Feel about you anymore

Ключ повернулся в замке с глухим щелчком. Сонхён толкнул дверь плечом — коробка в руках мешала — и шагнул внутрь. Запах свежих обоев ударил в нос. Сладковатый, чуть химический, запах нового начала. Мать зашла следом, поставила свои коробки на пол. Она выпрямилась, упёрла руки в поясницу, оглядела пустую прихожую. — Ну как тебе? — спросила она, но не голосом — всем телом: наклоном головы, вопросительно поднятыми бровями. Сонхён не ответил сразу. Прошёл в комнату, которую мать назвала его. Узкая, длинная, одно окно во двор. Под окном — старая батарея, чуть ниже — подоконник шириной в ладонь. Он поставил коробку на пол, провёл пальцем по подоконнику. Пыли почти нет. Кто-то мыл перед их приездом. Он повернулся к матери. В её взгляде — ожидание, смешанное с тревогой. Она ждала его вердикта. — Хорошо, — выдохнул Сонхён. Мать кивнула. Развернулась, вышла на кухню, и тогда зашуршали пакеты, звякнула посуда. Сонхён остался один. Присел на корточки перед коробкой, открыл клапаны. Сверху лежала толстовка Конхо — та самая, чёрная, с потёртыми манжетами. Конхо забыл её месяц назад, когда они сидели на лавочке у дома, и Сонхён замёрз. Конхо тогда снял её через голову, протянул, не глядя: «Надень, дрожишь как осиновый лист». Сонхён взял и не вернул. Он поднял толстовку, поднёс к лицу. Запах выветрился — теперь пахло только стиральным порошком и чем-то чужим, новым. Но Сонхён всё равно держал её несколько секунд, сжимая пальцами мягкую ткань. Потом аккуратно повесил на вешалку в шкаф. Шкаф был старым, дверца с зеркалом заедала. Сонхён потянул ручку — зеркало повернулось, отразило его лицо: бледное, с тёмными кругами под глазами. Он смотрел на своё отражение, и в голове крутилось: «Кто ты теперь?» Телефон в кармане завибрировал. Он достал, глянул на экран. Конхо: «Устроился?» Сонхён откинулся на кровать, которая ещё была без простыни — только голый матрас, колючий и холодный. Пальцы забегали по клавишам: «Ага. Комната маленькая, но окно большое. Солнце». Прикрепил фото подоконника — луч света лежал на белой краске. Через минуту — ответ. «Красиво. У нас серо». Речь явно была не о погоде. Сонхён закрыл глаза. Представил Конхо у окна в своей комнате. Тот стоит, смотрит на мокрые стёкла, держит телефон в руке. Не курит, ведь благополучно бросил. Просто стоит. Снег за окном новой квартиры падал. Он набрал: «Приезжай. Здесь уютно». Три точки замигали. Потом исчезли. Конхо не ответил. Сонхён знал почему. Потому что оба боялись обещать то, что не смогут сдержать.

