Feel about you anymore

Фиолетовый неон пульсировал в такт музыке, которая давно перестала быть музыкой — просто вибрация, проникающая сквозь кожу, в кости, в самый центр черепа, заставляя зубы мелко стучать друг о друга. Джухун лежал на кровати в своей комнате, но комната давно перестала быть его. Она плыла. Стены дышали — медленно, с присвистом, как лёгкие астматика; потолок то опускался, то поднимался, будто гигантский поршень, готовый расплющить его в лепёшку. Розовые и синие полосы стелились по обоям, по рукам, по лицу, оставляя светящиеся следы, которые не исчезали, даже когда он закрывал глаза. Под веками всё равно горело — фиолетово, зелено, мерзко. Он не помнил, как вернулся из клуба. Помнил только вспышку — чей-то голос, шёпот прямо в ухо, влажное дыхание, маленький пакетик, скользнувший в ладонь липкой змейкой. «Расслабься, чувак. Это просто трава. Все нюхают». Он сделал это. Потом ещё. Потом перестал считать, потому что пальцы онемели и не слушались. Теперь он лежал, и мир вращался. Медленно, с тошнотворной грацией карусели, у которой сломалась ось. Телефон пиликнул где-то под подушкой — коротко, требовательно, как укол булавкой. Джухун не стал проверять. Не мог. Пальцы стали чужими, тяжёлыми, будто к каждой фаланге привязали гири, а суставы залили свинцом. Он просто смотрел в потолок, где цвета смешивались в водоворот, и ждал, когда это закончится. Но вместо этого начались воспоминания. Они приходили не по порядку, не логично — кусками, осколками, в которых он не сразу узнавал себя. Вот он в коридоре школы, смеётся — горло дергается, но звука нет, — показывает что-то на телефоне Мартину. Вот он стоит у окна, Джухун смотрит на Сонхёна, который вытирает гуашь со стула — неторопливо, с какой-то болезненной тщательностью. А вот — спортзал. Спортзал. Джухун увидел его не сразу. Сначала — руки. Чьи-то руки, которые толкают. Широкие ладони, въедающиеся в чужое плечо. Потом — ноги. Ноги Мартина, широкие, сильные, делающие шаг вперёд — уверенно, с хрустом натоптанных кроссовок по линолеуму. А потом — девушка. Она стояла у выхода из спортзала, в руках — стопка бумаг, перетянутая резинкой. Наверное, что-то для учителя физкультуры. Джухун не помнил её лица — только тёмные волосы, собранные в неаккуратный хвост, из которого выбились тонкие пряди, и взгляд. Холодный, спокойный, не испуганный. Даже когда Мартин подошёл к ней вплотную — так близко, что она должна была чувствовать запах его пота и табака, — даже когда сказал что-то — Джухун не помнил что, музыка в голове заглушала слова, оставляя только низкий, вибрирующий гул, — она не испугалась. — Не курите здесь, — сказала она. Голос ровный, без дрожи, без высоких нот. Так говорят люди, которые уже всё решили. Мартин засмеялся. Коротко, как выдох — горлом, не животом. И толкнул её. Не сильно — так, чтобы отлетела. Девушка пошатнулась, ударилась спиной о баскетбольную стойку — глухой удар, от которого металлическая конструкция жалобно звякнула, — потом рукой о пол, скользнула ладонью по грязному линолеуму. Джухун услышал, как она вскрикнула — не громко, скорее удивлённо, горлом, будто подавилась воздухом. Бумаги разлетелись, и одна упала прямо в лужу — там, где кто-то пролил воду. Она поднялась на колени, прижимая руку к груди. На запястье, чуть выше ладони, уже наливалась кровь — порез об острый край скамьи, тонкая красная нитка, которая толстела на глазах. Девушка посмотрела на свою руку — медленно, с каким-то отстранённым любопытством, — потом на Мартина. В её глазах не было слёз. Только холод. Тот самый холод, который Джухун видел потом у Джеймса, но этот был другим — не пустым, а полным. Полным чего-то, что не помещалось в её худое тело. Мартин даже не услышал её вскрика. Он уже развернулся, что-то рассказывая Джухуну — про новую игру, про какую-то девчонку из параллели, неважно. А Конхо стоял у стены, курил вейп, выпускал клубничный дым в потолок — сладкий, приторный, оседающий на губах липкой плёнкой, — и смотрел на неё. Просто смотрел. Не помог. Не подошёл. Не спросил, не разбита ли рука. Только сделал ещё одну затяжку, и светодиод на вейпе мигнул зелёным. Девушка поднялась, собрала бумаги — быстро, хватаясь пальцами за мокрые листы, не обращая внимания на кровь, которая капала на белые листы, оставляя на них маленькие, идеально круглые пятна. Джухун заметил, что она не смотрела на них. Ни на кого. Только на свою руку — на кровь, которая растекалась по запястью, на глубокий порез, края которого уже начали синеть. Потом она ушла. Не побежала, не пошла быстро — просто вышла, держа стопку дрожащими руками, и дверь за ней закрылась с тихим, почти вежливым щелчком. И больше он её не видел. Воспоминание растаяло, как дым от дешёвой сигареты. Фиолетовый неон снова заполнил комнату, розовые полосы поползли по стенам, как живые. Джухун лежал на кровати, сжимая край одеяла так сильно, что побелели костяшки, и не знал, плакать ему или смеяться. Горло сжималось то от одного, то от другого, и выходило что-то среднее — хриплый, надломленный звук, похожий на всхлип. В ушах всё ещё звучал её голос: «Ты пожалеешь». Не громко, не зло. Спокойно. Как приговор. Он закрыл глаза. И провалился в темноту — тяжёлую, вязкую, как смола.

