Feel about you anymore

Сонхён заметил, что в последние дни дождь шёл реже. Небо иногда прояснялось, и сквозь тучи пробивалось солнце — бледное, холодное, но настоящее. Он смотрел на него из окна класса и думал о том, что зима скоро. Что этот год почти закончился. Что осталось потерпеть совсем немного. Он не стал вторым после Джеймса. Но и не был последним. Он подтянул оценки по математическим предметам — сам, без репетиторов, без помощи. По ночам, когда бабушка засыпала, он сидел за кухонным столом и решал задачи, пока глаза не слипались. Контрольную переписал на твёрдую четвёрку. Учительница удивилась, но ничего не сказала. Сонхён не ждал похвалы. Он просто делал то, что должен был. После той истории на дороге Конхо перестал избегать его. Не то чтобы они стали друзьями — нет. Сонхён всё ещё ненавидел его за то, что он стоял рядом и смотрел. Но теперь в этой ненависти появилось что-то новое. Какая-то странная, неудобная пустота. Конхо тоже изменился. Он меньше курил — Сонхён заметил. Раньше вейп был в его руках всегда, а теперь он крутил его, но не делал затяжек. Иногда засовывал в карман и не доставал по часу. А ещё он начал смотреть. Не так, как раньше — скользящим взглядом, полусонным. Теперь он смотрел прямо, подолгу, и Сонхён чувствовал этот взгляд даже спиной. Это бесило. Они сталкивались в коридоре, на лестнице, у выхода. Конхо смотрел на него, но ничего не говорил. Сонхён проходил мимо. Но однажды Конхо остановил его. — Слушай, — он придержал Сонхёна за локоть, пальцы впились в кожу. — Ты почему такой упрямый? — Что? — Сонхён отдёрнул руку, резко, будто обжёгся. — Ты чего трогаешь? — Ладно, ладно. — Конхо поднял ладони — жест примирения, но в глазах не было извинения. Скорее, раздражение пополам с любопытством. — Я серьёзно. Сонхён посмотрел на него. Вблизи лицо Конхо выглядело иначе: чёткие скулы, тёмные глаза, в которых сейчас не было обычной лени. Сонхён вдруг подумал, что Конхо, наверное, красивый. Не в той дешёвой попсовой манере, как Джухун, а по-другому. Остро, резко, как нож. Он отогнал эту мысль. — А что мне делать? Лечь и сдохнуть? — Мог бы уйти. Перевестись в другую школу. — А бабушка? — Сонхён усмехнулся, и в усмешке было столько горечи, что Конхо на секунду отвёл взгляд. — Ты думаешь, я могу её бросить, мудила? Конхо замолчал. Он не подумал о бабушке. Он вообще редко думал о том, что у других есть жизнь вне школы. Сейчас он смотрел на Сонхёна и видел не «жертву», а человека, который тащит на себе тяжесть, не жалуясь. Это было… непонятно. — Ладно, — буркнул он. — Прости. Сонхён удивился. Конхо не извинялся. Никогда. — Ты чего, заболел? — спросил он, и в голосе прозвучало не только удивление, но и колкость — защитная, автоматическая. — Нет. Просто… — Конхо не договорил. Он сунул руки в карманы, отступил на шаг. — Забудь. Он развернулся и ушёл. Сонхён смотрел ему вслед. Сердце почему-то колотилось быстрее обычного.

