Feel about you anymore

Чжао Юйфань проснулся в пять утра. Будильник не нужен — его внутренние часы работали точнее любого механизма. Он открыл глаза, секунду смотрел в белый потолок, потом сел на кровати. Комната была идеально чистой. Стол — без единой лишней вещи, учебники расставлены по предметам, ручки разложены по цветам. На стене — дипломы и грамоты, аккуратно вставленные в одинаковые рамки. Никаких плакатов, никаких постеров, ничего лишнего. Джеймс не любил лишнего. Он встал, прошел в ванную. В зеркале отразился парень с аккуратной стрижкой, чистой кожей и спокойными глазами. Никто не сказал бы, глядя на него, что внутри — холод. Не та злость, которая кипит и выплескивается наружу, как у Мартина. И не та мерзость, которая сочится из каждого слова Джухуна. Он умылся, почистил зубы, надел форму. Каждое движение — выверенное, экономное. Ничего лишнего. На кухне домработница уже приготовила завтрак. Яичница, рис, суп, три вида кимчи. Она стояла у плиты, завязывая фартук, и смотрела на него с улыбкой, которая всегда была одинаковой — вежливой, но какой-то ненастоящей. — Доброе утро, господин Чжао. — Доброе утро. Он сел за стол, взял палочки. Ел медленно, аккуратно, не проронив ни крошки. В кухню вошла мать. Невысокая женщина с завитыми черными волосами, узкими бровями и слегка морщинистым лицом. Она села напротив, смотрела на него. — Ты поздно вернулся вчера. — Был у репетитора. — До одиннадцати? — Математика. Сложная тема. Мать кивнула. Она не проверяла. Она никогда не проверяла. Потому что Чжао Юйфань был идеальным сыном. Отличником, которого хвалят учителя. Спортсменом, который занимает призовые места. Воспитанным молодым человеком, который никогда не повышает голос, не опаздывает, не нарушает правил. Если бы она знала. Джеймс доел, положил палочки на край тарелки. — Спасибо, мама. — Ты придешь сегодня вовремя? — Постараюсь. Он взял рюкзак, вышел из квартиры. Лифт спускался медленно, с легким скрипом, который раздражал его каждое утро. Он вышел на улицу, глубоко вдохнул холодный воздух. Тэджу просыпался. Серый, бетонный, с вечными пробками на главных улицах. Джеймс любил этот город. Не за красоту — красоты здесь не было. За предсказуемость. В Тэджу всё было на своих местах. Богатые в своих районах, бедные — в своих. Те, кто умеет играть по правилам, и те, кто не умеет. И те, кто не умеет, всегда проигрывают. Он вспомнил Сонхёна. Сонхён был из тех, кто не умел. Кто думал, что если быть умным и старательным, этого достаточно. Кто верил, что староста — это должность, которая дает право что-то требовать. Кто посмел сделать замечание Мартину. Кто посмел быть лучше Джеймса в рейтинге. Это было некоторое время назад. Джеймс тогда зашел к завучу, поговорил о «проблемах в классе», о том, что Сонхён «не справляется с обязанностями старосты». Никаких угроз, никакого давления. Просто правильные слова, сказанные правильным тоном. Завуч позвала Сонхёна, поговорила, и через неделю его сняли. Просто. Элегантно. Без единого следа. Джеймс улыбнулся своим мыслям. Улыбка вышла холодной, но он быстро спрятал ее. Нельзя показывать. Никогда нельзя показывать. В школе он появился за пятнадцать минут до первого урока. Зашел в класс, сел на свое место — первая парта, у окна. Достал учебник по математике, открыл нужную страницу. Рядом — тетрадь, ручка, карандаш, ластик. Всё на своих местах. За спиной кто-то громко смеялся. Мартин и Джухун. Они всегда приходили вместе, шумные, громкие, заполняющие собой всё пространство. Джеймс не обернулся. Он слышал, как Мартин плюхнулся на стул, как Джухун что-то рассказывал про вчерашний клуб, как хлопнула дверь — зашел Конхо. Джеймс чувствовал их всех. Каждого. Мартин — грубая сила, которую легко направлять. Джухун — мелкая дрянь, которая делает всё, что скажут, лишь бы быть рядом. Конхо — тот, кто начинает думать. А это опасно. В дверях показался Сонхён. Джеймс заметил его краем глаза. Бледный, с темными кругами под глазами, форма мятая, на щеке еще желтеет синяк от прошлого раза. Он шел к своей парте, опустив голову, стараясь не привлекать внимания. Как мышь, которая бежит вдоль стены, чтобы кот не заметил. Джеймс смотрел на него и чувствовал... что? Не жалость. Жалость — это слабость. Не злость. Злость — это потеря контроля. Он чувствовал что-то другое. Удовлетворение? Нет. Скорее, подтверждение правильности мира. Сонхён был умным. Был старостой. Был выше Джеймса в рейтинге. И он думал, что этого достаточно. Но мир устроен иначе. В этом мире побеждают не те, кто умнее. А те, кто умеет играть. Джеймс умел. Сонхён — нет. Поэтому Ом Сонхён сидел на последней парте с синяком на лице, а Джеймс — на первой, с идеально выглаженной формой и идеальной успеваемостью. Джеймс не считал себя злым, и это было самое жуткое. Всё правильно. Он перевернул страницу учебника и начал читать параграф, который уже знал наизусть.