***

Три дня спустя в школе объявили профилактические уроки. С утра по громкой связи директор сообщил — голосом сухим, казённым, с лёгкой хрипотцой, — что во всех классах пройдут беседы о вреде табака, наркотических веществ и алкоголя. Ученики перешёптывались, кто-то зевал, прикрывая рот ладонью, кто-то листал телефон под партой, пряча экран в рукаве. Учительница биологии, женщина лет сорока с усталым лицом, под глазами которой залегли тёмные круги, раздала распечатки — листы пахли дешёвым тонером и пылью, — и начала монотонно читать: — Курение вызывает рак лёгких. Алкоголь разрушает печень. Наркотики убивают личность. Класс слушал в пол-уха. Сонхён сидел на последней парте, смотрел в окно, где серое небо давило на крыши домов, и ветер гонял по асфальту сухие листья. Конхо — рядом, крутил в пальцах ручку, которую больше не подносил к губам; пластик был тёплым от его пальцев, но он вертел её снова и снова, не глядя. — Почему это вдруг? — тихо спросил Сонхён, не поворачивая головы. Голос прозвучал глухо, как из-под воды. Конхо пожал плечами. Одно, потом второе — медленно, будто раздумывая, стоит ли говорить. — Говорят, у Джухуна нашли наркотики. Прямо в комнате. Под матрасом, — добавил он тише, почти в губы. Сонхён повернулся к нему. Резко, так что шея хрустнула. Глаза сузились. — Что? — Тише. — Конхо оглянулся, убедился, что никто не слушает — впереди девочка с красными заколками копалась в телефоне, сбоку парень рисовал в тетради динозавра. — Вчера вечером. Полиция пришла с обыском к Мартину — говорят, кто-то настучал, — а потом и к Джухуну заодно. Нашли пакетик с травой. Прямо в ящике тумбочки. Он теперь не в школе. — Исключили? — Сонхён сжал ручку так, что пластик жалобно скрипнул. — Пока неофициально. Но родители уже собирают вещи. Отец орал так, что соседи полицию вызвали. Говорят, отправят в другую школу. В другой город. Сонхён смотрел на пустое место Джухуна за три парты от них. Там никого не было. Тетради и учебники исчезли — только старая жвачка прилипла к столешнице, засохшая, серая, с отпечатком зуба. — Он сам? — Сонхён говорил медленно, подбирая слова, как камни. — Нюхал? Конхо помолчал. Провёл пальцем по краю парты — шершавый пластик, царапина от ключей, невидимая пыль, которая собиралась на подушечке тёмной полоской. Сдул её. Собрал снова. — Говорят, Мартин угощал. Давно уже. А Джухун просто не умел отказывать. Никогда не умел. — А ты? — Сонхён смотрел на него в упор. Взгляд тяжёлый, пронзительный, как игла. — Ты пробовал? — Нет. — ответил Конхо быстро, без колебаний, даже слишком быстро — так говорят, когда боятся, что пауза выдаст ложь. — Я вообще перестал курить. Даже вейп выбросил. В мусорку, вчера вечером. Слышал, как он звякнул о дно. — Почему? Конхо не ответил. Только посмотрел на Сонхёна — долго, тепло, с какой-то странной грустью, от которой у Сонхёна перехватило дыхание и по позвоночнику пробежал холодок. Глаза Конхо блестели — не от слёз, от света, который падал из окна, но казалось, что в них что-то дрожит. — Не хочу быть как они, — наконец сказал Конхо. Голос сел, стал ниже, почти шёпотом. — Не хочу, чтобы ты на меня смотрел и видел… того, кем я был. Потому что я не хочу, чтобы ты отворачивался. Сонхён отвернулся к окну. На подоконнике лежал засохший лист, принесённый ветром — серый, с прожилками, похожими на морщины старика. Он взял его, повертел в пальцах; лист хрустнул и рассыпался, оставив на коже тонкую коричневую пыль. — Я уже не смотрю, — пробормотал он, не глядя на Конхо. — Не так, как раньше. Конхо не стал спрашивать, как именно. Боялся спугнуть. Только кивнул — один раз, коротко, и уставился в парту, на свои руки, которые лежали перед ним неподвижно, как две пойманные птицы.

