Feel about you anymore

Фонари мерцали мягким жёлтым светом, отражаясь в глади маленького пруда. Водяные лилии спали, свернув лепестки. Фонтан в центре подсвечивался снизу — вода струилась вверх, переливалась синим и зелёным, падала обратно с тихим, почти музыкальным шумом. Дорожки выложены гладким камнем, по краям — аккуратно подстриженные кусты. Ни одного сорняка. Ни одного упавшего листа. Сад принадлежал отцу. Точнее, сад был лицом отца. Идеальный, холодный, безупречный. Как и всё, что отец показывал людям. Мартин стоял у фонтана, засунув руки в карманы пальто. Ночь была холодной, ноябрьской, и его дыхание вырывалось белыми клубами. Он смотрел на воду и не видел её. В голове крутились цифры. Промежуточные экзамены. Он провалился. Не просто плохо написал — сдал пустой лист по математике. Руководитель позвонил отцу сегодня днём. Мартин слышал разговор через дверь кабинета — отец не кричал. Он вообще редко кричал. Его голос становился тише, холоднее, и это было страшнее любого крика. — Да, я понимаю. Да, я разберусь. Нет, больше такого не повторится. Отец повесил трубку. Мартин успел отойти от двери, сделать вид, что смотрит в телефон. Но отец всё равно знал. Он всегда знал. — Мартин, — голос отца раздался из-за спины. Он обернулся. Мужчина стоял на дорожке, в тени дерева. Тёмное пальто, седина на висках, лицо, которое трудно было назвать старым — скорее, выветренным, застывшим. Пак Чондэ. Владелец строительной компании, которая тянула небоскрёбы в Сеуле и Пусане. Человек, которого боялись подчинённые, уважали партнёры и ненавидела бывшая жена. Его глаза — такие же, как у Мартина, тёмные, глубокие — смотрели на сына без всякого выражения. Ни злости, ни разочарования. Только холод. — Ты слышал? — спросил Чондэ, подходя ближе. — Слышал. — И что ты думаешь? Мартин молчал. Он знал, что ответ нужно подбирать осторожно. Одно неверное слово — и вечер будет испорчен. Не в первый раз. — Я пересдам, — пообещал он. — Я подготовлюсь. — Пересдашь? — Чондэ остановился напротив, между ними была только дорожка из камня. — Ты сдал пустой лист, Мартин. Пустой. Не неправильный. Не с ошибками. Пустой. — Я растерялся, — Мартин сжал кулаки в карманах. — Я не выспался. — Не выспался? — отец усмехнулся. Усмешка вышла короткой, без тепла. — А знаешь, кто выспался? Джеймс. Он получил высший балл. Джина получила высший балл! Знаешь, сколько раз ее мать мне названивала об этом? Даже Джухун — твой дружок, который не может связать двух слов без мата — и то написал лучше тебя. Мартин почувствовал, как кровь прилила к лицу. — Джухун списывал. — Докажи. — Я… — Ты ничего не можешь доказать, — Чондэ шагнул ближе. Теперь они стояли в метре друг от друга. — Потому что ты ничего не делаешь, чтобы быть лучше. Ты думаешь, что тебе всё дано. Деньги, связи, имя. А ты просто размазываешь свою никчёмность по всему, к чему прикасаешься. Мартин молчал. Внутри поднималось что-то тяжёлое, горячее, но он не мог выплеснуть это. Не перед отцом. Он просто переживёт это как обычно. — Ты позоришь меня, — выплюнул Чондэ. Голос стал тише, почти ласковым. Это было самое страшное. — Ты позоришь фамилию Пак. Ты думаешь, я строил эту компанию, чтобы мой сын сдавал пустые листы и бегал за девками, которые не хотят с ним даже разговаривать? — Она просто… — Не смей. — Чондэ поднял руку. Не ударил — просто поднял, и Мартин замолчал. — Ты даже не понимаешь, насколько ты жалок. Если хочешь стоить чего-то, то хотя бы имей мозги. Мартин сжал челюсть. Зубы скрипнули. — Я не трус. — Нет? — отец наклонил голову. — А кто ты? Кто тот, кто стоит в этом саду и не может ответить отцу? Мартин молчал. Не потому, что нечего было сказать. Потому что знал: любое слово будет использовано против него. — Я разочарован, — сказал Чондэ. — Не в первый раз. Но каждый раз ты находишь способ удивить меня в самую худшую сторону. Он развернулся, сделал шаг к дому. — Отец, — Мартин шагнул следом. — Я исправлюсь. Я… Чондэ резко обернулся. Удар пришёлся в скулу. Короткий, резкий, без замаха. Мартин пошатнулся, но устоял. Во рту появился привкус крови — он прикусил щёку изнутри. — Ты обещаешь это каждый раз, — сказал Чондэ. — И каждый раз ты врёшь. Он ударил снова. В живот. Мартин согнулся пополам, выдыхая воздух, которого не хватало. И в этот момент, сквозь