***

В пятницу вечером мать Сонхёна приехала. Она позвонила, когда он уже собирался ложиться спать. — Я на вокзале. Встретишь? Сонхён оделся, вышел на улицу. Ночь была холодной, но без дождя. Он шёл к вокзалу и думал о том, что не видел мать три месяца. Три месяца звонков раз в неделю, коротких сообщений и обещаний, которые не сбывались. Она стояла у выхода, с маленькой сумкой и уставшим лицом. Увидела его, улыбнулась. Улыбка была такой же, как всегда — тёплой, но какой-то ненастоящей. — Сонхён-и, — она обняла его, и руки у неё дрожали — то ли от холода, то ли от чего-то ещё. — Как вырос. — Мама, — он обнял в ответ. Чувствовал запах её духов — тех же, что и раньше. И это было странно — будто ничего не изменилось, хотя изменилось всё. Они пошли домой. Молчали. — Ты как? — спросила мать. — Нормально. — В школе? — Нормально. — А бабушка? — Тоже нормально. Мать вздохнула — тяжело, со свистом. — Ты всегда говоришь «нормально». — Потому что всё нормально. Она не поверила. Сонхён видел это по тому, как дёрнулся её подбородок, как она сжала губы. Но не спросила больше. Дома бабушка уже спала. Мать зашла в её комнату, постояла у кровати, посмотрела. Потом вышла на кухню, села за стол. — Она похудела, — сказала мать. — Ест плохо. Давление скачет. — Лекарства принимает? — Да. Мать посмотрела на него. В её глазах была вина — липкая, тяжёлая, как мокрая глина. Сонхён видел её, но не знал, что сказать. — Я переведу деньги, — сказала мать. — Завтра же. И в следующий раз больше. — Ты уже так говорила. — На этот правда. Сонхён промолчал. Они сидели на кухне, пили чай, и молчали. Разговор не клеился. Слишком много всего было между ними — расстояние, время, несказанные слова. — Ты злишься на меня? — спросила мать. — Нет. — Сонхён, можешь не врать мне — Немного, — признался Сонхён, и голос у него сел, потому что признание вышло слишком честным. — Но я понимаю. У тебя работа. Новая семья. — Нет у меня новой семьи, — сказала мать, и в её голосе вдруг прорезалась та же сталь, что была у Сонхёна, когда он отказывался плакать. — Есть мужчина. Но это не семья. — Тебе виднее. Женщина вздохнула. Хотела что-то сказать, но передумала — Сонхён видел, как слова застряли у неё в горле, как она их проглотила. Они допили чай, и Юнхи ушла спать на диван — свою старую комнату она не занимала уже давно. Сонхён остался на кухне, смотрел в окно на тёмный двор. «Она приехала, — подумал он. — Это что-то значит». Он не знал, что именно.