***

В понедельник Сонхён зашел в класс и увидел, что его стул стоит посреди прохода, а на сиденье кто-то вылил гуашь. Красную. Яркую, как кровь. Класс затих. Кто-то хихикнул, кто-то отвернулся к окну, кто-то смотрел в телефон, делая вид, что ничего не происходит. Сонхён стоял у двери, сжимая лямки рюкзака, и смотрел на красную лужу, которая медленно стекала на пол. — Осторожно, — сказал Джухун с задней парты. — Не испачкайся. Хотя тебе уже нечем. Кто-то засмеялся. Сонхён не обернулся. Он подошел к парте, взял стул, отнес к окну. Достал из рюкзака салфетки, начал вытирать. Гуашь въелась в дерево, размазывалась, пачкала руки. Он тер, пока краска не перестала отпечатываться на салфетке. Потом поставил стул на место, сел. Достал учебник, открыл нужную страницу. Руки пахли краской. Он не смотрел на Мартина. Не смотрел на Джухуна. Не искал взглядом Конхо. Он смотрел в учебник и думал о том, что этот год закончится. Что он выучится, найдет работу, уедет из Тэджу. Что больше никогда не увидит этих лиц. Во вторник на его спину приклеили бумажку с надписью «НИЩИЙ». Он заметил только на третьем уроке, когда учительница химии сказала: — Сонхён, у тебя на спине что-то. Он снял бумажку, скомкал, сунул в карман. Не обернулся. Не посмотрел, кто смеется. В среду Джухун подошел к нему в коридоре, когда он пил воду у кулера. — Слушай, Сонхён-и, — сказал он, улыбаясь своей мерзкой улыбкой. — А помнишь, как ты был старостой? Как ходил такой важный, делал замечания? А теперь ты кто? Ты никто. Даже учителя на тебя плюют. Сонхён допил воду, поставил стаканчик в корзину. Посмотрел на Джухуна. В его глазах не было злости. Только усталость. — Ты прав, — сказал он. — Я был старостой. А ты кем был? Тем, кто бегает за Мартином и лижет ему задницу. И сейчас ты тем же самым занимаешься. Что изменилось? Джухун побагровел. — Ты, сука... — Джухун. Голос Мартина из-за спины. Джухун обернулся, сдулся. Мартин стоял у окна, смотрел в телефон, даже не поднял головы. — Оставь его. Не при всех. Джухун бросил на Сонхёна злой взгляд, но отошел. Сонхён пошел в класс. В груди колотилось, но он заставлял себя дышать ровно. Он решил в понедельник, после гуаши: он не сломается. Он будет учиться. Он будет вторым после Джеймса. Не первым — вторым. Достаточно, чтобы поступить. Достаточно, чтобы уйти. Он достал учебник по физике, открыл сложную тему, которую пропустил, когда его заперли в подсобке. Начал читать. В голове укладывалось туго — от недосыпа, от напряжения, от постоянного чувства опасности. Но он вдалбливал формулы в себя, как гвозди в доску. Вечером, когда он вернулся домой, бабушка спросила: — Ты какой-то бледный, Сонхён-и. Ты ешь нормально? — Всё хорошо, бабушка. Он сварил рис, разогрел суп, поел. Потом сел за стол, открыл учебник. За окном темнело, в соседней квартире кто-то смотрел телевизор, на улице лаяла собака. Он учился до полуночи. Спать лег, когда глаза начали слипаться сами. В четверг на его парте снова лежала записка. Он развернул, прочитал: «Был старостой, стал грязью». Скомкал, выбросил.