***

Джухуна исключили к концу недели. Формально — за пропуски и неуспеваемость. Неформально — все знали правду. Слухи расползались быстро, как масляное пятно по воде: кто-то сказал, что его отец дал взятку — три тысячи, в конверте, лично завучу, — чтобы не заводили уголовное дело. Кто-то — что сам Джухун сдал Мартина, чтобы смягчить наказание, и что они теперь ненавидят друг друга лютой, молчаливой ненавистью. Но факт оставался фактом: его парта опустела, и в коридорах больше не слышался его мерзкий смех — тот самый, высокий, визгливый, который разлетался по этажу, как дробь. Конхо узнал об этом от Юджин, которая принесла новости из параллельного класса. Она зашла к нему в комнату вечером, не постучавшись — дверь скрипнула, — села на край кровати, долго молчала. Скрипнули пружины под её весом. На стене часы тикали громко, как метроном. — Ты в порядке? — спросила она наконец. Голос мягкий, осторожный, как рука, которую протягивают испуганному зверю. — А что со мной будет? — Конхо смотрел в потолок. На нём трещина, похожая на молнию, и пыльное пятно, которое он разглядывал уже сотню раз. — Не знаю. Просто… я думала, ты обрадуешься. — Юджин поправила край одеяла — нервное движение, пальцы дрожали. — Чему? — Что их больше нет. Мартина, Джухуна, Джеймса. Все разбежались. Ты остался. — Она сказала это так, будто это было чудом. Конхо сел, обхватил колени руками — локти упёрлись в колени, пальцы сцепились в замок, костяшки побелели. В комнате пахло старым деревом и чем-то сладким — может быть, духами Юджин, которые она носила на запястье. — Я не радуюсь. Мне… странно. Как будто я проснулся, а вокруг пусто. — Он посмотрел на свои руки. — Как будто я всю жизнь играл в театре, а теперь сцена пустая, зрители ушли, и я не знаю, куда идти. — У тебя есть я, — она положила руку ему на плечо. Ладонь тёплая, чуть влажная. — И Сонхён. Конхо посмотрел на сестру. В её глазах не было того холода, что раньше. Только усталость — очень заметная и ещё что-то, похожее на жалость. Или на любовь. — Спасибо, — сказал он. — За то, что не бросила. — Ты мой брат, — Юджин пожала плечами. Пожатие вышло усталым, почти безжизненным. — Куда я денусь. Она ушла, оставив дверь приоткрытой — полоска жёлтого света из коридора легла на пол, как лезвие. Конхо слышал, как мать зовёт его ужинать — голос глухой, из кухни, где гремит посуда и пахнет жареным луком, — но не пошёл. Сидел, смотрел в телефон. Экран горел холодным белым светом, отражаясь в зрачках. На экране — сообщение от анонимного аккаунта. Аватарка — чёрный квадрат, имя — набор цифр, незнакомых. Новое. Пришло три минуты назад, но он не слышал вибрации. Он открыл. Пальцы скользнули по стеклу — влажные, дрожащие. «Ты пытаешься меня найти? Не надо. Я спас твою жизнь, Ан Конхо. Ты всё равно не знаешь меня в лицо. Не ищи. Просто живи дальше, не напоминай мне о себе. Никогда». Конхо перечитал три раза. Каждое слово врезалось в сознание, как гвоздь. Пальцы дрожали сильнее — он положил телефон на колени, вытер ладони о джинсы. Сердце колотилось где-то в горле, тяжело и гулко, отдаваясь в висках. Он хотел ответить — напечатал «Кто ты», стёр, напечатал «Зачем», снова стёр, — спросить, кто он, зачем, почему «спас жизнь». Но вместо этого просто выключил экран и отложил телефон. Стекло звякнуло о деревянную тумбочку. «Ты всё равно не знаешь меня в лицо». Он перебирал в голове лица, которые видел в школе за последние месяцы. Го Минхёк, оперный певец, любимчик руководителя, Шим Сухён, самый молчаливый в параллели двенадцатого класса. Одноклассницы — Хёнджу с косичками, Минджон в очках, та девчонка из параллели, которая всегда сидела у окна и читала книгу в мягкой обложке. Девчонки из параллели, которых он никогда не замечал. Учителя — усталые, с мелом на пиджаках. Уборщицы — молчаливые тени в коридорах. Никто не подходил. «Я спас твою жизнь». От кого? От Мартина? От себя? От того, кем ты становишься, когда каждый день смотришь, как другие падают, и не протягиваешь руку? Конхо закрыл глаза. За веками всё ещё горело — не фиолетовым, нет, а просто темнотой, в которой плавали красные круги. Почему-то сейчас, в тишине своей комнаты, где часы тикали слишком громко, а за стеной мать мыла посуду, он чувствовал, что этот человек где-то рядом. Дышит тем же воздухом. Ходит по тем же коридорам. И что он должен ему что-то. Что-то очень важное — не деньги, не вещи, а что-то, что нельзя купить. «Не ищи». Он не стал искать. Но запомнил. Каждое слово. Каждый слог.

