Feel about you anymore

Мир Джеймса был построен из правил. А правила работали. Потому что Джеймс их придумал. Он не просыпался по утрам с мыслью «сегодня я сделаю кому-то больно». Он просыпался с мыслью «сегодня я должен быть лучшим». И если для этого нужно было уничтожить кого-то — что ж, это был просто побочный эффект. Как выхлопные газы от машины. Машина едет, газы выходят. Это естественно. Сонхён был для него не врагом. Враг — это тот, кого нужно победить, а побеждать можно только равного. Сонхён был… проектом. Экспериментом. Тестом на прочность системы, которую Джеймс выстроил вокруг себя. Когда Сонхён был старостой, когда он стоял у доски и получал грамоты, когда учителя ставили его в пример — это была угроза. Не Сонхён сам. А то, что он представлял: что можно быть умным, старательным, честным — и при этом быть выше Джеймса. Это ломало правила. Поэтому Сонхёна нужно было опустить. Не сломать — опустить. На второе место. Чуть ниже Джеймса. Достаточно близко, чтобы чувствовать его присутствие, достаточно далеко, чтобы он не представлял угрозы. И Джеймс опустил его. Одним разговором с завучем. Одними правильными словами, сказанными правильным тоном. Без единого следа. Но Мартин и Джухун перестарались. Они не понимали тонкостей. Для них унижение было самоцелью, а не инструментом. Они били, топили, ломали. И теперь Сонхён скатился до троек. Он перестал быть конкурентом. Он перестал быть кем-то. Он стал просто грязью, которую вытирают об пол. Он сидел за своим столом в воскресенье вечером, разбирал конспекты по химии. За окном темнел Тэджу, в комнате горела настольная лампа — ровный белый свет, без теней. Всё как положено. Телефон пиликнул. Джеймс не любил отвлекаться, но взял посмотреть. Уведомление из Инстаграма. Новый подписчик. Он открыл профиль — пустая аватарка, имя из набора символов, ноль постов. Закрыл. Такие аккаунты обычно создают боты или те, кому есть что скрывать. Не его проблема. Он вернулся к химии. Через минуту телефон пиликнул снова. Сообщение в Директ от того же аккаунта. Джеймс открыл. «Привет, Чжао Юйфань. Как дела у идеального ученика?» Он посмотрел на экран. Нахмурился. Никто не называл его полным именем. В школе все звали Джеймсом. Даже учителя. Он написал: «Кто это?» Ответ пришёл через несколько секунд. «Тот, кто знает, какой ты на самом деле». Джеймс отложил ручку. Внутри шевельнулось что-то неприятное — не страх, скорее раздражение. Кто-то решил поиграть в игры. «Если тебе нечего сказать, не трать моё время». «Ты думаешь, что ты умнее всех. Что ты контролируешь всё. А что, если я скажу, что ты ничего не контролируешь? Что я знаю про тебя всё? Про твои маленькие разговоры с завучем. Про то, как ты манипулируешь Мартином». Джеймс смотрел на экран. Пальцы замерли над клавиатурой. «Ты блефуешь». «Проверим?» Аккаунт исчез. Джеймс обновил страницу — профиль был удалён или заблокирован. Он попробовал написать — сообщение не доставлялось. Он положил телефон на стол, посмотрел на него. В груди было пусто. И холодно. Кто-то знал. Кто-то знал достаточно, чтобы написать это. Кто-то наблюдал. Джеймс взял ручку, вернулся к конспекту. Но цифры и формулы не складывались. В голове крутилось одно: «Я знаю про тебя всё». Кто бы это ни был, он ошибался. Джеймс контролировал ситуацию. Всегда контролировал. И этот кто-то заплатит за то, что посмел ему угрожать. Он выключил лампу и лёг спать. Не заснул до двух ночи.

***

Понедельник начался как обычно. Джеймс пришёл в школу за пятнадцать минут до звонка, сел на своё место, достал учебник. В классе было шумно — Мартин показывал Джухуну новое видео на телефоне, они ржали, как гиены. Конхо сидел на задней парте, смотрел в окно, крутил в пальцах вейп. Сонхён уже был на своём месте — сидел, сгорбившись над учебником по физике, что-то писал в тетради. Всё как обычно. Джеймс открыл телефон, проверил уведомления. Новый подписчик. Тот же пустой аккаунт. Он зашёл в Директ. Новое сообщение. «Доброе утро, Чжао Юйфань. Как настроение?» Джеймс не ответил. Скриншот? Заблокировать? Нет. Если он заблокирует, это будет выглядеть как слабость. Он сделает вид, что ему всё равно. И выяснит, кто это. Он убрал телефон в карман, повернулся к доске. На перемене он заметил Джухуна. Тот стоял у окна, смотрел в телефон, но лицо у него было какое-то странное — не обычное самодовольное, а задумчивое. Даже хмурое. Джеймс подошёл. — Ты чего? Джухун поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — растерянность? Нет, не растерянность. Что-то другое. — А? Ничего. Всё норм. — Ты какой-то… тихий. — Спать хочу, — Джухун сунул телефон в карман. — Мартин вчера до трёх ночи держал. Он отошёл, не дожидаясь ответа. Джеймс смотрел ему вслед. Джухун никогда не был хорошим актёром. Он что-то скрывал. Но Джеймс не стал копать. У него были другие проблемы. На третьем уроке, когда учительница вышла из класса на минуту, кто-то с задних парт крикнул: — Сонхён, ты чего на Джеймса так смотришь? Завидуешь? Класс засмеялся. Сонхён не обернулся. Сидел, сжимая ручку, и смотрел в тетрадь. — Он, наверное, хочет быть таким же умным, — добавил кто-то ещё. — Но не получается. Джеймс не участвовал. Он сидел, смотрел в учебник, делал вид, что не слышит. Но краем глаза заметил, как Сонхён сжал челюсть. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих ручку. Джеймс подумал: а что, если это Сонхён? У него есть мотив. Он ненавидит их всех. Он умнее, чем кажется. И он достаточно тихий, чтобы оставаться незаметным. Но Сонхён? У него нет телефона? Есть. У него есть доступ к интернету? Наверное. Сможет ли он создать фейковый аккаунт? Сможет. Джеймс отбросил мысль. Сонхён слишком сломан, чтобы мстить. Он просто хочет выжить. Он не стал бы рисковать. Или стал бы?