***

В пятницу Сонхён задержался после уроков. Учительница физики попросила помочь перенести стопки тетрадей в лаборантскую. Он согласился — хотел побыть в тишине, подальше от всех. Когда он спускался по лестнице с тяжелой пачкой в руках, на втором этаже его поджидали Мартин и Джухун. — О, смотри, — сказал Джухун, толкая Мартина локтем. — Наш староста таскает тетрадки. Как послушный. Сонхён остановился. Вниз вела ещё одна лестница, но они перекрыли проход. — Пустите, — сказал он ровно. — А что ты скажешь? — Мартин скрестил руки на груди. — Скажи: «Я нищий, который сосёт у богатеньких», и мы тебя пропустим. Сонхён сжал челюсть. Тетради в руках стали тяжелыми. — Я не буду этого говорить. — Тогда придётся тебе тут постоять, — Мартин ухмыльнулся. — Или, может, поможешь нам спуститься? Он шагнул вперед, и Сонхён инстинктивно отступил. Тетради выскользнули, рассыпались по ступенькам. В тот же миг Мартин толкнул его в плечо, Сонхён потерял равновесие и полетел вниз. Он ударился спиной о ступеньку, потом боком о перила, потом кубарем скатился до самого низа. Боль вспыхнула в пояснице, в локте, в голове, которая стукнулась о бетонный пол. — Ай-ай-ай, — пропел Джухун сверху. — Не ушибся? Сонхён лежал на полу, раскинув руки. Перед глазами всё плыло. Он слышал, как они спускаются, как смеются, как перешагивают через тетради. — В следующий раз будешь знать своё место, — бросил Мартин, проходя мимо. Джухун наклонился, подобрал одну тетрадь, раскрыл ее, порвал несколько листов и бросил обрывки на грудь Сонхёну. — Вот тебе домашнее задание, умник. Они ушли. Сонхён лежал на холодном полу, смотрел в серый потолок. Боль в спине пульсировала, локоть саднил, но он не двигался. Просто лежал и смотрел. Минут через пять он сел, собрал тетради, сложил в стопку. С трудом поднялся, прижимая их к груди. В лаборантскую он отнёс их, поставил на стол, не глядя учительнице в глаза. Сказал, что всё в порядке, что просто упал. На выходе из школы он наткнулся на Конхо. Конхо стоял у турникетов, курил вейп, смотрел в телефон. Увидел Сонхёна, опустил руку. Идущий навстречу он выглядел до ужаса раздражённым, как только в поле его зрения показался Конхо. — Ты чего такой? — спросил он. — А тебе какое дело? — огрызнулся Сонхён. — Ну, выглядишь хреново. — Спасибо, что сказал. Я и сам знаю. Он попытался пройти, но Конхо шагнул следом. — Мартин? — спросил он тихо. Сонхён остановился. Посмотрел на него. В глазах Конхо не было обычной сонной лени — что-то другое. Может, усталость. Может, вина. — Какая разница? — огрызнулся Сонхён. — Ты же всё равно ничего не сделаешь. — Я... — Ты что? Ты стоишь рядом. Ты смотришь. Как и всегда. Сонхён развернулся и пошёл. Конхо не окликнул его.

