. Он сунул коробку в рюкзак и вышел на улицу.

***

В школе он появился только к третьему уроку. Зашел в класс, когда учительница математики объясняла новый материал. Все головы повернулись к нему. Он знал, как выглядит. Синяк под глазом, распухшая губа, пластырь на скуле. Он не пытался это скрыть — смысла не было. Видео уже разлетелось. Учительница посмотрела на него, открыла рот, чтобы что-то сказать, но передумала. Она уже видела это видео. Весь класс видел. Вся школа, наверное, видела. Но никто ничего не сделал. Потому что Мартин — это Мартин. А Сонхён — это Сонхён. — Садись, — сказала учительница и отвернулась к доске. Он сел за свою парту. На ней лежала бутылка воды. И пачка рамена. И маленькая записка, сложенная вчетверо. Он развернул записку. Почерк был незнакомый — аккуратный, но какой-то сломанный, как будто человек писал быстро и старался, чтобы его не узнали. «Держись». Одна строчка. Сонхён посмотрел по сторонам. Мартин сидел на своем месте, уткнувшись в телефон, и не обращал на него внимания. Джухун что-то писал в тетради, изредка поглядывая на учительницу. Джеймс, как всегда, сидел на первой парте, идеальный, спокойный, с аккуратно разложенными принадлежностями. Конхо сидел на задней парте. Он не смотрел в телефон, не писал, не делал вид, что слушает. Он смотрел в окно, на серое небо, на дождь, который снова начинался за стеклом. Сонхён перевел взгляд на записку. «Держись». Он сунул ее в карман, рядом с конфетной оберткой, которую так и не выкинул со вчерашнего вечера. На перемене он вышел в коридор, чтобы выпить воды. Когда он наклонился над кулером, кто-то прошел мимо, задев плечом. Сонхён напрягся, ожидая толчка, но ничего не произошло. Человек просто прошел мимо. Он выпрямился и увидел, что на краю кулера стоит маленький шоколадный батончик. Тот, что стоит тысячу вон в автомате на первом этаже. Рядом никого не было. Сонхён взял батончик. Посмотрел по сторонам. В конце коридора, у поворота на лестницу, мелькнула чья-то спина. Темная толстовка, темные волосы. Он не успел разглядеть. Батончик он съел в туалете, стоя у окна, маленькими кусочками, чтобы не разбудить желудок. Шоколад таял во рту, и на секунду ему показалось, что он может вспомнить, когда в последний раз ел что-то сладкое. Не мог.

***

Вечером он снова сидел на лавочке у дома. Бабушке он сказал, что задержится у друга, и она не спрашивала лишнего — наверное, чувствовала, что он врет, но боялась спросить. Дождь перестал, но ветер был холодным, пронизывающим. Сонхён сидел, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на качели, которые раскачивались на ветру. — Оппа! Даин выскочила из подъезда, как маленький ураган. На ней была другая куртка — синяя, с единорогом на спине. Косички сегодня были заплетены туже, чем обычно, и на концах болтались розовые резинки. — Я нарисовала! — Она протянула ему сложенный пополам листок. — Смотри! Сонхён развернул. На листе были нарисованы фломастерами два человечка. Один большой, с черными волосами, и один маленький, с двумя косичками. Они стояли на зеленой траве под желтым солнцем, и над ними было написано корявыми детскими буквами: «Сонхён оппа и Даин». — Красиво, — сказал Сонхён. Голос у него сел после ночи на стройке, и он старался говорить тихо, чтобы Даин не заметила хрипоту. — Это ты, — Даин ткнула пальцем в большого человечка. — А это я. Мы держимся за руки. Потому что друзья держатся за руки. Сонхён смотрел на рисунок. Два человечка, нарисованные пятилетней девочкой, которые держатся за руки под желтым солнцем. — Спасибо, Даин, — сказал он. — Я повешу его дома. — Правда? — Даин захлопала в ладоши. — Повесишь на стену? — Обязательно. — А ты завтра придешь? Я нарисую еще один. С котом. Ты любишь котов? — Люблю. — Я тоже! — Даин от радости подпрыгнула. — У тети Хёджон есть кот, он рыжий и толстый, его зовут Манду, он спит целый день. Хочешь, я принесу его показать? — Обязательно принеси, — улыбнулся Сонхён. Улыбка вышла кривой из-за разбитой губы, но Даин, кажется, не заметила. — Даин! — крикнула тетя из окна на втором этаже. — Иди домой, простынешь! — Я побежала, — весело сказала Даин, хватая Сонхёна за руку. Ее ладошка была маленькой и теплой. — Ты только не грусти, оппа. Всё будет хорошо. Она отпустила его руку и побежала к подъезду, сверкая синей курткой с единорогом. Сонхён остался сидеть на лавочке, сжимая в руке рисунок. Ветер дул в лицо, холодный, но почему-то сейчас он чувствовал его меньше. Всё будет хорошо. Слова пятилетней девочки, которая не знает, что мир устроен не так. Которая не знает про Мартина, про Джухуна, про видео в канале класса, про мать, которая не переводит деньги, про ночи на стройке, про боль, которая не проходит даже когда закрываешь глаза. Но сейчас, глядя на рисунок, где два человечка держатся за руки под желтым солнцем, Сонхён почти поверил. Почти. Он сложил рисунок, аккуратно, чтобы не помять, и убрал во внутренний карман куртки — туда, где лежала конфетная обертка и записка с одним словом. Держись. Он встал, засунул руки в карманы и пошел в ночь.