***

Вторник. Новое сообщение. «Расскажи мне про Мартина. Тебе не надоело быть его нянькой?» Джеймс прочитал и удалил. Не ответил. Но внутри засело: кто-то знает про его отношения с Мартином. Про то, что он управляет им, а не наоборот. Он проверил аккаунт — снова пустой, снова ноль информации. IP-адрес не отследить через телефон. Кто бы это ни был, он знал, что делал. Джеймс начал замечать мелочи. На третьем уроке, когда он вышел к доске решать задачу, кто-то тихо сказал: «Смотри, как старается». Обычные слова, ничего особенного. Но тон был другим — не уважительным, а насмешливым. На четвёртом уроке, когда он ответил на вопрос учительницы, кто-то с задней парты фыркнул. Джеймс обернулся — все смотрели в свои тетради. Никто не смотрел на него. Паранойя? Нет. Он не был параноиком. Он был наблюдательным. И он видел: что-то изменилось. Атмосфера в классе стала другой. Раньше все смотрели на него с уважением или завистью. Теперь… теперь кто-то смотрел с насмешкой. В среду утром Джеймс нашёл на своей парте записку. Он развернул. Там было написано аккуратным, каллиграфическим почерком: «Какого это — быть тем, кого все ненавидят?». Джеймс сжал записку в кулаке. Огляделся. В классе никого не было — он пришёл слишком рано. Кто-то был здесь до него. Он сунул записку в карман. Выбросил в мусорку по дороге на урок. Но слова остались. «Быть тем, кого все ненавидят». Его не ненавидели. Его уважали. Боялись. Ненависть — это другое. Ненависть — это то, что чувствуют к Сонхёну? Нет. Сонхёна не ненавидели. Сонхёна презирали. Жалели. Игнорировали. Джеймс знал, что это. Мартин. Его ноги, стремящиеся причинять боль другим, и все ноги, шедшие рядом. Его рука, мучившая и ломающая других, и все руки, держащие ее. Джухун. Его губы, смеявшиеся над чужим несчастьем, и все губы смеявшиеся вместе с ним. Джеймс. Эти зловещие глаза.. И все глаза, впивающиеся в них с симпатией. С одобрением. Все это вместе — вот что такое ненависть. Джеймс не хотел, чтобы его ненавидели, игнорировали. Не хотел, чтобы его жалели. Не хотел, чтобы его презирали. Он хотел контроля. А контроль ускользал.

***

В четверг Сонхён остался после уроков. Он сидел в классе один, переписывал конспект по физике. В последние дни он учился больше обычного — не спал до часу ночи, решал задачи, читал параграфы вперёд. Ему нужно было поднять успеваемость. Не для того, чтобы обогнать Джеймса — это было невозможно. А для того, чтобы быть уверенным: если он выберется из этой школы, у него будет куда идти. Он не знал, что за ним наблюдают. Джеймс стоял в коридоре, прислонившись к стене, и смотрел в приоткрытую дверь. Сонхён сидел, сгорбившись, водил ручкой по тетради. На его спине всё ещё был виден желтый синяк под формой. Под глазами — темные круги. Джеймс смотрел и думал: «Что, если это он? Что, если он не сломлен? Что, если он просто ждёт?» Сонхён поднял голову, посмотрел на дверь. Джеймс отступил в тень. Не хватало, чтобы его заметили. Он пошёл к выходу, но на полпути остановился. Достал телефон. Открыл чат с анонимным аккаунтом. Написал: «Если ты хочешь меня запугать, у тебя не получится». Ответ пришёл через минуту. «Я не хочу тебя запугать. Я хочу, чтобы ты увидел себя настоящего. Того, кто разрушает жизни и считает это нормальным. Ты не злой, Чжао Юйфань. Ты просто пустой. И это смешнее». Джеймс смотрел на экран. В груди было пусто. И холодно. Он не ответил. Выключил телефон, сунул в карман. Вышел из школы. На улице было серо, холодно, ветер дул в лицо. Он шёл домой и думал о том, что сказал этот аноним. «Ты просто пустой». Он не был пустым. У него были цели, планы, амбиции. Он был лучшим учеником, лучшим сыном, лучшим… кем? Другом? Нет. У него не было друзей. Были Мартин — инструмент. Джухун — шестёрка. Конхо — проблема. Сонхён — проект. Он никого не любил. Никто не любил его. Джеймс остановился посреди улицы, посмотрел на серое небо. Впервые в жизни он не знал, что делать дальше.

***

Пятница. В школе слухи расползались быстро. Кто-то пустил информацию, что Джеймс «не такой идеальный, каким кажется». Что он манипулирует Мартином. Что он подставил Сонхёна перед завучем. Что он на самом деле — главный буллер, а Мартин просто дурак, который делает всю грязную работу. Джеймс чувствовал, как взгляды одноклассников изменились. Раньше на него смотрели с уважением. Теперь — с любопытством. С подозрением. С чем-то, что было близко к отвращению. Мартин подошёл к нему на перемене. — Ты слышал, что говорят? — Слышал. — И что? — Ничего, — Джеймс посмотрел на него спокойно. — Это слухи. Они не имеют значения. Мартин нахмурился. Он не был дураком — он знал, что Джеймс иногда использует его. Но он никогда не задумывался об этом. А теперь кто-то заставил его задуматься. — Ты правда говорил с завучем про Сонхёна? Джеймс помолчал. — Я просто сказал, что он не справляется с обязанностями старосты. Это была правда. — Но ты не сказал мне. — А зачем? Это не твоё дело. Мартин смотрел на него. В его глазах была не злость — обида. — Мы же друзья, — сказал он. — Или нет? Джеймс хотел сказать «да». Хотел улыбнуться, похлопать по плечу, разрядить ситуацию. Но почему-то не смог. Слова застряли в горле. — Мы друзья, — сказал он. Но голос прозвучал неуверенно. Мартин отвернулся и ушёл. Джеймс остался стоять в коридоре. Вокруг него текла школьная жизнь — кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то бежал на урок. Он стоял посреди всего этого и чувствовал себя чужим. Он достал телефон. Новое сообщение от анонима. «Как тебе твоя новая жизнь?» Джеймс написал: «Кто ты?». Ответа не было.