***

Сонхён и Конхо становились друзьями. Не сразу — исподволь, как срастаются кости после перелома: сначала хруст, потом боль, потом тупая, ноющая тяжесть, и только потом — ровное, крепкое тепло. Сначала просто сидели рядом на уроках, обменивались короткими фразами — «дай ручку», «какое число?», «не спи». Конхо замечал, как Сонхён трёт переносицу, когда устаёт, и как покусывает нижнюю губу, когда решает задачу. Потом стали вместе ходить в столовую — Сонхён брал обычно только сок, у него часто не было аппетита по утрам. А Конхо пододвигал к нему свои кимчи, делая вид, что не доел, что ему всё равно, что он просто не хочет выбрасывать. Потом начали задерживаться после школы — болтали о всякой ерунде, о фильмах, о музыке, о том, кем хотят стать, когда вырастут. Сонхён говорил тихо, почти шёпотом, и смотрел в пол, а Конхо ловил каждое слово. Конхо менялся. Сонхён замечал это в мелочах. Как он перестал перебивать, когда кто-то говорит — теперь ждал, терпеливо, даже если очень хотелось вставить слово. Как начал задвигать стул за собой, выходя из класса — бесшумно, чтобы не звякнуть. Как однажды, когда они сидели на лавочке у дома, Конхо вдруг достал из кармана мятные конфеты — зелёные, в прозрачной обёртке, — и протянул одну Сонхёну. Ладонь была тёплой, и на секунду их пальцы соприкоснулись — Сонхён отдёрнул руку, будто обжёгся, но Конхо не заметил. Или сделал вид. — Ты их раньше не носил, — заметил Сонхён как-то настороженно, вертя конфету в пальцах. — Ты любишь мятные, — беспечно ответил Конхо. Голос звучал ровно, но в горле что-то дрогнуло. — Я заметил. Ещё две недели назад. Сонхён взял конфету, развернул — обёртка хрустнула, — положил в рот. Мята обожгла язык, холодная, резкая, как удар хлыста, но он не поморщился. Только сглотнул. — Ты странный, — сказал он. — Это ты говорил уже. — Конхо улыбнулся краешком губ. — Повторю. Конхо улыбнулся снова — на этот раз шире, мягче, почти детской улыбкой, которая делала его лицо неузнаваемым. Не той кривой усмешкой, которой он пугал одноклассников раньше, а чем-то настоящим, хрупким, как льдинка на ладони. — Знаешь, — начал он, глядя куда-то вдаль, где за домами горел оранжевый закат, — я раньше не думал о том, что делаю. Просто делал. А теперь… теперь я думаю. О каждом слове. О каждом шаге. Боюсь сделать больно. — Он замолчал, сглотнул. — Боюсь даже дышать слишком громко, чтобы кого-то не задеть. — Кому? — Сонхён смотрел на него не мигая. — Наверно, всем. Тебе. Даин. Юджин. Даже той женщине в магазине, которая каждый день смотрит на меня усталыми глазами. — Конхо провёл рукой по волосам — жест нервный, почти отчаянный. — Почему-то я чувствую себя… хрупким. И я боюсь, что если сделаю что-то не так, то рассыплюсь. Сонхён смотрел на него. В вечернем свете лицо Конхо казалось другим — не острым, не напряжённым. Спокойным. Почти красивым. Тени от ресниц падали на скулы, и в глазах отражались фонари, которые только начинали зажигаться. — Ты уже не сделаешь, — заверил его Сонхён. Голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Ты уже не тот. — Откуда ты знаешь? — Конхо повернул голову, посмотрел прямо в глаза. Взгляд глубокий, тёмный. — Вижу. — Сонхён не отвёл глаз. — Я видел, каким ты был. И вижу, каким стал. Это две разные вселенные. Они замолчали. Снег падал — не хлопьями, а мелкими, колючими иголками, — кружился, ложился на плечи, на волосы, на ресницы. Конхо не стряхивал. Сонхён тоже. Снег таял на щеках, оставляя холодные мокрые дорожки. — Я хочу тебе доверять, — тихо произнёс Сонхён. Голос дрожал — чуть-чуть, на грани слышимости. — По-настоящему. Не так, как другим. Не наполовину. — А я хочу, чтобы ты доверял, — сказал Конхо, и в его голосе вдруг проступила такая искренность, такая незащищённость, что Сонхёну захотелось закрыть глаза. — Тогда давай просто… будем. Не торопиться. — Сонхён выдохнул — пар облачком повис в воздухе и растаял. Конхо кивнул. Просто кивнул, не добавив ни слова. Потому что иногда слова не нужны — они только ломают то, что и так хрупко.