***

На следующий день Юнхи ушла в аптеку и за продуктами. Сонхён остался один, делал уроки. За окном светило солнце — редкое явление для Тэджу в ноябре. В дверь позвонили. Он открыл. На пороге стоял Конхо. — Чего тебе? — спросил Сонхён, но в голосе уже не было той резкости, что раньше. Скорее, усталая покорность. — Поговорить, — Конхо выглядел иначе. Без обычной маски равнодушия, без вейпа в руке. Просто стоял, смотрел. Волосы чуть влажные — видимо, только что из душа. На Сонхёна пахнуло мятным шампунем. — О чём? — Не знаю. Просто… — он замолчал, провёл рукой по затылку — жест неуверенности, которого Сонхён за ним раньше не замечал. — Можно войти? Сонхён подумал секунду, потом отошёл в сторону. — Только разуйся. И не кури тут. — Я и не собирался. — Конхо зашёл, стянул кроссовки, поставил их аккуратно у порога — слишком аккуратно для него. — Я вообще меньше курить стал. — Не заметил. — Ври больше. Сонхён промолчал. Он действительно заметил. Но признавать это не хотел. Квартира была маленькой, старой, с дешёвой мебелью и запахом лекарств. Конхо огляделся — взгляд скользнул по выцветшим обоям, по старому холодильнику, который гудел слишком громко. Но ничего не сказал. Сегодня он вообще был каким-то тихим. — Садись, — сказал Сонхён, кивнув на табуретку. Конхо сел. Сонхён — напротив. Между ними был старый кухонный стол, на котором стояли чашки с недопитым утренним чаем. — Ты почему пришёл? — Я думал о том, что ты сказал, — Конхо смотрел в стол, водил пальцем по трещине в клеёнке — туда-сюда, туда-сюда, будто пытался стереть её. — Я о многом думал. — И что? — Я хочу измениться. Но не знаю как. Сонхён усмехнулся. Усмешка вышла не злой, а какой-то усталой — как у человека, который слишком много раз слышал пустые обещания. — А я тебе чем помогу? — Не знаю. Ты же не сдаёшься. Ты сильный. — Я не сильный, — сказал Сонхён, и голос его стал тише, будто он говорил сам с собой. Конхо поднял голову. Посмотрел на него. В этом взгляде не было жалости, не было снисхождения. Было что-то другое — может, восхищение, а может, что-то более липкое, тёплое, от чего Сонхёну захотелось отодвинуться. И одновременно — не отодвигаться. — Как ты это делаешь? — Что? — Как ты остаешься спокойным? Сонхён помолчал. В комнате было тихо, только часы тикали на стене — мерно, неумолимо. — Я должен держаться. Конхо на мгновение замолк. — А ты не хочешь, чтобы кто-то держался за тебя? — Хочу, — Сонхён усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти грустной. — Но такого человека нет. Конхо сжал пальцы на коленях — так, что побелели костяшки. Сонхён заметил, как напряглись его руки — жилистые, с длинными пальцами, без колец и браслетов. — А если я? — спросил Конхо. Голос чуть сел, будто он проталкивал слова через горло. — Если я попробую? Сонхён посмотрел на него. Долго. Конхо не отвёл взгляд, хотя обычно он первым отворачивался. — Ты? — переспросил он. — Ты тусуешься с теми, кто портит мою жизнь. — Я стараюсь избегать этого. — Не заметил. — Потому что ты не смотрел. Ты вообще на меня не смотришь. Сонхён замолчал. Это была правда. Он избегал смотреть на Конхо — потому что боялся увидеть то, что заставит его изменить своё мнение. А менять мнение было страшно. Если он начнёт доверять Конхо, а тот снова предаст, он не выдержит. — Уходи, — вдруг сказал Сонхён. — Что? — Уходи, Конхо. Конхо встал. Смотрел на него, и в его глазах было что-то, чего Сонхён раньше не видел. Боль? Обида? Злость на то, что его отталкивают, когда он впервые в жизни попытался приблизиться? — Ты упрямый идиот, — Конхо провёл рукой по лицу, будто хотел стереть с него это выражение — потерянное, почти жалкое. — Я пытаюсь… — Я знаю, что ты пытаешься, — перебил Сонхён, и голос его дрогнул — только на секунду, но Конхо услышал. — Но я не могу тебе доверять. Не сейчас. Может, потом. Но не сейчас. Конхо стоял секунду, потом развернулся и вышел. Дверь хлопнула — не со всей силы, но достаточно громко, чтобы эхо разнеслось по пустой квартире. Сонхён остался один. Он смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Он не знал, правильно ли поступил. Может, надо было дать шанс. Может, он снова оттолкнул того, кто мог стать опорой. Но он не мог иначе. Слишком больно было верить и ошибаться.