***

Сонхён не знал про слухи. Он сидел на лавочке у дома, смотрел на качели, которые раскачивались на ветру. Рядом никого не было — Даин тётя увезла к бабушке в другой город на выходные. Он думал о матери. О том, что она не звонила уже неделю. О том, что на счету снова осталось мало денег — конверт от Конхо он так и не взял, а мать перевела только сто тысяч, написав: «Больше пока нет, извини». Сто тысяч. На две недели. Если экономить. Он достал телефон, посмотрел на её номер. Нажал вызов. — Алло? — голос мамы был усталым, с той особой интонацией, которая появляется, когда она ждала звонка, но не хотела звонить первой. — Привет, мама. — Сонхён-и, как ты? Как бабушка? — Нормально. Деньги нужны. Лекарства кончаются. — Я отправлю на следующей неделе. Сейчас правда нет. — Ты говорила так в прошлый раз. В трубке повисла тишина. — Сонхён, не начинай, — голос мамы стал жёстче. — Я работаю. Я высылаю, сколько могу. Ты уже взрослый, мог бы сам… — Я учусь, — перебил он. — Я учусь, чтобы поступить. Чтобы уехать отсюда. Чтобы не зависеть от тебя. — От меня? — она повысила голос. — Я всю жизнь на тебя пашу! Я в Сеуле… — В Сеуле с новым мужиком, — сказал Сонхён тихо. — Которому плевать, что у тебя есть сын. — Как ты смеешь… — Пока, мама. Он отключил звонок. Сидя на лавочке, он смотрел на телефон. Экран погас, отражая его лицо — бледное, уставшее, с темными кругами под глазами. Он не злился на мать. Он давно перестал злиться. Он просто… устал. Устал быть тем, кто всегда просит. Устал быть тем, кого всегда бросают. Сначала отец, потом мать. Теперь он остался с бабушкой, которая болеет, и с ненавистью, которую не может выплеснуть. Он сунул телефон в карман, встал, пошёл домой. В подъезде пахло сыростью и старыми вещами. На стенах — надписи маркером, которые никто не закрашивал. Он поднялся на третий этаж, открыл дверь своим ключом. Бабушка спала в кресле, телевизор работал на полную громкость, показывал старый сериал. Сонхён выключил телевизор, накрыл бабушку пледом. Постоял секунду, глядя на её лицо — морщинистое, бледное, с закрытым правым глазом, который почти не видел. Он пошёл на кухню, сварил рис, разогрел суп. Съел один, потому что бабушка уже не вставала до утра. За столом он достал учебник по физике. Открыл нужную страницу. Начал читать. В голове было пусто. Цифры не складывались, формулы распадались. Он смотрел в книгу и не видел ничего, кроме строчек, которые плыли перед глазами. Он закрыл учебник, положил голову на стол. И заплакал. Тихо, без звука, как привык. Слезы текли по щекам, капали на столешницу. Он плакал не от боли — он привык к боли. Не от страха — он привык к страху. Он плакал от одиночества. От того, что нет никого, кто сказал бы ему: «Всё будет хорошо». И от того, что даже если бы кто-то сказал, он бы не поверил. Он плакал, пока не кончились слезы. Потом вытер лицо рукавом, встал, выключил свет. Лёг на диван — свою кровать, потому что бабушке нужна была нормальная кровать. За окном светили фонари. Где-то лаяла собака. Кто-то громко разговаривал на лестничной клетке. Сонхён закрыл глаза. Осталось всего год, — подумал он. — Всего год. Я выдержу.

***

В субботу утром Джеймс получил новое сообщение. «Ты думаешь, что ты умнее всех. Что ты заслуживаешь всё, что имеешь. Но ты ничего не заслужил. Твои родители дали тебе деньги. Твои учителя — оценки. Твои друзья — страх.» Джеймс смотрел на экран. Пальцы дрожали — впервые за долгое время. Он написал: «Я учусь. Я лучший в школе. Я работаю больше, чем кто-либо». «Ты боишься, что если перестанешь быть лучшим, все увидят, какой ты на самом деле. Пустой». Джеймс сжал телефон. В груди колотилось, в голове шумело. Он не пустой. У него есть цели. У него есть планы. Он… Он не знал, что у него есть. Кроме школы, оценок, рейтингов — ничего. Ни друзей, ни хобби, ни любимого дела. Он просыпался, учился, ел, спал, учился снова. И так каждый день. Каждый месяц. Каждый год. Он был пустым. И этот аноним знал это. Джеймс убрал телефон, лёг на кровать. Смотрел в белый потолок и думал о том, что сказал Сонхён: «Ты хуже всех». Может, он был прав. Может, он всегда был прав.