***

В пятницу Ёнхи приехала к школе, чтобы помочь Сонхёну увезти его старые вещи, которые нужно было заменить. Машина стояла у ворот — старенький, облепленный зимней грязью, из выхлопной трубы валил белый пар. Она ждала в коридоре, пока Сонхён собирал вещи из шкафчика. Пахло дезинфекцией, старой краской и ещё чем-то сладковатым — может быть, духами, которые кто-то распылил в туалете. Конхо стоял рядом, держал его рюкзак — лямка сползала с плеча, он поправлял её каждые несколько секунд. — Спасибо, что помог, — сказала Ёнхи, мать Сонхёна. Она выглядела уставшей — под глазами залегли тёмные круги, кожа была бледной, будто она не спала несколько ночей, а волосы, обычно аккуратно уложенные, торчали в разные стороны. — Не за что, — Конхо опустил взгляд. Он смотрел на свои кроссовки — старые, потёртые, со шнурком, который он завязал дважды, чтобы не развязывался. — Ты хороший друг. — Ёнхи сказала это так, будто проверяла его на прочность. — Я стараюсь. — Конхо поклонился — низко, почтительно, так, что хрустнула шея, — и отошёл к воротам, где снег уже намел небольшие сугробы. Ёнхи посмотрела на него долго — так смотрят на что-то, чего не понимают, но чувствуют, — потом перевела взгляд на сына. Сонхён возился с замком, который никак не открывался — пальцы скользили, металл не поддавался, и он дёргал его снова и снова, всё сильнее, пока не содрал кожу на большом пальце. — Сонхён-и, — позвала она. — Сейчас, мама. — Голос глухой, нетерпеливый. — Сонхён-и, я хотела спросить… почему ты никогда не рассказывал? Он замер. Рука застыла на замке — костяшки побелели, пальцы замерли в полусогнутом положении. В коридоре стало тихо — так тихо, что было слышно, как за стеной капает вода из неисправного крана. — О чём? — Он не обернулся. — О школе. О том, что тебя… — голос Ёнхи дрогнул, сломался на середине слова, как ветка под тяжестью снега. — Что они делали с тобой. Сонхён повернулся. Медленно, как во сне. В глазах матери стояли слёзы — крупные, тяжёлые, готовые сорваться в любую секунду. Она не плакала, нет — просто стояла, сжимая край пальто так сильно, что побелели костяшки, и слёзы текли сами, без звука, оставляя на щеках мокрые дорожки. — Я не хотел, чтобы ты волновалась, — сказал Сонхён. Голос прозвучал чужим — сухим, механическим, будто он говорил не своими губами. — Не хотел, чтобы я волновалась? — голос Ёнхи сорвался на шёпот, хриплый, надломленный, как старая пластинка. — Сынок, я твоя мать. Я должна была знать. Должна была защитить тебя. А я… — Она сглотнула, провела рукой по лицу, размазывая слёзы. — Я даже не замечала. Я думала, ты просто устал. Думала, это переходный возраст, что ты просто отдаляешься. А ты… ты каждый день ходил в ад. Один. — Мама… — Не перебивай. — Она подошла к нему, взяла за руки. Её ладони были холодными — холоднее, чем следовало быть в помещении, — пальцы дрожали мелкой, нервной дрожью. — Я виновата. Я уехала, оставила тебя с бабушкой, думала, что деньги решают всё. А ты нуждался во мне. В моём плече. В моих объятиях. — Она сжала его пальцы — не больно, но крепко, будто боялась, что он исчезнет, растворится в воздухе. Сонхён почувствовал, как внутри что-то ломается. Та стена, которую он строил годами — кирпичик за кирпичиком, слой за слоем, — треснула, рассыпалась, оставив его беззащитным, голым, дрожащим. В груди стало пусто и холодно, как в неотапливаемом подвале. — Мама, — прошептал он, и голос сел, превратился в хрип. — Я не мог. Я не мог тебе сказать. Я боялся, что ты… что ты посмотришь на меня по-другому. Что ты подумаешь, будто я слабый. Что я сам виноват. — О боже, Сонхён-а.. — Ёнхи обняла его, прижала к себе так сильно, как будто хотела вобрать в себя всю его боль, все те дни, которые он провёл в страхе и тишине. Её плечо пахло дешёвым стиральным порошком и чем-то домашним — может быть, грибной пиццей, которую она готовила прошлым вечером. — Ты самый сильный человек, которого я знаю. Ты выдержал то, что не выдержал бы не каждый. Ты выжил. Ты остался собой. Сонхён уткнулся лицом в её плечо. Плечи дрожали — мелко, беззвучно, как у ребёнка, который боится, что его услышат. Он не плакал — не мог, слёзы застряли где-то в горле, давили, жгли, не выпуская ни звука. Но мать плакала за него — и её слёзы падали ему на макушку, горячие, редкие. — Я переведу тебя, — убедила она, гладя его по голове — медленно, успокаивающе, как в детстве, когда он болел и не мог уснуть. — В другую школу. В хорошую. В «Хансоль», в другом районе. Сестра обещала помочь с переездом. Никто там не будет знать, что с тобой случилось. Ты