***

Вечером того же дня, пока Сонхён сидел над учебниками, в доме Конхо разгорелся скандал. Юджин зашла в его комнату без стука — мать попросила убраться в шкафу, пока она готовит ужин. Конхо сидел за столом, смотрел в телефон, и когда дверь открылась, резко обернулся. — Ты чего здесь делаешь? — голос был грубее, чем он сам ожидал — сорвался с языка раньше, чем он успел его придержать. — Мама сказала убраться, — Юджин уже взялась за дверцу шкафа, начала вытаскивать его вещи на кровать. — А то у тебя тут бардак. — Не трогай. Я сам потом. — Потом никогда не наступает. — Она не остановилась. Конхо встал, подошёл к ней, забрал из рук стопку футболок. — Я сказал, не трогай, Юджин. — Что с тобой? — Юджин выпрямилась, посмотрела на него. В её глазах загоралось раздражение — ровно такое же, как у него самого минуту назад. — Я просто помочь хочу. — А я не просил. — Тебя и не просят. Мама просила. — Мама не ты. Они стояли друг напротив друга. Конхо чувствовал, как внутри закипает — не из-за уборки, из-за всего сразу. Из-за Сонхёна, который его выгнал. Из-за Джеймса, который сходил с ума. Из-за Мартина, который не понимал, что такое дружба. Из-за того, что он сам не понимал, что чувствует. — Ты какой-то злой в последнее время, — сказала Юджин, отступая на шаг — не от страха, от усталости. — На всех злой. — Заткнись. — Не затыкай меня. — Её голос дрогнул, но она не отступила. — Я знаю, что ты таскаешься к Сонхёну. Знаю, что помогаешь ему. И что? Думаешь, это делает тебя лучше? — Я не хочу с тобой говорить. — А я хочу! — Юджин повысила голос, и в нём прозвучало что-то детское — обида, которую она не умела спрятать. — Ты пропадаешь неизвестно где, не разговариваешь со мной, а когда я пытаюсь помочь, ты на меня орёшь. Я тебе кто, чужая? Конхо сжал челюсть. Слова застревали в горле. — Ты моя сестра, — выдавил он. — Сестра? — Юджин недоверчиво покосилась на него. — Сестрам не орут «заткнись». Она вышла из комнаты, хлопнув дверью. Конхо остался один, сжимая в руках футболки, которые так и не положил обратно. Через полчаса мать заглянула к нему. — Ты не идёшь ужинать? — спросила она, присаживаясь на край кровати. — Не хочу. — Юджин расстроена. Плачет на кухне. Конхо молчал. Смотрел в стену. — Знаешь, — мать взяла его за руку — пальцы у неё были тёплые, шершавые от работы. — Она чувствует себя виноватой. Думает, что сделала что-то не так. А дело не в ней, правда? Конхо поднял голову. — Дело во мне, — сказал он. — Значит, ты знаешь. — Мать не стала спрашивать, что именно. — Тогда иди и поговори с ней. Не надо, чтобы она думала, что это её вина. Она ушла. Конхо посидел ещё минуту, потом встал и пошёл на кухню. Юджин сидела за столом, уткнувшись в телефон. Глаза красные. — Юджин, — позвал он сестру. Его голос значительно изменился по сравнению с тем, что было десять минут назад. — Отвали. — Не отвалю. — Он сел напротив. — Прости. Я не должен был на тебя орать. Юджин молчала. — Дело не в тебе, — продолжил Конхо. — Во мне. Я… запутался. — В чём? — Не знаю. — Он провёл рукой по волосам — жест, который он обычно никому не показывал. — Во всём. Юджин подняла голову. Посмотрела на него. — Ты поэтому к Сонхёну ходишь? — Наверное. Конхо замер. Вопрос повис в воздухе — тяжёлый, острый, как нож у горла. Юджин вздохнула — тяжело, по-взрослому. — Ты идиот, — сказала она, но уже без злости. — Иди лучше поешь. Мать курицу пожарила. Конхо улыбнулся. Улыбка вышла кривой, но настоящей. — Ладно, — вздохнул парень. — Иди первая. Они пошли к столу вместе. Мать ничего не сказала, только поставила перед ними тарелки.

***

В понедельник в школе начался ажиотаж. Кто-то выложил в общий чат новые скриншоты переписки анонимного аккаунта с Джеймсом. Не только вопросы — теперь там были личные детали. Вещи, которые Джеймс никому не рассказывал. Как он боится разочаровать отца. Как он думает, что мать любит его только за оценки. Как он ненавидит себя за то, что не может чувствовать то, что чувствуют другие. Класс гудел. — Откуда аноним это знает? — шептались за спиной. — Это же личное. — Может, Джеймс сам кому-то рассказал? — Джеймс? Он никому ничего не рассказывает. Джеймс сидел на первой парте, белый как мел. Он не ожидал, что аноним выложит это. Не ожидал, что его самые тёмные мысли станут достоянием всех. В тот же день он пропустил дополнительные занятия по математике. Просто забыл. Сидел в библиотеке, смотрел в стену, перечитывал сообщения. Мать позвонила вечером. — Мне сказали, ты не был на дополнительных. Три раза за неделю. Джеймс молчал. — Что с тобой происходит? Ты всегда был ответственным. А теперь… — Ничего, мама. — Не ври мне. Я вижу. Ты какой-то отсутствующий. — Я всё наверстаю. Обещаю. Мать вздохнула — тем особым вздохом, который означал «я не верю, но спорить не буду». — Смотри у меня. Если оценки упадут… — Не упадут. Она отключилась. Джеймс остался сидеть в своей идеальной комнате, смотреть на идеально разложенные учебники. Теперь он не контролировал ничего.