***

После уроков Сонхён задержался в классе, чтобы переписать испорченный конспект по физике. Он сидел за партой, перелистывал волнистые страницы, пытался разобрать, что было написано до того, как вода размыла чернила. Дверь открылась. Он поднял голову. Конхо стоял на пороге, смотрел на него. — Чего тебе? — спросил Сонхён устало. — Ничего, — Конхо зашёл, сел на соседнюю парту. — Ты почему не ушёл? — Делаю уроки. — А я думал, ты сбежал. — Куда? — Сонхён усмехнулся. — Мне некуда бежать. Конхо смотрел на него. В его глазах не было привычной лени. Что-то другое. — Ты знаешь, что они будут делать дальше? — спросил он. — Нет. И не хочу знать. — Джухун сказал, что Мартин хочет развесить твои фото… Те, где ты… ну, в спортзале. И отфотошопленные. Сонхён замер. Ручка в пальцах дрогнула. Он и так был на взводе, его терзала каждая мысль, каждое переживание, и в такие моменты всегда появлялся Конхо? Может, он делает это специально? Может, это уловка от Джеймса, чтобы через Конхо покалечить его душу еще сильнее. Он же умный, без сомнений, жестокий. Он способен на это. — Зачем ты мне это говоришь? — Чтобы ты был готов. — Готов? — Сонхён повернулся к нему. Голос дрогнул, но он заставил себя говорить ровно. — Как можно быть готовым к тому, что весь мир увидит, как меня унижают? Ты думаешь, это поможет? Конхо молчал. — Ты, — Сонхён встал. — Ты кто, Конхо? Ты кто такой, чтобы давать мне советы? — Я… — Ты никто, — Сонхён шагнул к нему. Внутри всё кипело. — Ты такой же, как они. Просто у тебя совесть иногда просыпается, чтобы ты мог потом оправдываться перед собой. «Я же предупредил», «Я же дал денег». Но ты ничего не меняешь. — Я хочу измениться, — сказал Конхо. — Хочешь? — Сонхён рассмеялся. Смех вышел горьким, злым. — Тогда сделай что-нибудь. Прямо сейчас. Пойди к Мартину и скажи, чтобы он прекратил. Или ты боишься? Конхо встал. Они стояли друг напротив друга, между ними было меньше метра. — Я боюсь, — ответил Конхо. — Я трус. Я это знаю. — Тогда не приходи сюда. Не делай вид, что ты на моей стороне. Ты не на моей стороне. Это не про меня. Это про тебя. — А ты? — Конхо повысил голос. — Ты думаешь, ты лучше? Ты такой же упрямый, такой же гордый, такой же… ты не принимаешь помощь, потому что боишься, что потом будешь должен. Боишься, что если примешь мои деньги, тебе придётся мне поверить. А ты не хочешь верить. Потому что если поверишь, а я подведу, ты не выдержишь. Сонхён сжал кулаки. — Заткнись. — Не заткнусь. Ты сильный, Сонхён. Ты сильнее всех нас. Но ты тоже боишься. Ты боишься довериться кому-то, потому что все, кому ты доверял, тебя бросали. Отец, мать, друзья. Но я не брошу. Я… — Конхо замолчал, подбирая слова. — Я не знаю, как это сказать. Но я не брошу. Сонхён смотрел на него. В груди клокотало. Слова, которые он сдерживал месяцами, рвались наружу. — Ты не можешь этого знать, — сказал он. — Ты даже себя не знаешь. Ты думаешь, что изменился, но ты всё тот же. — Я ухожу! — крикнул Конхо. — Я ухожу, когда они начинают. Я не смотрю. Я не хочу на это смотреть. — Но ты не останавливаешь! — Сонхён шагнул к нему, толкнул в грудь. — Ты просто уходишь, и тебя это устраивает. Ты думаешь, этого достаточно? Уйти? Конхо отступил на шаг. — А что я могу сделать? Пойти против Мартина? Он меня изобьёт. — И что? — Сонхён толкнул его снова. — Меня бьют каждый день. Я не сдох. Ты бы тоже не сдох. Ты просто не хочешь рисковать. — Не трогай меня, — сказал Конхо. — Или что? Тоже ударишь? — Сонхён усмехнулся. — Давай. Покажи, какой ты смелый. Конхо сжал кулаки. В глазах мелькнуло что-то — злость? Обида? — Ты дурак, — сказал он. — Ты просто хочешь, чтобы я тебя ударил, чтобы потом было легче меня ненавидеть. — Мне и так легко тебя ненавидеть. — Тогда ненавидь. Но я всё равно буду рядом. Сонхён не выдержал. Он замахнулся и ударил Конхо в плечо. Не сильно, но с размаху. Конхо пошатнулся, но не упал. Посмотрел на Сонхёна, и в его глазах не было злости. — Легче стало? — спросил он. — Заткнись. Сонхён ударил снова. В грудь. Конхо отступил, упёрся спиной в парту. — Хорошо, — сказал Конхо. — Бей. Если тебе легче. Сонхён замахнулся ещё раз, но Конхо перехватил его руку. Схватил за запястье, не сильно, но крепко. — Хватит, — сказал он. Сонхён дёрнулся, пытаясь высвободиться. Конхо держал. — Отпусти. — Хватит, — повторил Конхо. — Я не хочу с тобой драться. — А я хочу, — выдохнул Сонхён. — Я хочу, чтобы ты чувствовал то же, что и я. Чтобы ты знал, каково это — когда тебя бьют, унижают, топчут. Чтобы ты не мог спать по ночам. Чтобы ты боялся идти в школу. Чтобы ты… Голос сорвался. Он замолчал, тяжело дыша. Конхо смотрел на него. Не отпускал руку. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю, каково это. Может, не так, как ты. Но я знаю. Моя сестра… когда она увидела, что я стою рядом с Мартином, она перестала со мной разговаривать. Она смотрит на меня, и я вижу в её глазах то же, что ты видишь в своих. Отвращение. Она меня презирает. И правильно. Я заслужил. Он отпустил руку Сонхёна. Опустил плечи. — Я не хочу, чтобы ты меня ненавидел, — сказал он. — Но я понимаю, почему ты ненавидишь. И я не прошу тебя простить. Я просто… я просто хочу, чтобы ты знал. Я не такой, как они. Я хочу быть другим. Сонхён смотрел на него. Внутри всё дрожало. Злость уходила, оставляя пустоту. — Почему ты не остановил их? — спросил он тихо. — В первый раз. Когда Мартин только начал. Почему ты не сказал ему: «Хватит»? Конхо помолчал. — Потому что я боялся, — сказал он. — И я думал, что если буду молчать, это не моя вина. Что я просто стою рядом. Но это моя вина. Я знаю. Они стояли в пустом классе. Солнце садилось за окном, тени вытягивались. — Ты изменишься? — спросил Сонхён. — Попробую. — Этого мало. — Я знаю. Но это всё, что я могу сейчас. Сонхён отвернулся, подошёл к окну. Смотрел на двор, на голые деревья, на серое небо. — Я не могу тебе доверять, — сказал он. — Не сейчас. — Я подожду. — Может, никогда не смогу. — Я всё равно подожду. Сонхён усмехнулся. Усмешка вышла грустной. — Ты упрямый, Конхо. — Я знаю. Они стояли у окна, не глядя друг на друга. В классе было тихо. — Иди, — сказал Сонхён. — Мне надо сделать уроки. — Ладно. Конхо пошёл к двери. На пороге остановился. — Сонхён, — сказал он. — То, что я сказал про фото… я попробую что-то сделать. — Что? — Не знаю. Но попробую. Он вышел. Сонхён остался один. Смотрел в окно, на темнеющее небо.