начнёшь новую жизнь. Сонхён не ответил. Только кивнул, всё ещё пряча лицо у неё на плече. Кивок вышел едва заметным — так, что Ёнхи могла и не почувствовать, но она почувствовала. Матери чувствуют такие вещи. Конхо стоял у ворот, сжимая рюкзак так сильно, что лямки впивались в плечи. Он не слышал, о чём они говорили, — только видел их силуэты через мутное стекло двери. Но что-то подсказывало ему, что сейчас происходит что-то важное. Что-то, что изменит всё. Он смотрел на них — на мать и сына, которые обнимались в пустом, плохо освещённом коридоре, — и чувствовал, как что-то жжёт изнутри. Не ревность. Не зависть. Что-то другое — тёплое, болезненное, похожее на надежду. Что однажды он тоже сможет так. Обнимать и не бояться. Говорить и не ждать удара. Ёнхи заметила его взгляд — тот самый, долгий, полный тоски, — и, не отпуская Сонхёна, помахала ему свободной рукой. — Ты приходи к нам, — прикрикнула она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — В любое время. Дверь всегда открыта. Конхо кивнул, но не сказал ни слова. Потому что боялся, что голос выдаст его — треснет, как старая струна, и он заплачет. А плакать при других он не умел. Никогда не умел.

***

Всю следующую неделю Сонхён готовился к переводу. Он собирал документы — паспорт, свидетельство о рождении, медицинскую карту, — складывал их в прозрачный файл, который пах канцелярским клеем. Писал заявления — ручка скользила по бумаге, оставляя ровные, чуть дрожащие строчки. Ходил к директору за подписями — тот ставил их молча, даже не глядя, штампом, который глухо ударял по столу. В новой школе — «Хансоль» — его уже ждали, освободили место в классе, где была физико-математическая специализация, и даже прислали список учебников, которые нужно купить. Мать хлопотала вокруг, проверяла список вещей, которые нужно купить: новую форму — тёмно-синий пиджак, серые брюки, белую рубашку, — учебники, рюкзак. — Старый рюкзак выброси, — велела она, глядя на потёртую ткань, на которой всё ещё виднелись следы от воды — разводы, похожие на карту неведомого материка. — Купим новый. — Не надо, — ответил Сонхён, застёгивая молнию. — Он ещё нормальный. Ёнхи не стала спорить. Только вздохнула — тяжело, с присвистом, — и вышла из комнаты, оставив дверь открытой. Сонхён тянул. Не потому, что боялся новой школы — бояться он перестал, страх выгорел, как топливо, оставив только пепел. А потому, что каждый раз, когда он думал о переводе, перед глазами вставало лицо Конхо. Его тёмные глаза, в которых не было прежней пустоты — только что-то новое, пугающее и притягательное одновременно. Его редкие улыбки. Его конфеты, которые он доставал из кармана именно в тот момент, когда Сонхён чувствовал себя хуже всего. Его рука, которая тянулась к Сонхёну, чтобы поправить воротник куртки — пальцы замирали в сантиметре от ткани, — и тут же отдёргивалась, будто он боялся обжечься. «Я не могу ему сказать», — думал Сонхён, лёжа ночью на кровати и глядя в потолок, где лунный свет рисовал причудливые тени. — «Он ведь расстроится. Или сделает вид, что ему всё равно. Я не знаю, что хуже». Дни шли. Он утаивал. Мать не спрашивала, когда он скажет другу — думала, он уже сказал. Конхо не подозревал — или делал вид, что не подозревает, но Сонхён замечал, как иногда его взгляд задерживался на нём чуть дольше обычного, как будто он ждал чего-то. Они встречались после школы, сидели на лавочке у дома Сонхёна — деревянной, покрашенной зелёной краской, которая облезла и шелушилась, — смотрели на заснеженную площадку, где дети лепили снеговика с кривым носом из морковки. Даин иногда выходила — в пуховике на два размера больше, с красными от мороза щеками, — рисовала в планшете, рассказывала про свои мультики, про то, как один герой спас другого, а тот даже не сказал спасибо. Конхо слушал её внимательно, кивал, задавал вопросы — как будто ему действительно было интересно, и Даин смотрела на него с обожанием, которое бывает только у младших сестёр. — Ты хороший с детьми, — заметил как-то Сонхён, наблюдая, как Конхо помогает Даин надеть варежку. — Я просто не притворяюсь, — ответил Конхо, завязывая шнурок на её ботинке. — Они чувствуют фальшь. Как собаки. Если ты врёшь, они знают. — А взрослые? — Взрослые привыкли. Им всё равно, врёшь ты или нет, им важно, что ты делаешь. Так мне мама говорила. — Конхо выпрямился, потянулся — хрустнула спина. — Но она тоже врала. Иногда. Сонхён смотрел на него и думал: «Как я могу уехать? Как я могу оставить его здесь одного?» Но ответа не находил. Только холод в груди и снег за окном.