***

На перемене Мартин стоял у выхода из спортзала, ждал девчонку из параллельного класса. Ту, с длинными волосами, которая работала в школьной газете. Он уже неделю пытался пригласить её куда-нибудь, и сегодня должен был получить ответ. Она вышла с подругой, увидела его, замедлила шаг. В ее глазах промелькнуло недовольство. — Слушай, — Мартин оттолкнулся от стены, подошёл ближе, улыбнулся — той улыбкой, которая обычно работала безотказно. — Ты подумала насчёт субботы? Девушка посмотрела на него. В её глазах не было того восторга, который он привык видеть. Скорее, усталость — и что-то похожее на брезгливость. — Мартин, я не пойду, — сказала она ровно, без тени сожаления. — Почему? — Потому что не хочу. Она сказала это просто, без злости, без страха. Это было хуже любого оскорбления. — Слышала я про твои дела, — добавила она, поправляя сумку на плече. — Вечно у тебя какие-то конфликты. Не хочу иметь с тобой ничего общего. Она ушла, взяв подругу под руку. Мартин остался стоять, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри поднималось что-то тяжёлое, горячее — не стыд, нет. Стыда он не чувствовал. Злость. Унижение. Желание ударить что-нибудь или кого-нибудь. — Слышал, — голос Конхо раздался сбоку. Мартин обернулся. Конхо стоял, прислонившись к стене, руки в карманах. Без вейпа. Смотрел спокойно — слишком спокойно для того, кто только что видел, как Мартина отшили. — Чего тебе? — Ничего. Просто интересно, что ты теперь будешь делать. — А что я должен делать? — Мартин усмехнулся. Усмешка вышла злой, но не уверенной — дрогнула в уголках губ. — Плевать на неё. Найду другую. — Не в этом дело, — Конхо подошёл ближе, и голос его стал тише — будто он не хотел, чтобы кто-то ещё слышал. — Ты вообще не думаешь, что происходит? — Что? — Всё это. — Конхо кивнул в сторону коридора, где только что прошёл Джеймс — рассеянный, сжавшийся, будто пытался стать меньше. — Джеймс. Ты видел, что с ним творится? Мартин нахмурился. — Ты о чём? — Об анониме. Кто-то сливает его переписки. Кто-то знает про завуча, про то, как он манипулировал. Ты не думаешь, что это кто-то из нас? Мартин помолчал. Смотрел на Конхо, и в его глазах было не раздражение — что-то другое. Неуверенность? Нет, Мартин не умел сомневаться. Скорее, холодный расчёт. — Думаешь, это Джеймс сам придумал? — спросил он. — Не знаю. Может, Джухун. — Джухун? — Мартин усмехнулся, но усмешка вышла нервной. — Он слишком туп для такого. — Или слишком умный, чтобы казаться тупым. Мартин задумался. Конхо видел, как его челюсть напряглась, как он сжал кулаки, разжал, снова сжал. — Нам плевать, кто это, — сказал Мартин, и голос его зазвучал твёрже — он возвращал себе контроль. — Пока это не трогает нас. — А если тронет? — Не тронет. Мартин развернулся и ушёл, не оглядываясь. Конхо остался стоять у стены.