***

Вечером Сонхён сидел на лавочке у дома. Даин ещё не вернулась, площадка была пустой. Он смотрел на качели и думал о том, что на следующей неделе будет контрольная по физике. Он подготовился. Выучил всё. Он должен был написать хорошо. — Сонхён. Он поднял голову. Конхо стоял в двух метрах, сунув руки в карманы. Без вейпа, без сигареты. Просто стоял и смотрел. — Чего тебе? — спросил Сонхён устало. — Деньги, — Конхо достал из кармана конверт. — Возьми. — Я сказал, не надо. — Возьми, — Конхо шагнул ближе, положил конверт на лавочку рядом с Сонхёном. — Это не подачка. Это… я не знаю. Просто возьми. Сонхён смотрел на конверт. Потом на Конхо. — Почему ты это делаешь? — Я уже говорил. — Ты говорил, что ты трус. Это не ответ. Конхо молчал. Ветер шевелил его волосы, в свете фонаря его лицо казалось бледным, почти белым. — Потому что я не хочу, чтобы ты сдох, — сказал он наконец. Прямо как тогда. — Потому что если ты сдохнешь, это будет на мне. Потому что я стоял рядом и смотрел. И я не хочу жить с этим. — Ты и так с этим живёшь. — Знаю. Они смотрели друг на друга. В глазах Конхо не было привычной маски равнодушия. Там было что-то другое — боль, может быть. Или страх. Сонхён взял конверт. — Если это окажется ловушкой, я убью тебя, — пригрозил он. — Не окажется. Конхо развернулся и ушёл быстрым шагом. Сонхён смотрел ему вслед, сжимая конверт в руке.

***

В воскресенье вечером Джеймс сидел за столом, разбирал конспекты по математике. Телефон пиликнул. Он взял, посмотрел. Новое сообщение от анонима. «Ты знаешь, что самое смешное? Ты думаешь, что ты главный. Скажи мне кто твой друг, и я скажу кто ты». Джеймс смотрел на экран. В груди было пусто. И холодно. Он не ответил и выключил телефон.

***

Понедельник. Утро. Сонхён пришёл в школу за двадцать минут до звонка. Он хотел спокойно подготовиться к контрольной по физике, повторить формулы, которые учил на выходных. В рюкзаке лежал новый конспект — он переписал его три раза, пока не запомнил каждую строчку. Но когда он открыл дверь класса, всё пошло не так. На доске кто-то написал большими красными буквами: «СОНХЁН — ДОНОСЧИК». Класс был почти полный. Все смотрели на него. Кто-то с жалостью, кто-то с любопытством, кто-то с отвращением. Мартин сидел на своём месте, ухмылялся. Джухун — рядом, лицо какое-то странное, но он быстро отвернулся. Джеймса не было — он всегда приходил за пять минут до звонка. Конхо сидел на задней парте. Их взгляды встретились на секунду, но Конхо первым отвёл глаза. Сонхён стоял у порога, сжимая лямки рюкзака. — Чего встал? — крикнул кто-то с задних рядов. — Проходи, доносчик. — Я не доносил, — сказал Сонхён. Голос был ровным, но внутри всё дрожало. — Ага, конечно, — Мартин встал, подошёл к нему. Сверху вниз, как всегда. — А кто ещё? Ты нас ненавидишь. У тебя есть мотив. Ты хочешь нас подставить. — Я ничего не делал. — Докажи. Сонхён молчал. Как можно доказать, что ты чего-то не делал? Это невозможно. Это как доказывать, что ты не верблюд. Мартин наклонился к его лицу. — Если я узнаю, что это ты, — пригрозил он тихо, так, чтобы слышали только они, — я тебя убью. Не изобью. Убью. Понял? Сонхён смотрел в его глаза. В них не было злости — была уверенность. Мартин действительно верил, что это Сонхён. — Это не я, — повторил Сонхён. — Посмотрим. Мартин отошёл, сел на место. Сонхён прошёл к своей парте, сел, достал учебник. Руки дрожали, но он заставлял себя не смотреть по сторонам. Надпись на доске никто не стёр. Учительница химии, зайдя в класс, посмотрела на неё, нахмурилась, но ничего не сказала. Просто стёрла рукой и начала урок. Сонхён писал конспект, но слова не складывались в голове. Он думал о том, что кто-то специально подставил его. Кто-то, кто знал, что все улики будут вести на него. Кто-то, кто хотел, чтобы его добили окончательно. Но кто? Не Мартин — Мартин не стал бы пачкать руки такой вознёй. Не Джухун — Джухун слишком туп для таких схем. Не Конхо — Конхо… Сонхён не знал, на что способен Конхо. Может, он? Может, он играет в доброго самаритянина, а сам… Сонхён отбросил мысль. Он не мог думать об этом сейчас. Нужно было сосредоточиться на контрольной.