***

В субботу Конхо пришёл в гости. Ёнхи открыла дверь, улыбнулась — устало, но тепло, — пропустила его в прихожую, где пахло нафталином и старой обувью. — Сонхён в комнате, — осведомила она. — Делает уроки. Я как раз собралась на рынок — нужно купить овощи на суп, — так что вы тут без меня. Чай в чайнике, печенье в шкафу. — Хорошо, — Конхо разулся, поставил кроссовки у порога — аккуратно, рядом с ботинками Сонхёна. Он прошёл в комнату, но Сонхёна там не было. Только учебники разложены на столе — физика, математика, английский, — тетради в клетку, пенал с дыркой на молнии. Конхо сел на край кровати — пружины жалобно скрипнули, — ждал. Из коридора доносился голос Ёнхи — она разговаривала с кем-то по телефону, стоя у вешалки и надевая пальто. — Да, да, я уже всё оформила. — Голос у неё был деловой, собранный, но в нём проскальзывали нотки усталости. — В понедельник он идёт в новую школу. Документы готовы, форма заказана. Да, в Хансоль. Спасибо, что помогли с переводом. Без вас бы не справилась. Конхо замер. Каждое слово врезалось в сознание. В новой школе. В понедельник. Документы готовы. Он не дышал несколько секунд. Грудную клетку сдавило, как тисками. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле — часто, хаотично, как испуганная птица. Слова врезались в сознание, оставляя вмятины. Сонхён переводится. А ему ничего не сказал. В комнату зашёл Сонхён — с двумя кружками чая, пар поднимался над ними белыми клубами. Он не заметил лица Конхо, не понял, что что-то не так — улыбался, расслабленный, домашний, в старом свитере с катышками. — Я думал, ты опоздаешь, — сказал он, протягивая одну кружку Конхо. Чай был зелёный, мятный — Сонхён запомнил. Конхо не взял. Рука повисла в воздухе, не донеся кружку. — Ты переводишься? Сонхён замер. Кружка в его руке дрогнула, чай плеснулся на пальцы — горячий, обжигающий, но он не почувствовал. Только смотрел на Конхо, на его побелевшее лицо, на сжатые челюсти, на глаза, которые стали вдруг совсем тёмными. — Откуда ты… — Твоя мать сказала. По телефону. — Голос Конхо был ровным — слишком ровным, как лезвие ножа, — но Сонхён слышал в нём что-то другое: как лёд, который вот-вот треснет, как стекло под давлением. — Школа Хансоль. В понедельник. Сонхён поставил кружки на стол — дерево звякнуло о дерево, — вытер руки о джинсы. Джинсы были старые, выцветшие, с дыркой на колене. Он не смотрел на Конхо. — Я хотел тебе сказать… — Когда? — Конхо резко встал — кровать скрипнула, пружины взвыли. — Когда ты хотел мне сказать? Когда уже перевезут вещи? Когда уедешь? Или никогда? — Конхо… — Не надо. — Конхо сделал шаг назад, упёрся спиной в стену. Штукатурка была холодной, шершавой, впивалась в лопатки. — Я думал, мы друзья. Я думал, ты доверяешь мне. А ты просто… собираешься уйти. И молчишь. Две недели молчишь. Сонхён сжал кулаки. Ногти впились в ладони — больно, до крови, но он не разжал. — Я не знал, как сказать. Я боялся, что ты… — Что я? Разозлюсь? Расстроюсь? — Конхо провёл рукой по лицу — резко, грубо, будто хотел стереть с него это выражение: потерянное, почти жалкое. Снова. — Ты даже не дал мне шанса. Ты решил за меня, что я не пойму. Что я обижусь. — А ты не обижаешься? — Я… — Конхо замолчал. В тишине было слышно, как тикают часы на стене — громко, издевательски, каждый удар секундной стрелки отдавался в висках. — Я не знаю, что я чувствую. Я злюсь. Я обижен. Я боюсь. — Чего? — Что ты уйдёшь, и мы больше никогда не увидимся. Что ты найдёшь там новых друзей и забудешь меня, ведь я недостаточно правильный друг. Что я опять останусь один. Сонхён смотрел на него. В глазах Конхо блестели слёзы — он не плакал, нет, но был близко, так близко, что одно слово могло сломать его. — Я не забуду, — сказал Сонхён. Голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Ты не можешь этого