***

После уроков Сонхён вышел из школы и наткнулся на Конхо. Тот стоял у ворот, ждал. — Опять ты, — сказал Сонхён, но в голосе не было злости. Скорее, усталость. — Мне по пути, — Конхо пожал плечами. — Врёшь. — Не вру. Они пошли вместе. Молчали. Солнце садилось, небо было розовым — редкое зрелище для Тэджу. — Сонхён, — сказал Конхо. — Что? — Ты правда красивый. Сонхён остановился. Повернулся к нему. Конхо стоял, засунув руки в карманы, и смотрел в сторону. — Ты чего несёшь? — Не знаю, — Конхо всё ещё не смотрел на него. — Просто подумал. Всё. Они пошли дальше. Сонхён чувствовал, как щёки начинают гореть. Он злился на себя за это, но не мог ничего поделать. — Ты сошел с ума, — сказал он. — Я знаю. Они дошли до перекрёстка, где их дороги расходились. Сонхён уже собрался свернуть, когда Конхо схватил его за руку. Не сильно, но крепко. Пальцы обхватили запястье, и Сонхён почувствовал тепло — сильное, живое, проникающее под кожу. — Подожди, — сказал Конхо. Сонхён замер. Сердце заколотилось где-то в горле. Он смотрел на их руки — пальцы Конхо сомкнулись вокруг его запястья, и это выглядело так, будто Конхо держит его, не даёт уйти. — Что ты делаешь? — спросил Сонхён. Голос прозвучал хрипло. — Не знаю, — Конхо смотрел на их руки, и в его лице было что-то растерянное. — Просто… не уходи. — Конхо, отпусти. — Сейчас. Он не отпускал. Стоял, сжимая запястье Сонхёна, и, казалось, сам не понимал, что делает. Сонхён чувствовал, как под пальцами Конхо бьётся пульс — свой собственный, быстрый, сбивчивый. — Ты тоже чувствуешь? — спросил Конхо. — Что? — Это. — Он перевёл взгляд с их рук на лицо Сонхёна. В его глазах не было привычной лени, не было скуки. Там было что-то живое, горячее, почти пугающее. — Когда я рядом с тобой, я… не знаю, как объяснить. Сердце быстрее бьётся. Дышать тяжело. Но я не хочу уходить. Вообще не хочу. Сонхён смотрел на него. Внутри всё дрожало — от злости, от страха, от чего-то ещё, чему он не хотел давать имя. — Ты идиот, — сказал он. Голос сел. — Я знаю. — Отпусти руку. — Не могу. — Конхо. — Я знаю. Он сжал пальцы сильнее, потом медленно разжал. Отпустил. Сонхён отступил на шаг. Запястье горело там, где были его пальцы. — Не делай так больше, — сказал Сонхён. — Не буду, — Конхо смотрел на него, и в его глазах была такая тоска, что Сонхёну захотелось ударить его. Или обнять. Или сделать что-то ещё, что он не мог себе позволить. — Я пойду, — сказал Сонхён. — Иди. Он развернулся и пошёл. Не оглядывался. Но чувствовал взгляд Конхо на спине — тяжёлый, горячий, неотступный.

***

На следующий день в школе произошло нечто, что заставило всех забыть о скриншотах анонима — временно. Мать Джеймса пришла к директору. Она появилась в школе в середине дня, в дорогом пальто, с идеальной укладкой и выражением лица, которое не обещало ничего хорошего. Секретарша попыталась было сказать, что директор занят, но женщина даже не посмотрела в её сторону. — Чжао Юйфань — мой сын, — сказала она, проходя в кабинет без стука. — И я хочу знать, что здесь происходит. Директор, мужчина лет пятидесяти с вечно усталым лицом, поднял голову. Он знал, кто она. Все знали. — Госпожа Чжао, я понимаю ваше беспокойство, но… — Вы ничего не понимаете, — перебила она, садясь напротив. — Мой сын — лучший ученик в этой школе. Он никогда не нарушал правил. А теперь какие-то анонимные клеветники портят его репутацию. Я требую, чтобы вы разобрались. Директор помялся. — Мы проводим внутреннее расследование, но пока не установлено, кто стоит за этими сообщениями… — Тогда установите, — голос матери Джеймса стал ледяным. — Я знаю, что школа получает спонсорскую помощь от нашей семьи. Думаю, вы не хотите, чтобы этот источник иссяк. Директор побледнел. — Я… мы сделаем всё возможное. — Сделайте невозможное, — она встала, поправила пальто. — И проследите, чтобы ученики снова уважали моего сына. Я не потерплю, чтобы его имя было опорочено. Она ушла так же внезапно, как и появилась. Директор долго сидел, глядя на закрытую дверь, потом позвонил завучу. — Соберите совет школы, — сказал он. — У нас проблемы.