боль, Мартин увидел кое-что странное. Тени на дорожке — не одна, а много. Ноги. Ноги отца, его собственные ноги, которые дрожали, удерживая тело. Ноги, которые когда-то шли рядом с Джеймсом и Джухуном, когда они гнали Сонхёна по коридору. Все ноги, которые ступали в такт, не останавливаясь. — Ты думаешь, я не знаю, что ты делаешь в школе? — голос отца был спокойным, почти бесстрастным. — Думаешь, мне не звонят? Избиения, унижения, травля. Ты ведёшь себя как животное, Мартин. Как дикое животное, которое не может контролировать свои инстинкты. Мартин выпрямился, вытирая губу тыльной стороной ладони. Кровь — немного, но она была. Он посмотрел на свои руки. Руки, которые ломали чужие носы. Руки, которые держали телефон, пока Джухун снимал. Руки, которые сейчас дрожали — не от страха, от холода. — Ты сам меня учил, — пробормотал он. Голос прозвучал хрипло. — Чему? — Что слабых нужно давить. Чондэ смотрел на него. Долго. Потом медленно кивнул. — Я учил тебя быть сильным, — сказал он. — Не быть скотиной. Есть разница. Он ударил в третий раз — в грудь. Мартин отлетел к фонтану, ударился спиной о каменный край. Боль вспыхнула в позвоночнике, но он не вскрикнул. Он привык. Это ведь происходило время от времени, в самые неожиданные моменты. В отблесках воды, в мерцании фонарей, Мартин увидел что-то ещё. Губы. Свои собственные губы, которые когда-то смеялись над чужим несчастьем. Губы, которые говорили «ублюдок», «нищий», «доносчик». Губы отца, которые сейчас шевелились, произнося слова, которые Мартин слышал с детства: «бестолочь», «никчёмный», «позор». Хотя, Чондэ был прав. Они были разными губами, но двигались одинаково. И смех — его собственный смех, когда Джухун снимал, как Сонхён вытирает гуашь — вдруг показался ему чужим. Будто не он смеялся. Будто смеялся кто-то другой. — Ты даже не понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать, — Чондэ подошёл, навис над ним. — Ты не умеешь выбирать врагов. Ты не умеешь выбирать друзей. Ты не умеешь выбирать, когда бить, а когда — держать язык за зубами. Мартин сидел на корточках, сжимая край фонтана. Вода брызгала ему на спину, холодная, ноющая. Он поднял глаза и встретил взгляд отца. Глаза. Те же самые, что смотрели на него из зеркала каждое утро. Тёмные, глубокие, без тепла. Глаза, которыми он смотрел на Сонхёна, когда тот падал с лестницы. Глаза, которыми отец смотрел на него сейчас. И Мартин понял: он ненавидит отражение в этих глазах. Своё собственное. — Ты хочешь, чтобы я стал как Джеймс? — спросил он. — Я хочу, чтобы ты стал умнее. Но это, видимо, невозможно. Чондэ выпрямился, поправил пальто. — Приведи себя в порядок, — сказал он. — Мать приедет завтра. Не хватало, чтобы она увидела тебя в таком паршивом виде. Он развернулся и пошёл к дому, не оглядываясь. Мартин остался у фонтана. Смотрел на воду, которая переливалась синим и зелёным. В ней отражались фонари, звёзды — и его собственное лицо. Бледное, с рассечённой губой, с тёмными кругами под глазами. Он провёл рукой по щеке — там, где ударил отец. Кожа горела. В отражении он увидел не только себя. За своей спиной — тени. . «Ты ведёшь себя как животное», — сказал отец. Мартин усмехнулся. Усмешка вышла кривой, горькой. Он сидел у фонтана, пока вода не промочила пальто насквозь. Потом едва встал, отряхнулся и пошёл в дом. Через чёрный вход, чтобы никто не увидел его лица. По дороге он проходил мимо гостиной — отец сидел в кресле, смотрел телевизор, пил виски. Как ни в чём не бывало. Его руки — те самые, которые только что били — лежали на подлокотниках, спокойные, тяжёлые. Те же руки, которыми он когда-то бил мать. Мартин помнил. Он был маленьким, но помнил. Мартин поднялся к себе, закрыл дверь. В комнате было темно. Он не включал свет — не хотел видеть своё отражение в зеркале. Лёг на кровать, смотрел в потолок. Телефон пиликнул. Сообщение от анонимного аккаунта. «Как прошёл вечерок, Мартин?» Он сжал телефон. Пальцы дрожали — от холода, от боли, от чего-то ещё, чему он не хотел давать имя. Он не ответил. Выключил экран, бросил телефон на кровать. Закрыл глаза. Перед ними всё ещё стоял сад. Красивый, идеальный, мерцающий. Сад, в котором его бил отец. Но теперь он видел его иначе. Ненависть не знает имён. Она знает только части тела, которые согласились быть её частями.