знать. — Могу. — Как? — Голос Конхо сорвался, стал тоньше, как у ребёнка. — Потому что ты… — Сонхён запнулся. Его взгляд метался в разные стороны — по стенам, по потолку, по полу, — но только не в глаза Конхо. Слова застревали в горле, как рыбьи кости. — Ты первый, кто остался. Первый, кто не ушёл. Я не могу это забыть. Даже если захочу — не смогу. Конхо молчал. Дышал тяжело, часто — грудная клетка ходила ходуном, ноздри раздувались. В комнате пахло чаем, старыми книгами и чем-то ещё — может быть, страхом. — Тогда почему ты не сказал? — спросил он наконец. Голос сорвался, прозвучал тихо, почти неслышно. — Потому что я трус, — с тяжестью выдохнул Сонхён. Слова выходили из него медленно, с болью. — Потому что я боялся, что ты скажешь: «Ну и вали». Потому что я не хотел видеть, как ты отворачиваешься. Как все. Конхо шагнул к нему. Остановился в шаге — так близко, что Сонхён чувствовал его дыхание, тёплое, с запахом мятной конфеты. — Я не отворачиваюсь, — несогласно сказал он. — Я здесь. Я всегда здесь. — Я понимаю. — Тогда зачем ты уходишь? — Потому что я не могу оставаться в этом месте. В этой школе. В этом районе. Каждый уголок напоминает мне о том, что было. Каждый коридор, каждая парта, каждый запах. Я не могу дышать здесь. — Сонхён провёл рукой по волосам — жест отчаянный, почти агрессивный. — Но я не хочу терять тебя. Я не знаю, как это совместить. Конхо смотрел на него долго — так долго, что Сонхён начал считать удары собственного сердца. Раз, два, три, четыре. Потом Конхо кивнул — медленно, как будто принимал решение, от которого зависела вся его жизнь. — Ладно, — смиренно кивнул он. Его голос изменился. Стал более тихим и мягким, почти нежным. — Уходи. Начинай новую жизнь. — Конхо… — Но знай. — Он поднял руку, коснулся пальцами плеча Сонхёна. Прикосновение было лёгким, почти невесомым — как снежинка, которая за секунду тает на коже. — Я приду. Буду приезжать. Каждую неделю. Каждый день, если надо. — Зачем? — Сонхён смотрел на его пальцы — тонкие, с едва заметной царапиной на указательном пальце. — Потому что ты мой друг. Мой единственный друг. И я не хочу тебя терять. Сонхён смотрел на него. Внутри всё дрожало — от злости, от страха, от чего-то ещё, чему он не хотел давать имя. Что-то тёплое разливалось в груди, мешая дышать. Сонхён подался вперед и крепко обнял его. Впервые. — Ты правда приедешь? — с надеждой спросил он. Голос дрожал. — Правда. — Обещаешь? — Обещаю. Они стояли друг напротив друга, разделённые несколькими сантиметрами. Никто не делал первого шага — ни вперёд, ни назад. Снег за окном падал всё гуще, залепляя стекло белой пеленой. — Ты злишься на меня? — осторожно произнёс Сонхён. — Немного, — признался Конхо. — Но я пойму. Я не хочу, чтобы ты думал, что я думаю только о себе. — Прости. Я должен был сказать раньше. — Должен был. — Конхо убрал руку, отступил к двери. — Я пойду. — Останься. — Не могу. Мне нужно… подумать. Он вышел в коридор, натянул кроссовки, не завязывая шнурки. Ёнхи уже вернулась с рынка — стояла на кухне, разбирала пакеты, гремела банками, пахло укропом и свежим хлебом. — Ты уходишь? — немного растерявшись, спросила она, выглядывая из-за угла. — Да, — Конхо не поднял головы. — До свидания. Дверь закрылась — не хлопнула, а мягко, почти беззвучно, щёлкнув замком. Сонхён остался стоять посреди комнаты. Кружки с чаем остыли, пар больше не шёл — только тонкая коричневая плёнка на поверхности. Он смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри что-то сжимается — медленно, неумолимо, как рука, сжимающая горло. «Правильно ли я сделал?» — думал он. — «Может, надо было остаться? Пожертвовать новой школой? Попробовать ещё раз?» Но ответа не было. Только пустота. И снег за окном, который падал, падал, не переставая, залепляя окна, крыши, дороги — всё, что было когда-то знакомым.