***

Перед отъездом из старой квартиры Сонхён зашёл к бабушке. Она сидела в кресле, укрытая пледом, и смотрела в окно. Правый глаз почти не видел, левый слезился на свету. На столике рядом — таблетки, стакан воды, старая фотография дедушки в деревянной рамке. — Бабушка, — позвал Сонхён, присаживаясь на край кресла. Она повернула голову медленно, будто каждое движение давалось с трудом. Её рука — морщинистая, с вздутыми венами — легла на его колено. — Уезжаешь? — спросила она. Голос тихий, но твёрдый. — Да. Но я буду приезжать. Каждые выходные. — Не надо, — бабушка покачала головой. — Учись. Не отвлекайся. Я не одна — тётя Хёджон приходит, соседка снизу забегает. Сонхён взял её руку в свои. Кожа была холодной, сухой. — Я всё равно буду приезжать, — повторил он. Бабушка посмотрела на него долго. Её левый глаз блестел — то ли от слезы, то ли от блика. — Ты вырос, — сказала она. — Стал сильным. Я горжусь тобой. Сонхён сжал её пальцы. В горле стоял ком. — Я сделаю так, чтобы ты гордилась ещё больше, — пообещал он. Она улыбнулась. Улыбка вышла кривой, но тёплой. — Я уже горжусь, — прошептала она. — Просто будь счастлив. Он наклонился, поцеловал её в щёку. Кожа пахла лекарствами и старостью. Он запомнил этот запах. Чтобы не забыть. В тот же вечер, пока Сонхён разбирал вещи в новой комнате, а Конхо сидел у себя дома и смотрел в потолок. Комната была такой же, как всегда — постеры на стенах, светильник на столе, новый телефон на тумбочке. Но всё казалось чужим. Будто он вернулся в декорацию, а не в свою жизнь. Он повертел в руках старый вейп — тот самый, с клубничным вкусом. Не затянулся. Просто покрутил, потом положил обратно в ящик. Он задумался о том, что же с ним происходит.. Может, это и есть взросление? Когда думаешь о последствиях своих слов, действий, когда ставишь чужие интересы выше своих. Раньше он не думал. Просто жил. Школа, Мартин, Джухун, клубы, дым. Всё было просто. А теперь — пусто. И в этой пустоте был только Сонхён. Не как спасательный круг, нет. Как… как маяк. Точка, на которую можно смотреть, когда вокруг темно. Конхо взял телефон, открыл их переписку. Листал вверх, перечитывал старые сообщения. «Привет», «Как дела», «Спокойной ночи». Обычные слова. Но от них становилось теплее. Сонхён действительно добродушный, даже слишком. Конхо не был ему другом, он был ужасен во всех отношениях, но Сонхён отнесся к нему терпимо даже тогда. Он спас ему жизнь, и это воспоминание так странно ощущалось. «Я привязался к нему», — признался он себе. — «Сильнее, чем к кому-либо». Это пугало. И согревало одновременно. Конхо не мог привыкнуть к этому бесконечному потоку мыслей, от которых начинала болеть голова, а сам он не знал куда себя деть. Он никогда такого не испытывал.

***

В субботу утром Сонхён поехал прощаться с Даин. Он не предупреждал — просто встал рано, надел куртку, сунул ноги в кроссовки. Мать спала на диване в гостиной, укрывшись пледом. Сонхён тихо вышел, притворил дверь. Автобус был почти пустым. Он сел у окна, положил голову на холодное стекло. Здания проплывали мимо — серые, белые, с вывесками аптек и лапшичных. Он знал этот маршрут наизусть: остановка, поворот, светофор, школа. Ещё одна остановка. Его старый двор. Он вышел, и ноги сами понесли к знакомому подъезду. Качели скрипели. Песочница была засыпана снегом, чья-то варежка лежала на краю скамейки. Даин была одна. В розовой куртке, с косичками, в тех же синих варежках, что и в прошлый раз. Она сидела на корточках, рисовала палкой на снегу — длинную линию, потом вторую, потом кружок. Сонхён остановился в трёх метрах, не решаясь позвать. Она подняла голову. Глаза расширились — он видел это даже с расстояния. Потом она бросила палку, вскочила, побежала. Варежки хлопали по бокам. Она врезалась в него, обхватила за талию, прижалась лицом к животу. — Оппа! — крикнула она. Голос звенел, как колокольчик. — Ты пришёл! А я думала, ты забыл! Сонхён присел на корточки, оказался с ней лицом к лицу. Её глаза блестели от радости. Щёки раскраснелись от мороза. Он взял её за плечи, чувствуя под пальцами тонкую ткань куртки. — Не забыл, — тихо произнёс он, глядя прямо в её широко распахнутые глаза. — Я не могу забыть. — А почему ты не приходил? — она нахмурилась, сдвинув брови к переносице. — Целую вечность не приходил! — Я переехал, — Сонхён погладил её по голове, убрал выбившуюся прядь из-под шапки. — Теперь живу в другом районе. Учусь в другой школе. Даин перестала улыбаться. Её лицо стало серьёзным — по-взрослому серьёзным, хотя ей всего пять. — А ты будешь приезжать? — спросила она, и её нижняя губа чуть дрогнула. Сонхён взял её ладошки в свои. Варежки были мокрыми, холодными. Он сжал их, чувствуя, как маленькие пальцы шевелятся внутри. — Буду. Обещаю. — Он говорил медленно, чеканя каждое слово. — Каждые выходные, если получится. Мы будем гулять. Есть мороженое. Смотреть мультики. Она смотрела на него долго. Её глаза сузились, она как будто проверяла — не обманывает ли взрослый. — А ты не врёшь? — спросила она наконец. Голос стал тише, почти шёпотом. Сонхён покачал головой. Потом поднёс её руку к своей груди — туда, где билось сердце. — Не вру. Даин кивнула. Потом обняла его снова — крепко, всем телом, уткнулась носом в шею. Сонхён обхватил её спину, почувствовал, как бьётся маленькое сердце под курткой. — Ты хороший, оппа, — прошептала она в воротник его пальто. — Самый хороший. Сонхён закрыл глаза. В горле стоял ком. Он сглотнул, не разжимая объятий. — Ты тоже, — прошептал он в ответ. — Ты тоже.