***

Следующее утро прошло как обычно. Чондэ уехал рано, а Мартин проспал первый урок. Никто в школе не спрашивал, что с его лицом, потому что он и без того часто дрался. Это было привычным зрелищем. Зато распространения слухов продолжались по полной, даже несмотря на усилия матери Джеймса очистить репутацию сына. Мартин никогда не думал, что Джеймс может его предать. Не потому, что он верил в дружбу — он вообще ни во что не верил, кроме силы и денег. А потому, что Джеймс был частью системы, которую Мартин считал нерушимой. Джеймс был умным. Джеймс был расчётливым. Джеймс знал, что если он останется с Мартином, у него будет всё — защита, ресурсы, возможность не пачкать руки. Но теперь, когда весь класс обсуждал скриншоты переписки, где Джеймс признавался в манипуляциях, Мартин чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он сидел на подоконнике в коридоре после уроков. Мимо проходили ученики, косились на него, шептались. Обычно они боялись даже смотреть в его сторону. А теперь смотрели. И в их взглядах было нечто новое. Не страх. Любопытство. Будто он перестал быть хищником и стал экспонатом. — Ты здесь. Мартин поднял голову. Перед ним стоял Конхо. Без вейпа, без обычной расслабленности. Смотрел прямо, не отводя глаз. — А ты где ходишь? — Мартин усмехнулся. Усмешка вышла кривой, злой. — Рядом, — Конхо прислонился к стене. — Ты как? — А ты как думаешь? Мой лучший друг, сука, оказался крысой. — Он не твой лучший друг. — А кто? Ты? — Мартин спрыгнул с подоконника, подошёл к Конхо вплотную. Он был выше, шире, тяжелее. Конхо не отступил. — Ты, который в последнее время бегаешь за Сонхёном, как собачонка? — Я ни за кем не бегаю, — голос Конхо был ровным. — А кто это приходил к нему домой? Я видел, Конхо. Я всё вижу. Конхо молчал. Внутри всё сжалось, но он не показывал. — Ты тоже офигел, — сказал Мартин. — Вы все офигели. Джеймс, ты, даже Джухун ходит как в воду опущенный. Я один, блядь, остался нормальным. — Ты не нормальный, Мартин. Ты просто не замечаешь, что вокруг происходит. — А что происходит? Кто-то решил, что меня можно подставить? Что я поверю в эту херню? Мартин достал телефон, открыл сообщение, которое получил утром. Сунул экраном в лицо Конхо. — Посмотри. Это от того же анонима. Тут написано, что Джеймс хотел слить ментам видео. Те видео, где я… ну, ты знаешь. Конхо посмотрел на экран. Скриншот переписки, где «Джеймс» обсуждал с кем-то, как передать полиции доказательства на Мартина. Дата, время, детали. Всё выглядело настоящим. — Это мог быть фейк, — сказал Конхо. — А предыдущие скриншоты были фейком? — Мартин убрал телефон. — Нет, Конхо. Джеймс — крыса. Всегда был крысой. А я, дурак, верил, что мы друзья. Он отвернулся, посмотрел в окно. На улице темнело, фонари зажигались один за другим. — Что ты сделаешь? — спросил Конхо. — То, что должен был сделать давно, — Мартин повернулся к нему. В его глазах горело что-то опасное. Не злость — холодная, расчётливая ярость. — Не лезь, Конхо. Это не твоё дело. Он ушёл быстрым шагом. Конхо остался в коридоре. Он знал, что сейчас произойдёт. И не мог ничего изменить.