***

Контрольная по физике была на четвёртом уроке. Сонхён готовился к ней всю неделю. Он знал темы, знал формулы, знал, как решать задачи. Когда учительница раздала листы, он выдохнул — задания были из тех, что он повторял. Он никогда не был глупцом. Он начал писать. Быстро, уверенно, почти не задумываясь. Формулы ложились на лист ровно, решения выстраивались в логическую цепочку. Он почти забыл, где находится, почти поверил, что всё нормально. — Сонхён, — голос учительницы. Он поднял голову. — Подойди. Он встал, подошёл к её столу. Учительница смотрела на него поверх очков. В её глазах не было злости — было разочарование. — Ты списываешь? — спросила она тихо. — Что? Нет, я… — У тебя на парте телефон. Сонхён посмотрел на свою парту. На краю, там, где он не клал ничего, лежал телефон. Чужой. Дешёвый, старый, с треснутым экраном. — Это не мой, — возмутился он. — У меня другой. — Чей же? — Я не знаю. Учительница вздохнула. — Сонхён, я не хочу тебя наказывать. Но правила есть правила. Ты получаешь ноль за контрольную. И я вынуждена сообщить твоей бабушке. — Это не мой телефон, — повторил он. Голос дрогнул. — Садись. Он сел на место. Смотрел на свой лист с решениями, на аккуратные формулы, на правильные ответы. Ноль. Всё, что он делал всю неделю, — ноль. Кто-то положил телефон на его парту, пока он писал. Кто-то, кто хотел, чтобы его обвинили в списывании. Он обернулся. Мартин смотрел в свой лист, делал вид, что пишет. Джухун ковырял ручкой парту. Конхо смотрел в окно. Джеймс сидел на первой парте, идеальный, спокойный. Не обернулся. Сонхён сжал кулаки. Они хотят, чтобы я сломался, — подумал он. — Они хотят, чтобы я ушёл. Не дождутся. Он взял ручку и начал решать задачи на чистовом листе — для себя. Не для оценки. Просто чтобы не сойти с ума.

***

После уроков Сонхён сидел в классе один. Как обычно. Все разошлись. Только учительница физики задержалась в учительской, но скоро уйдёт. Он сидел, смотрел в окно на серое небо и думал о том, что сказала бы бабушка, если бы узнала про ноль за контрольную. Она не узнает. Он скажет, что всё нормально. Он всегда говорит, что всё нормально. Дверь открылась. Конхо. Он зашёл, сел на соседнюю парту. Достал вейп, но не закурил — крутил в пальцах. — Это не я, — сказал Конхо. — Что? — Телефон. На твою парту положил не я. Сонхён усмехнулся. — А кто? — Не знаю. Но не я. — Мне плевать. — Должен знать. Сонхён повернулся к нему. — Слушай, Конхо. Ты мне не друг. Ты не враг. Ты никто. Я не знаю, зачем ты подкидываешь мне деньги. Не знаю, зачем ты приходишь сюда и говоришь мне, что это не ты. Может, ты играешь какую-то свою игру. Может, ты просто не можешь определиться, кто ты. Но мне плевать. Я хочу одно: закончить этот год и уйти. Спокойно. Без трупов. Без психушки. Просто уйти. Конхо молчал. Смотрел на Сонхёна, и в его глазах было что-то, что Сонхён не мог прочитать. — Ты не уйдёшь, — сказал Конхо. — Пока Джеймс не захочет, чтобы ты ушёл. — Тогда я сделаю так, чтобы он захотел. — Как? — Не знаю. Но придумаю. Конхо встал. Сунул вейп в карман. — Будь осторожен, — сказал он. — Они злее, чем ты думаешь. Он вышел. Сонхён остался один.

***

Вечером того же дня Сонхён сидел на кухне, делал уроки. Бабушка сидела в кресле, смотрела телевизор. Дремала. Пульс был ровный, давление в норме — лекарства помогали. Телефон пиликнул. Сообщение от незнакомого номера. Сонхён открыл. «Сонхён-и. Я знаю, что ты не доносил. Я знаю, кто это сделал. Но не могу сказать. Доверять мне или нет — твоё дело. Но держись. Скоро всё изменится». Он смотрел на экран. Кто это? Конхо? Нет, Конхо не стал бы писать. Он приходит лично. Он не ответил. Удалил сообщение, выключил телефон. Доверять? Да нет. Он никому не доверял. Доверие — это роскошь, которую он не мог себе позволить. Доверие — это когда тебя бьют в спину, а ты не ожидаешь. Он открыл учебник, начал читать.

***

В тот же вечер, в то же время, Чжао Юйфань сидел в своей комнате и смотрел в стену. Он получил новое сообщение от анонима. «Сегодня ты видел, как Сонхёна обвинили в списывании. Ты знаешь, что телефон положил не он. Ты знаешь, кто это сделал. Но ты молчишь. Почему? Ты же 'правильный', разве нет?» Джеймс не ответил. Он знал, кто положил телефон. Джухун. Он видел, как Джухун достал из кармана старый телефон и положил на парту Сонхёна, когда учительница отвернулась к доске. Он мог бы сказать. Мог бы подойти к учительнице и сказать: «Это не его телефон, я видел». Но он не сказал. Почему? Потому что Сонхён — жертва. Потому что так надо. Потому что если Сонхён не будет жертвой, игра закончится. «Ты боишься, что без него ты станешь никем», — написал аноним. — «Ты боишься, что если он перестанет страдать, ты потеряешь смысл. Потому что побеждать лучшего — редкое удовольствие.» Сонхён был первым в рейтинге среди сотен людей, а для этого нужно уйма усилий. Это доказывало, что он действительно был умён, он чего-то стоил. Джеймс сжал телефон. В груди колотилось, в голове шумело. Он хотел написать: «Это неправда». Хотел сказать, что он не зависит от Сонхёна. Что он сам строит свою жизнь. Что он лучший. Но пальцы не двигались. Потому что он знал: это правда. Он не мог представить свою школьную жизнь без Сонхёна. Без того, чтобы смотреть, как он страдает. Без того, чтобы знать, что есть кто-то ниже его. Без того, чтобы чувствовать своё превосходство. Он был пустым. И Сонхён заполнял эту пустоту. Джеймс выключил телефон, лёг на кровать. Закрыл глаза. Перед глазами стояло лицо Сонхёна, когда тот сказал: «Ты хуже всех». Он не спал до трёх ночи.