***

Слух о визите матери Джеймса разлетелся по школе быстрее, чем любой скриншот. Ученики перешёптывались: — Его мать дала взятку директору, чтобы он закрыл дело. — Не взятку, а спонсорскую помощь. — Какая разница? Джеймс теперь неприкасаемый. Джеймс слышал эти разговоры. Сидел на первой парте, смотрел в учебник, но не читал. Внутри было пусто. Мать добилась, чего хотела — школа начала давить на учеников, чтобы те перестали распускать слухи. Но слухи не прекратились. Они ушли в подполье, стали тише, но злее. — Его мамаша купила директора, — шептались в туалетах. — А он всё равно не чист. — Джеймс — лицемер. Всегда был. Джеймс чувствовал, как почва уходит из-под ног. Раньше его боялись и уважали. Теперь его ненавидели. Теперь в их глазах не было ни симпатии, ни одобрения. И эта ненависть была хуже, чем презрения. Она была липкой, осязаемой, она преследовала его повсюду.

***

После уроков Джухун подошёл к Конхо. Дождь только что кончился, воздух был сырой и холодный. Джухун выглядел дерьмово — под глазами синяки, пальцы дрожат. — Конхо, — сказал он, не поднимая головы. — Чего тебе? — Ты когда-нибудь думал, что мы делаем неправильно? Конхо повернулся к нему. Присмотрелся. Джухун был бледнее обычного, и он постоянно облизывал губы — нервно, как наркоман, которому не хватает дозы. — С чего вдруг? — Не знаю, — Джухун убрал телефон в карман. — Просто… Сонхён. Он же ничего нам не сделал. А мы… — Ты, — отрезал Конхо. — Не мы. Ты. Джухун посмотрел на него. В его глазах не было злости — было что-то другое. Растерянность. Страх. Джухун боялся — это было видно по тому, как дёргался его кадык, как он мял край куртки. И ещё кое-что. Конхо заметил, как Джухун сунул руку в карман и сжал что-то внутри — маленький пакетик, прозрачный, с белым порошком на дне. — Это начинает пугать, — сказал Джухун, и голос его дрогнул. — Если кто-то сдаст нас… Я не хочу под раздачу. У меня родители… — Богатые родители, — перебил Конхо. — Ты всегда можешь откупиться. Или у тебя уже другие способы успокаивать нервы? — Он кивнул на карман Джухуна. Джухун побледнел ещё сильнее — хотя куда уж. Пальцы его замерли на пакетике. — Не твоё дело, что я делаю, — прошипел он. — Да мне насрать, — Конхо сплюнул на асфальт. — Ты хоть кокаин нюхай, хоть герыч в вену ставь. Я просто спросил. — Не нюхаю я, — огрызнулся Джухун, но как-то неубедительно. — Это… для настроения. Мартин дал. — Мартин? — Конхо усмехнулся. — Мартин теперь торгует, что ли? — Не торгует. У него знакомый в универе. — Джухун вытащил пакетик, повертел в пальцах. В глазах у него загорелось что-то голодное, болезненное. — Хочешь? Хорошая вещь. Расслабляет. — Обойдусь, — Конхо отодвинулся. — Ты совсем ебанулся? В школе при себе таскать? — А кто узнает? — Джухун убрал пакетик обратно в карман, но руку не вытащил — так и держал там, будто боялся выпустить. — Все свои. Никто не сдаст. — Кроме того типа, — тихо сказал Конхо. Джухун замер. Глаза расширились. — Ты думаешь, аноним… знает? — Аноним, блядь, знает всё. — Конхо сделал шаг вперёд, понизил голос до шёпота. — Он знает, что Джеймс писал про завуча. Знает, как тот манипулировал. Ты думаешь, он не знает, что ты таскаешь с собой порошок? Или что Мартин его толкает? Джухун сглотнул. — Не надо так, — выдавил он. — Ты меня пугаешь. — А ты, блядь, не бойся. Лучше подумай башкой. — Конхо отступил. — Если аноним сольёт и это — тебе твои богатые родители не помогут. Потому что это уже не школьные разборки. Это уголовка. Джухун молчал. Смотрел в землю. Пальцы в кармане сжимали пакетик так, что побелели костяшки. — Что ты предлагаешь? — спросил он наконец. Голос сел до хрипа. — Не знаю. Может, просто… не участвовать. Держаться подальше. — Мартин не поймёт. — Мартину плевать, кто участвует, — сказал Конхо. — Ему нужно, чтобы кто-то смотрел. А смотреть могут все. И нюхать тоже все могут, но ты-то не лох — понял? Джухун поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — не благодарность, нет. Облегчение. Ему просто сказали, что он может оставаться трусом, и это нормально. — Ладно, — сказал Джухун. — Посмотрим. Они вышли из школы. Дождь кончился, в небе показалось солнце.