***

Домой Сонхён шёл медленно. Болело всё — спина, локоть, голова. Но больше всего болело внутри. Он свернул в переулок за домом — там обычно никого не было. Хотел просто постоять, перевести дух. И снова наткнулся на Конхо. Тот стоял у стены, прислонившись плечом к облупившейся штукатурке. Сигарета — не вейп. Дым тянулся вверх, растворяясь в холодном вечернем воздухе. — Ты следишь за мной? — спросил Сонхён, чувствуя, как внутри закипает злость. — Нет. Курю. — Кури в другом месте. — Здесь удобно. Сонхён сделал шаг к нему. — Ты что, решил, что мы теперь друзья? Что если подкинешь мне пару раз денег, я забуду, как ты стоял и смотрел, когда меня били? Конхо выпустил дым. — Я не прошу забывать. — А что ты просишь? — Ничего. — Тогда зачем ты здесь? Чтобы поиграть в доброго самаритянина? Чтобы потом пойти к Мартину и рассказать, как я жалкий и нищий? Конхо посмотрел на него. В глазах — усталость, но не злость. — Ты параноик. — А ты кусок дерьма, который притворяется, что у него есть совесть. Сонхён достал из кармана конверт — тот самый, что нашел в шкафчике. Сунул в грудь Конхо. — Забери. Мне не нужна твоя помощь. Я сам справлюсь. Конхо не взял конверт. — Я не заберу. — Тогда выброшу. Сонхён разжал пальцы. Конверт упал на землю между ними. Они смотрели друг на друга. Сонхён тяжело дышал, кулаки сжаты. Конхо — неподвижный, как стена. — Знаешь, — сказал Конхо, — ты прав. Я стою рядом. Я смотрю. Я ничего не делаю. Это дерьмово. Но я не прошу тебя доверять мне. Я просто... — он замолчал, подбирая слова. — Я просто хочу, чтобы ты не сдох. Если это делает меня героем в твоих глазах — забей. Мне насрать. — Зачем тебе это? — Сонхён почти кричал. — Зачем ты вообще связался с ними? Конхо усмехнулся. Усмешка вышла кривой, горькой. — Потому что я трус. Потому что когда мне было пятнадцать, я думал, что быть с ними круто. Что никто не тронет. А теперь я не знаю, как вылезти. И боюсь. Боюсь, что если вылезу, они начнут ненавидеть меня. Или навредят моей сестре. Или тебе. Сильнее. — Меня они и так бьют. Знаешь, переживу как-нибудь. — Могут бить сильнее. Сонхён молчал. Ветер дул в лицо, холодный. Конверт лежал на земле, белый, чистый. — Я не возьму деньги, — холодно сказал Сонхён. — Как хочешь. — Я хочу просто закончить этот год. Спокойно. Без тревожности о том, что мне разрушат жизнь. Я буду учиться. Я буду вторым после Джеймса. Не первым — вторым. Достаточно, чтобы поступить. Я найду работу, неполную смену, буду учиться. И уеду отсюда. А вы останетесь здесь. Все. Мартин, Джухун, Джеймс. И ты. Он развернулся, пошел к подъезду. — Сонхён, — окликнул Конхо. Он остановился. Не обернулся. — Ты не будешь вторым после Джеймса, — сказал Конхо. — Потому что Джеймс не позволит. Он не проигрывает. Ни в чем. Сонхён постоял секунду, потом зашел в подъезд. Конхо остался в переулке. Посмотрел на конверт, лежащий на земле. Наклонился, поднял. Сунул в карман. Закурил новую сигарету.

***

В тот же вечер, в то же время, Чжао Юйфань сидел за своим столом и разбирал результаты пробного экзамена по математике. Он был первым. Как всегда. Но вторая строчка в списке была пустой. Третье место занял какой-то парень из параллельного класса, четвертое — девчонка, которая вечно сидела в библиотеке. Сонхёна в топ-10 не было. Джеймс поморщился. Сонхён скатился. С тройками по физике, с пропущенными контрольными, с вечной усталостью и синяками на лице. Он больше не был конкурентом. Он был раздавлен. И это... это было неправильно. Джеймс закрыл ноутбук, откинулся на спинку стула. Посмотрел в окно. За стеклом темнел Тэджу, такой же серый, как всегда. Он не хотел, чтобы Сонхён скатился. Он хотел, чтобы Сонхён знал свое место. Но место Сонхёна было вторым. Чуть ниже Джеймса, но выше всех остальных. Потому что если Сонхён не будет вторым, победа Джеймса не будет иметь смысла. Побеждать того, кто уже проиграл, — скучно. Он открыл ноутбук, нашел файл с успеваемостью класса. Посмотрел на оценки Сонхёна. Физика — 65. Химия — 71. Математика — 84. Это было плохо. Для Сонхёна — очень плохо. Джеймс подумал о том, что, возможно, Мартин перестарался. Слишком много воды, слишком много ударов, слишком много грязи. Сонхён перестал учиться. А если Сонхён перестанет учиться, он перестанет быть тем, кого нужно унижать. Он станет просто одним из многих. Никем. А унижать того, кто стал никем — скучно. Джеймс взял телефон, открыл чат с Мартином. Написал: «Сбавьте обороты. Он скатился до троек. Это неинтересно». Мартин ответил через минуту: «Чего? Ты сам хотел, чтобы он знал свое место». «Я хотел, чтобы он был вторым. А не последним. Пусть учится. Потом снова поднимем». Мартин не ответил. Джеймс убрал телефон. Он снова посмотрел в окно. На темном стекле отражалось его лицо. Бледное, спокойное, идеальное. Никто не знал, что происходит у него в голове. Никто не знал, что он чувствует, когда видит, как Сонхён вытирает гуашь со стула. Никто не знал, что он чувствует, когда читает записки, которые Джухун клеит на парту Сонхёна. И хорошо. Никто не должен знать. Он закрыл ноутбук, выключил свет. Лег в кровать, закрыл глаза. В голове крутились цифры, формулы, расписание уроков. И Сонхён. Всегда Сонхён. Он заснул с мыслью о том, что завтра в школе нужно будет сделать так, чтобы Сонхён не пропустил контрольную по физике. Может, подсказать учительнице, чтобы та вызвала его к доске. Или самому подойти после урока, сказать что-то, что заставит его взять себя в руки. Не потому, что Джеймс хотел помочь. А потому, что без Сонхёна игра теряла смысл.