***

Мартин знал, что Джеймс всегда задерживается в школе по вторникам — дополнительные занятия по математике, потом подготовка к олимпиаде. Он ждал его у входа в спортзал. Джеймс появился через десять минут. Увидел Мартина, остановился. — Нам нужно поговорить, — сказал Мартин. — О чём? — Ты знаешь. Джеймс смотрел на него. Спокойно, как всегда. Но внутри у него всё дрожало — он знал, что Мартин в ярости, и знал, что остановить его почти невозможно. — Если ты о переписке, я не писал этого, — сказал Джеймс. — Меня взломали. — Взломали? — Мартин усмехнулся. — Ты хочешь сказать, что кто-то подставил тебя? — Да. — И кто? — Я не знаю. Но я выясню. Мартин шагнул к нему. Джеймс не отступил, но его плечи напряглись. — Ты выяснишь, — повторил Мартин. — А я выяснил уже. Ты хотел слить ментам видео. Ты хотел подставить меня. — Это неправда. — Докажи. Джеймс молчал. Как он мог доказать, что не писал этих сообщений? Невозможно. — Ты думал, что я буду сидеть и смотреть, как ты меня разрушаешь? — голос Мартина становился громче. — Ты думал, что ты умнее всех? Что ты можешь играть с людьми, а они будут терпеть? — Я не играл с тобой. — Врёшь. Мартин ударил. Неожиданно, без замаха — просто резко, коротко. Кулак врезался в скулу Джеймса, и мир взорвался болью. Джеймс пошатнулся, ударился спиной о стену. Вкус крови во рту. Мартин был в ярости, в голове всплывали слова отца. Вечные сравнения с тем, кто даже в лицо не может осмелиться сказать. С Юфанем, этим ублюдком. — Мартин, остановись, — сказал он. Голос дрожал, но он старался говорить ровно. — Остановиться? — Мартин схватил его за грудки, прижал к стене. — Ты хотел меня посадить, мразь? Ты хотел, чтобы моя жизнь кончилась? — Я не… — Завались. Второй удар пришёлся в нос. Джеймс услышал хруст — противный, мокрый звук, который он никогда не забудет. Кровь хлынула из носа, заливая лицо, рубашку, пол. Он попытался вывернуться, но Мартин был слишком сильным. Третий удар — в живот. Джеймс согнулся пополам, воздух вышибло из лёгких. Четвёртый — в челюсть. Пятый — снова в нос. Мир начал расплываться. — Ты думал, что ты главный? — Мартин говорил, но слова доносились будто из-под воды. — Ты никто, Джеймс. Ты просто умный мальчик из хорошей семьи. Без меня ты никто. Он схватил Джеймса за руку, вывернул её. Раздался ещё один хруст — на этот раз громче, глубже. Джеймс закричал. Не от боли — от понимания, что рука сломана. Мартин отступил на шаг. Тяжело дышал, смотрел на свои кулаки — они были в крови. — Это тебе за всё, — выдохнул он. — За то, что ты использовал меня. За всё. Он развернулся и ушёл. Оставил Джеймса на полу спортзала, в луже крови, с разбитым лицом и сломанной рукой. Джеймс лежал, смотрел в потолок. Потолок был серым, с трещинами и следами от мячей. Он не мог пошевелиться. Не мог позвать на помощь. Только слышал, как кровь капает на пол.