***

Вечером того же дня Сонхён сидел на лавочке у дома. Даин вышла гулять — тётя отпустила её на полчаса. Она сидела рядом, рисовала в своём планшете и рассказывала про новый мультик, который смотрела. — Там девочка умеет разговаривать с животными, — беззаботно говорила Даин. — И она спасла лису, которая застряла в капкане. Лиса была злая сначала, а потом подружилась. — Как в жизни, — вздохнул Сонхён. — В жизни тоже так бывает? — Иногда. Даин подняла голову, посмотрела на него. — А ты бы смог подружиться с тем, кто тебя обижал? Сонхён помолчал. — Не знаю, — задумался он. — Наверное, если бы он изменился. — А он изменится? — Может быть. Даин кивнула, вернулась к рисунку. Сонхён смотрел на неё и думал о Конхо. О том, что тот пытается. О том, что он пришёл к нему домой, сказал, что хочет измениться. О том, что Сонхён выгнал его. «Правильно ли я сделал?» — думал он.

***

В школе на следующий день произошло то, что шокировало всех. Кто-то выложил в общий чат новое сообщение от анонима. На этот раз — с доказательствами. Скриншоты переписки, где аноним обсуждал с Джеймсом детали травли Сонхёна. Где Джеймс признавался, что именно он попросил завуча снять Сонхёна с должности старосты. Где он объяснял, как манипулирует Мартином. Класс взорвался. — Джеймс, сука! — крикнул кто-то. — Это правда? Джеймс сидел на первой парте, белый как мел. Он не ожидал, что аноним выложит их переписку. Не ожидал, что это увидят все. — Это фейк, — запротестовал он. Голос был ровным, но руки дрожали так, что он не мог удержать ручку. — Меня взломали. — А скриншоты? — Мартин смотрел на Джеймса, и в его глазах было нечто новое. Не злость. Холодный расчёт. Он просчитывал, как это ударит по нему самому, не подставит ли его Джеймс. — Фейк, — повторил Джеймс. Но никто ему не верил. Сонхён сидел на последней парте, смотрел на всё это и не знал, что чувствовать. Аноним, который мучил Джеймса, теперь показывал правду. Но зачем? Чтобы помочь Сонхёну? Или чтобы разрушить всех? Он не знал. И не хотел знать. Он просто взял ручку и вернулся к конспекту.

***

После уроков к Сонхёну подошёл Конхо. — Ты видел? — Видел. — Это не я, — сказал Конхо. — Я знаю. — Ты веришь мне? Сонхён посмотрел на него. — Не знаю, — сказал он. — Но я хочу попробовать. Конхо смотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то — надежда, может быть. Или облегчение. — Я не подведу, — твердо произнёс он. — Посмотрим. Они вышли из школы вместе. Странно, что никто уже не замечал. Все слишком были увлечены шумихой о Джеймсе. Солнце светило, дождя не было.

***

Вечером Конхо сидел в своей комнате, разбирая свой ненужный хлам. Телефон пиликнул. Сообщение от анонимного аккаунта. Новое. Не в общий чат — лично ему. «Это не делает тебя героем.» Конхо сжал телефон. Пальцы дрожали. Он хотел ответить. Написать: «Кто ты?» Но не написал. Потому что знал: ответа не будет. Только новый вопрос, который останется без ответа.