***

В понедельник Сонхён впервые переступил порог новой школы. Здание было светлее старой — белые стены, широкие коридоры, пластиковые окна. Никаких надписей на стенах. Никаких следов от воды на полу. Он шёл по коридору, сжимая лямку рюкзака, и чувствовал, как на него смотрят. Но взгляды были другие — не злые, не насмешливые. Просто любопытные. Учительница — молодая женщина с короткой стрижкой — провела его в класс. Сонхён остановился у доски, повернулся к тридцати лицам. — Это Ом Сонхён, — представила учительница. — Перевёлся к нам из другой школы. Прошу любить и жаловать. Кто-то улыбнулся, кто-то кивнул. Одна девочка подняла руку и помахала — не насмешливо, а приветливо. Сонхён кивнул в ответ. — Садись, — учительница указала на парту у окна. — Третья парта, слева. Он сел. Достал тетради, пенал. Всё новое — пахнет магазином, типографской краской. Старый рюкзак он оставил дома, повесил на спинку стула новый — чёрный, без рисунков. На первой перемене он сидел, листая учебник, и вдруг услышал сзади шум. Кто-то уронил пенал — ручки рассыпались по полу. Сонхён вздрогнул, напрягся, ожидая насмешек. Но вместо этого девочка, сидевшая рядом, просто нагнулась и начала подбирать ручки. Ещё двое ребят помогли. Никто не смеялся. Никто не сказал «растяпа». Сонхён выдохнул. Пальцы разжались сами собой. На второй перемене к нему подошёл парень в очках. Круглые, с тонкой оправой. Волосы чёрные, взлохмаченные, будто он только что встал. Он протянул руку. — Минджэ. А ты Сонхён, да? Сонхён пожал ладонь. Пальцы у Минджэ были тёплые, сухие. — Да. — Откуда перевёлся? — Минджэ прислонился к стене рядом. Не нависал, не давил. — Из школы в восточном районе. — А почему? Сонхён провёл пальцем по краю парты — гладкий, без царапин. Подумал. — Семейные обстоятельства, — ответил он тихо. Минджэ кивнул. Не стал уточнять. Улыбнулся — уголком рта, чуть криво. — Ну, если нужна помощь, обращайся. У нас тут нормально. Сонхён смотрел, как он уходит. Широкие шаги, руки в карманах. Обычный парень. Обычная школа. Обычная жизнь. Он размышлял, получится ли у него. Последние месяцы были для него как ад на земле, а теперь он оказался там, где никто не узнает его предыстории. Он сможет жить как самый обычный подросток, который не думает о том, куда спрятаться во время перемены, чтобы его не заметили. Это была огромная перемена в его жизни.