***

Домой Джеймс не пошёл. Его нашёл учитель физкультуры, когда закрывал спортзал. Вызвал скорую, позвонил родителям. Джеймс не помнил, как его грузили в машину, как мать кричала на отца, как отец кого-то набирал по телефону. Он очнулся в больнице. Нос загипсован, рука в гипсе, лицо опухшее, под глазами — фиолетовые круги. Мать сидела рядом, держала его за здоровую руку и плакала. — Кто это сделал? — спросила она. Джеймс смотрел в потолок. Он мог бы сказать. Мог бы назвать Мартина. И тогда бы у Мартина начались проблемы. Серьёзные проблемы. Его бы исключили, может быть, даже посадили. — Не помню, — прошептал Джеймс. Мать не поверила. Но не стала спрашивать.

***

Новости разлетелись по школе за час. Мартин избил Джеймса. Сломал нос и руку. Джеймс в больнице. Все шептались. Кто-то говорил, что Мартин псих. Кто-то — что Джеймс сам виноват. Кто-то — что это начало конца. Никто не ожидал, что это произойдет именно между этими двумя. Никто. Сонхён узнал от Конхо. Они стояли на крыльце школы после уроков. Дул холодный ветер, но дождя не было. — Ты слышал? — спросил Конхо. — Что именно? — Мартин избил Джеймса. В спортзале. После уроков. Сонхён смотрел на него. Внутри что-то шевельнулось — не радость. Не злорадство. Облегчение? Он не знал. — Серьёзно? — переспросил он. — Да. Джеймс в больнице. Рука сломана, нос. — А Мартин? — Дома. Ждёт. — Чего? — Не знаю. Родители Джеймса, наверное, будут разбираться. Сонхён отвернулся, посмотрел на дорогу. Машины ехали, люди шли. Мир не остановился. — Ты рад? — спросил Конхо. — Не знаю, — задумчиво ответил Сонхён. — Наверное, нет. Это не делает меня счастливее. — А что делает? Сонхён посмотрел на него. В глазах Конхо было что-то, чего он раньше не видел. Искренность, может быть. — Пока ничего, — произнес Сонхён. — Может, потом. Они пошли вместе. Не разговаривали. Но молчание не было тяжёлым.

***

Родители Джеймса не стали молчать. Отец Джеймса — известный адвокат в Тэджу, мать — главная управляющая в крупной компании. У них были деньги, связи, влияние. Они подали заявление в полицию. Наняли частных детективов. Начали собирать доказательства. Мартин думал, что всё обойдётся. Что отец отмажет, как всегда. Но на этот раз всё было иначе. — Ты идиот, — сказал ему отец, когда вернулся домой после разговора с адвокатами. — Ты избил сына Чжао. Ты понимаешь, кто это? — А кто? — Мартин сидел на диване, сжимая кулаки. — Обычный умник. — Его отец — адвокат, который выиграл дело против мэрии. Его мать — директор, которая год назад отсудила у компании три миллиарда. У них есть всё, чтобы уничтожить тебя. И меня заодно. Мартин впервые испугался. Не того, что его посадят — он не верил в тюрьму. А того, что отец смотрит на него не с раздражением, а с отвращением. — Что теперь будет? — осипшим голосом спросил он. — Тебя отстранят от занятий. На год. Это пока. Дальше — посмотрим. Мартин хотел возразить, но отец вышел из комнаты, хлопнув дверью. Остался один. Сидел, смотрел на свои руки. На костяшках ещё были следы крови. Он вспомнил лицо Джеймса. Не злое, не испуганное. Пустое. Как будто он ожидал этого. Как будто знал, что рано или поздно Мартин сорвётся. «Может, я и правда псих», — задумался Мартин. Но он не был в этом уверен.