***

Субботним утром Чжао Юйфань сидел в кабинете директора. Директор школы, мужчина лет пятидесяти с вечно усталым лицом, смотрел на него поверх очков. — Чжао, ты принес результаты? Джеймс протянул папку. — Это статистика успеваемости за последний месяц. Я отметил проблемные зоны. По моим расчетам, если мы введем дополнительные часы по математике для третьей группы, средний балл поднимется на семь процентов. Директор открыл папку, пробежал глазами по страницам. Джеймс знал, что он видит. Аккуратные таблицы, графики, выводы. Работа, которую любой учитель делал бы неделю. Джеймс сделал за два дня. — Это впечатляет, — сказал директор. — Ты уверен, что хочешь поступать на инженера? С такими аналитическими способностями тебе прямая дорога в управление. Джеймс улыбнулся. Улыбка вышла скромной, чуть застенчивой. — Я еще думаю, господин директор. — Думай, — директор закрыл папку. — Спасибо за работу. Передай учителям, я рассмотрю твои предложения. Джеймс встал, поклонился. Выйдя из кабинета, он прошел по коридору, спустился на первый этаж. В коридоре было пусто — суббота, занятий нет, только кружки и дополнительные. Он прошел мимо шкафчиков и заметил Сонхёна. Сонхён сидел на корточках у своего шкафчика, перебирал учебники. Дверца все еще болталась на одной петле. На коленях у него лежал старый учебник по математике с волнистыми страницами — тот самый, который залили водой. Джеймс остановился. Сонхён поднял голову, увидел его, и на секунду в его глазах мелькнул страх. Самый настоящий, животный страх. Который Джеймс видел в глазах многих. Он был единственным, на кого Сонхён смотрел со страхом ещё до того, как тот что-то сделает. — Привет, — сказал Джеймс. Голос спокойный, дружелюбный. Сонхён ничего не ответил. Сжал учебник, встал. — Ты чего в субботу в школе? — спросил Джеймс. — Мог бы спросить то же самое. — Я с директором встречался. По успеваемости. — Ага. Сонхён хотел пройти мимо, но Джеймс шагнул в сторону, преграждая путь. — Твоя успеваемость упала, Сонхён-и, — сказал он. — Ты раньше был вторым. А теперь даже в десятку не входишь. — Это тебя не касается. — Касается, — Джеймс наклонил голову. — Мне скучно, когда нет конкуренции. Сонхён посмотрел на него. В его глазах страх смешался с ненавистью. — Ты псих, — сказал он. — Возможно, — Джеймс улыбнулся. — Но я не бью тебя. Не обзываю. Не ломаю твои вещи. Я просто хочу, чтобы ты учился. Чтобы был вторым. Это не так много. — Ты разрушил мою жизнь. — Я? — Джеймс сделал удивленное лицо. — Я всего лишь поговорил с завучем. Всё остальное сделали другие. Мартин, Джухун. И ты сам. Сонхён сжал кулаки. — Ты и Конхо хуже всех, — сказал он тихо. — Вы оба всегда делаете вид, что происходящее вас не касается, что на самом деле вы ни в чем не замешаны. Даже не пытайся отрицать, ты еще более жалкий, чем они все вместе взятые. Джеймс смотрел на него. Внутри что-то шевельнулось. Не злость. Не раздражение. Что-то другое, чему он не мог подобрать название. — Может быть, — сказал он. — А может, я просто знаю, что в этой жизни побеждают не кулаками. Он шагнул в сторону, освобождая проход. — Учись, Сонхён-и. Стань вторым. И тогда, может быть, всё изменится. Сонхён прошел мимо, не оборачиваясь. Джеймс стоял в пустом коридоре и смотрел ему вслед. В голове крутились мысли, которые он не мог остановить. О том, что Сонхён был прав. Он хуже всех. Потому что Мартин, когда бьет, делает это открыто. А он, Джеймс, разрушает исподтишка, не оставляя следов. И это делает его не лучше, а хуже. Он улыбнулся своим мыслям. Улыбка вышла холодной. — Ничего, — сказал он тихо, обращаясь к пустому коридору. — Так интереснее. Он достал телефон, открыл чат с Сонхёном. Пустой. Они никогда не переписывались. Он написал сообщение, посмотрел на него, стер. Не время. Он сунул телефон в карман, вышел из школы. На улице было холодно, серо, но Джеймс не замечал погоды. Он думал о том, что сказал Сонхён. Ты хуже всех. И знал, что это правда.