***

Вторник. Сонхён пришёл в школу с новой тетрадью по физике. Он решил, что не будет жалеть себя. Он будет учиться. Он будет лучшим. Не для кого-то — для себя. Но когда он зашёл в класс, он понял, что день будет тяжёлым. На его стуле лежала записка. Он развернул: «Убирайся из нашей школы, доносчик». Он скомкал записку, выбросил. Сел. Мартин смотрел на него с усмешкой. Джухун — с каким-то странным выражением, не обычным. Джеймс — спокойно, как всегда. Конхо — в окно. Учительница литературы рассказывала о поэзии Чо Джихуна. Сонхён снова не слушал. Он смотрел в окно на серое небо и думал о том, что когда-то он верил в справедливость. Когда-то он думал, что если ты хороший ученик, если ты помогаешь другим, если ты не делаешь зла — тебя не тронут. Но это было наивно. В этой школе, в этом городе, в этой жизни справедливости не было. Была только сила. Были только деньги. Были только связи. У Мартина был отец, который давал деньги школе. У Джеймса были родители, которые знали нужных людей. У Джухуна была семья, которую боялись. У Конхо была нормальная семья, которая не лезла в его дела. А у Сонхёна была больная бабушка и мать в Сеуле, которой было плевать. Он вспомнил, как в прошлом году, когда он был старостой, к нему подошла девочка из параллельного класса. Она плакала. Её травили за то, что она носила очки и плохо одевалась. Сонхён тогда поговорил с классным руководителем. Поговорил с завучем. Ничего не изменилось. Девочка перевелась в другую школу. Он думал, что он не такой. Что он сильный. Что он сможет защитить себя. А теперь он сидел на последней парте с синяком под глазом, который не мог скрыть даже тональным кремом, и слушал, как одноклассники называют его доносчиком. Справедливости не было. Была только борьба. И он боролся. Не потому, что верил в победу. А потому, что не мог сдаться.

***

На большой перемене к нему подошла Юджин. Она стояла в коридоре, прислонившись к стене, и смотрела на него. В её глазах было что-то, что он не мог прочитать. — Ты Сонхён? — спросила она. — Да. — Я сестра Конхо. Юджин. — Знаю. Она огляделась, убедилась, что никого нет рядом. — Держись, — сказала она тихо. — Не всё потеряно. — Твой брат уже говорил это. — Мой брат — идиот, — она усмехнулась. — Но он прав. Держись. Она развернулась и ушла, оставив Сонхёна одного в коридоре. Он смотрел ей вслед и думал о том, что, может быть, не все потеряно. Может быть, есть те, кто на его стороне. Даже если они не могут показать этого открыто.

***

Вечером Сонхён засиживался на лавочке у дома. Даин вернулась. Она сидела рядом, болтала ногами и рассказывала про кота Манду, который вчера залез на шкаф и не мог слезть. — Он такой глупый, оппа! — смеялась она. — Тётя Хёджон звала его, а он сидел и смотрел. Как будто не понимал, что надо прыгать вниз. Сонхён улыбался, слушая её. В её голосе, в её смехе, в её детской непосредственности было что-то, что заставляло его забыть о школе, о Мартине, о Джеймсе, о контрольной, которую он завалил. — А ты бы смог залезть на шкаф? — спросила Даин. — Наверное, нет. Я слишком большой. — А я смогу! — она вскочила с лавочки, подбежала к дереву, начала карабкаться. — Смотри, оппа! — Даин, слезь, упадёшь! — Не упаду! Она залезла на нижнюю ветку, повисла на ней, раскачиваясь. Сонхён подбежал, подхватил её, поставил на землю. — Ты опасная, — сказал он. — Я смелая! — она гордо подняла подбородок. Сонхён засмеялся. Впервые за долгое время — по-настоящему. Даин смотрела на него, и её лицо стало серьёзным. — Оппа, — сказала она. — У тебя грустные глаза. Даже когда ты смеёшься. Сонхён перестал смеяться. — Всё нормально, Даин. — Ты всегда так говоришь. Она взяла его за руку. Её ладошка была маленькой, тёплой. — Не грусти. Сонхён смотрел на неё. Пятилетняя девочка, которая знала, что «нормально» — это ложь. — Я не уйду, — сказал он. — Обещаешь? — Обещаю. Даин улыбнулась, обняла его за шею. — Ты хороший, оппа. Сонхён обнял её в ответ. В горле стоял ком. Он не знал, сбудется ли её просьба. Не знал, сможет ли он остаться хорошим, когда весь мир давит на него. Но сейчас, держа в руках эту маленькую девочку, он чувствовал, что ещё не всё потеряно.

***

В среду утром Сонхён зашёл в класс и увидел, что его парта пуста. Тетради, учебники, пенал — всё исчезло. Даже стул стоял в другом месте, у стены. Он подошёл к своему месту. Пусто. — Ищи, — сказал Джухун с задней парты. — Может, в мусорке. Сонхён обернулся. Джухун смотрел на него с усмешкой, но в его глазах было что-то странное — не обычная мерзость. Скорее, напряжение. — Ты? — спросил Сонхён. — А что? Не нравится? Пожалуйся учительнице. Сонхён сжал кулаки. Хотел ударить. Хотел схватить Джухуна за горло и трясти, пока тот не скажет, где его вещи. Но он не ударил. Потому что знал: если он ударит, они получат то, что хотели. Он станет виноватым. Его исключат. И бабушка узнает. Он развернулся и пошёл искать. Вещи нашлись в туалете на втором этаже. Тетради были порваны, учебник по математике — в воде, ручки сломаны. Пенал пуст. Сонхён стоял над грудой мусора, смотрел на то, что осталось от его вещей. Он собрал то, что можно было спасти, сложил в рюкзак. Пошёл в класс. Сел на стул, который стоял у стены. Достал уцелевшие тетради, начал переписывать конспекты. В классе было тихо. Даже Мартин не смеялся. Смотрел на Сонхёна, и в его глазах было что-то — не жалость, нет. Удовлетворение? Скука? Сегодня все были какими-то странными. Джеймс сидел на первой парте, не оборачивался. Но Сонхён видел, как напряжены его плечи. Конхо на задней парте смотрел в окно. Сонхён писал.