***

На следующий день в школе объявили об отстранении Мартина. Директор собрал старшие классы в актовом зале. Говорил о недопустимости насилия, о том, что школа проведёт внутреннее расследование, о том, что Мартин Пак отстранён до особого распоряжения. Ученики слушали молча. Кто-то злорадствовал, кто-то боялся, кто-то — как Сонхён — просто смотрел в окно и ждал, когда это закончится. После собрания к Сонхёну подошёл Конхо. — Ну что, — сказал он, — главная угроза отпала. — Отпала, — согласился Сонхён. — Но остались другие. — Кто, например? — Джухун. Ты. Сама школа. Конхо промолчал. Он знал, что Сонхён прав. — Я не угроза, — возразил он. — Посмотрим. Они вышли из актового зала вместе. В коридоре было пусто — все разошлись по классам. — Сонхён, — Конхо остановился. — Что? — Я хочу… Я хочу, чтобы ты знал. Я больше никогда не оставлю тебя в беде. Сонхён посмотрел на него. Долго. Потом кивнул. — Ладно, — сказал он. — Посмотрим.

***

Дни шли. Мартина не было в школе. Кто-то говорил, что его отправили к бабушке в другой город. Кто-то — что он сидит дома под домашним арестом. Кто-то — что родители Джеймса готовят иск. Сонхён не следил за новостями. Он учился. Помогал бабушке. Иногда встречался с Даин на площадке. А ещё — всё чаще оказывался рядом с Конхо. Это происходило не специально. Они просто… сталкивались. В коридоре, в столовой, у выхода из школы. Конхо перестал курить — совсем. Сонхён заметил, что вейп исчез из его рук. Вместо этого Конхо носил с собой маленький блокнот — записывал что-то, но никогда не показывал. — Ты чего пишешь? — спросил как-то Сонхён. — Мысли, — ответил Конхо. — Думаю много. Надо записывать. — О чём думаешь? — О разном. О тебе, например. Сонхён усмехнулся. — Обо мне? И что ты думаешь? — Что ты странный. — Это ты говоришь как Джеймс. — Джеймс? — Конхо нахмурился. — При чём тут Джеймс? — Ни при чём. Просто ты похож на него. Конхо замолчал. Ему не нравилось, что его сравнивают с Джеймсом. Он хотел быть другим. Но пока не знал, каким именно. Прошла неделя. Джеймс вернулся в школу. С гипсом на руке, с распухшим лицом, но с тем же спокойным, идеальным выражением. Никто не знал, что у него внутри. Он не смотрел на Мартина — Мартина не было. Не смотрел на Сонхёна — тот сидел на последней парте и не поднимал головы. Не смотрел на Джухуна — тот старался держаться подальше.

***

Наступил декабрь. Конхо и Сонхён сидели на лавочке у дома Сонхёна. Даин не было — тётя увезла её к врачу. Площадка была пустой. — Слушай, — заговорил Конхо. — Я хотел тебя спросить. — Спрашивай. — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы… простить меня? Сонхён повернулся к нему. — Простить за что? — За всё. За то, что стоял рядом. За то, что смотрел. За то, что не помог. Сонхён молчал. Ветер дул в лицо, холодный, декабрьский. — Не знаю, — сказал он наконец. — Я не думал об этом. Я вообще стараюсь не думать о прошлом. — А надо? — Наверное, нет. Но иногда оно само приходит. Конхо смотрел на него. В его глазах было что-то, чего Сонхён раньше не видел. Что-то тёплое. — Я хочу, чтобы ты знал, — сказал Конхо. — Ты хороший парень. Я не знаю, как это назвать. Но мне очень жаль о том, что я сделал и не сделал. Ты можешь считать меня глупцом, но я все равно буду считать тебя моим другом. Сонхён замер. Внутри всё сжалось — не от страха, от неожиданности. — Конхо… — Ничего не говори, — перебил Конхо. — Он встал, сунул руки в карманы. — Я пойду. Завтра увидимся. Он ушёл быстрым шагом. Сонхён остался сидеть на лавочке. Смотрел ему вслед и чувствовал, как сердце бьётся чаще.