***

После уроков к нему подошёл Конхо. Они стояли в пустом коридоре. Сонхён сжимал рюкзак с порванными тетрадями. — Это не я, — сказал Конхо. — Я знаю. — Это Джухун. — Я знаю. — Он сам не свой в последнее время. Что-то с ним. Сонхён посмотрел на Конхо. — А тебе не всё равно? — Не всё равно, — Конхо помолчал. — Джухун — мразь. Но он не дурак. То, что он делает сейчас… это не похоже на него. — Может, он наконец показал своё настоящее лицо. — Может. Конхо достал сигареты, закурил. Выпустил дым в потолок. — Ты не должен был это терпеть, — сказал он. — Никто не должен. — А что мне делать? Пойти к директору? К родителям? У меня нет родителей, которые за меня заступятся. Моя мать в Сеуле, ей плевать. А у них есть. У них всех есть. Конхо молчал. Он знал, что Сонхён прав. — Ты знаешь, почему я с ними? — спросил Конхо. — Не потому, что я трус. Хотя и поэтому тоже. А потому, что если я уйду, они найдут другого. Кого-то, кто будет стоять рядом и смотреть. И этот кто-то будет хуже меня. — Ты не можешь этого знать. — Могу. Сонхён смотрел на него. В глазах Конхо была такая усталость, что Сонхён почти поверил ему. Почти. — Иди ты, — скептично сказал Сонхён. — Иди ты со своей философией. Он развернулся и ушёл. Конхо остался в коридоре, курил, смотрел в потолок.

***

В четверг Сонхён получил сообщение от мамы. «Сынок, я приеду на выходные. Соскучилась. Приготовь что-нибудь вкусное». Он смотрел на экран и не верил. Она не приезжала три месяца. Три месяца. А теперь вдруг соскучилась. Он не обрадовался. Не расстроился. Он просто не знал, что чувствовать. Он написал: «Хорошо, мама. Жду». И убрал телефон.

***

Вечером он сидел на лавочке у дома. Даин не вышла — тётя сказала, что она заболела, простудилась. Площадка была пустой. Он смотрел на качели, которые раскачивались на ветру, и думал о том, что на следующей неделе будет ещё одна контрольная по физике. Он подготовится. Он напишет хорошо. Он докажет, что он не никто. — Сонхён. Он поднял голову. Конхо стоял в двух метрах, как всегда. В руке — вейп, изо рта — клубничный дым. Как же Сонхёна это бесило. — Я тут подумал, — начал Конхо. — Ты прав. Я кусок дерьма. Я смотрю, как тебя унижают, и ничего не делаю. Я не лучше Мартина. Не лучше Джухуна. Не лучше Джеймса. — Я уже понял это, не переживай. — Но я хочу измениться. Сонхён усмехнулся. — Хотеть и сделать — разные вещи. — Знаю. Конхо подошёл ближе, сел на лавочку рядом. Не близко, но и не далеко. — Я не знаю, как, — сказал он. — Но я хочу. Сонхён смотрел на него. В темноте лицо Конхо казалось чужим — без маски равнодушия, без полуприкрытых век. Просто парень, который устал. — Не жди, что я тебе поверю, — сказал Сонхён. — Не жду. Они сидели рядом, смотрели на пустую площадку. Ветер дул в лицо, холодный, ноябрьский. Где-то лаяла собака, в окнах зажигался свет. — Знаешь, что самое страшное? — сказал Конхо. — Не то, что они делают с тобой. А то, что никто из взрослых ничего не делает. Сонхён молчал. Он знал это лучше всех. — Учителя видят, — продолжал Конхо. — Они не слепые. Но они молчат. Потому что боятся. Потому что родители Мартина жертвуют деньги на школу. Потому что родители Джеймса — уважаемые люди. Потому что если они вмешаются, у них будут проблемы. — Я знаю. — А должны бы защищать. Это их работа. Они обязаны. Сонхён посмотрел на небо. Там не было звёзд — только серые тучи. — Моя мать тоже должна была защищать, — сказал он тихо. — Но она уехала. Конхо молчал. Не знал, что сказать. Они сидели в тишине, и это было единственное, что им обоим было нужно.

***

Поздно вечером Джеймс сидел за столом и смотрел на телефон. Новое сообщение от анонима. «Ты боишься, что если покажешь слабость, они перестанут уважать тебя. Но они уже травят. Просто ты не замечаешь». Джеймс сжал телефон. Он хотел написать: «Я не боюсь». Хотел сказать, что он всё контролирует. Но он не написал. Потому что знал: это неправда. Он не контролировал. Аноним контролировал. Аноним знал всё. Аноним был везде. Кто бы это ни был, он был умнее. И сильнее. А может, он был не один. Джеймс выключил телефон, лёг на кровать. Перед глазами стояло лицо Сонхёна, когда он собирал порванные тетради в туалете. Он не плакал. Он просто собирал. Как робот. Как человек, который привык к боли. Джеймс закрыл глаза. Впервые в жизни он почувствовал не удовлетворение. А тошноту. От себя. От того, что он сделал. От того, что не сделал. Он не спал до утра.

Но в голове крутились слова, которые он не мог забыть. Он посмотрел в окно. За стеклом темнел Тэджу, такой же серый, как всегда. И Чжао Юйфань, идеальный ученик, любимчик учителей, архитектор чужих судеб, почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Он не знал, как остановить падение.