***

В среду вечером мать Сонхёна не выдержала. Он вернулся из школы, открыл дверь ключом и услышал — из кухни доносились всхлипы. Тихие, приглушённые. Он снял кроссовки, прошёл на цыпочках. Мать сидела за столом, уронив голову на руки. Плечи вздрагивали. Перед ней стояла кружка с остывшим чаем. — Мама, — позвал Сонхён. Она подняла голову быстро, вытерла щёки тыльной стороной ладони. — Всё нормально, — сказала она. Голос дрожал. — Просто… устала. Сонхён сел напротив. Взял её руку в свои. — Ты из-за меня? — спросил он. Мать посмотрела на него. Глаза красные, опухшие. — Я думаю о том, что ты пережил, — прошептала она. — О том, что я не знала. Что я была далеко. Что не защитила. — Ты не виновата. — Но всё равно… — она сжала его пальцы. — Обещай мне, что в новой школе всё будет иначе. — Обещаю, — ответил Сонхён. — Я больше не позволю себя обижать. Мать кивнула, вытерла слёзы. Потом встала, обняла его — крепко, как в детстве. — Я люблю тебя, сынок, — прошептала она в его плечо. — Я тоже тебя люблю, — ответил он.

***

К концу недели Сонхён запомнил расписание. Научился находить самый быстрый путь в столовую. Узнал имена большинства одноклассников. Минджэ пригласил его гулять в парк. — Коньки, кофе, лёд, — сказал он на перемене, поправляя очки. — Соён и Джихё тоже будут. Пойдёшь? Сонхён хотел отказаться. Открыл рот, но слова не вылетели. Он посмотрел в окно — на серое небо, на голые ветки. Подумал о Конхо. О том, что тот сказал бы. «Иди. Не думай обо мне». — Ладно, — ответил Сонхён. — Пойду. В парке было людно. Дети с визгом катались с горок, парочки держались за руки, старушки сидели на скамейках, грелись в редких лучах солнца. Минджэ взял напрокат коньки, Соён купила пять стаканчиков кофе — всем, кто был в компании. Джихё рассказывала анекдот, жестикулируя так активно, что чуть не уронила свой кофе. Сонхён стоял у ограждения, смотрел на лёд. Коньки он не взял — не хотел. — Ты чего такой задумчивый? — Минджэ подошёл ближе, сунул руки в карманы пуховика. — Друг далеко. Скучаю. Минджэ кивнул. Не стал спрашивать, кто этот друг. Просто постоял рядом, глядя туда же, куда и Сонхён — на кружащих детей, на падающий снег. — Приведи его как-нибудь, — сказал Минджэ. — Познакомимся. Сонхён повернул голову, посмотрел на него. Минджэ улыбался — просто, без задней мысли. — Обязательно, — ответил Сонхён. — Как-нибудь.

***

В пятницу вечером Конхо возвращался из школы. Он шёл по улице, засунув руки в карманы, глядя под ноги. Снег скрипел, фонари мерцали. На полпути к дому он почувствовал чей-то взгляд. Обернулся. Никого. Только снег, только чужие окна, за которыми горел свет. Но взгляд не исчез. Он был тяжёлым, пристальным. Конхо прошёл ещё несколько шагов, снова оглянулся — пусто. Зато на скамейке у подъезда кто-то оставил записку. Он нагнулся, поднял. На листке было выведено аккуратным почерком: «Не сдавайся. Ты на правильном пути». Без подписи. Конхо сжал бумагу в кулаке, потом разжал. Спрятал в карман. «Кто это?» — подумал он. В голове всплыло лицо девушки из спортзала — той, которую толкнул Мартин. Он не знал, как её зовут. Но почему-то сейчас, глядя на белую бумагу с чёрными буквами, он подумал о ней. В субботу вечером Конхо прислал голосовое сообщение. Сонхён сидел на подоконнике в новой комнате, прижал телефон к уху. Голос Конхо звучал глухо, будто он говорил из пустой комнаты. «Привет. Как неделя?» Сонхён набрал текст: «Нормально. Ребята нормальные. А ты?» Через минуту — новое сообщение. Снова голосовое. Он открыл. «Тоска. Без тебя пусто». Он переслушал два раза. В голосе Конхо не было жалобы — просто констатация факта. Как будто он говорил: «Сегодня идёт дождь». Сонхён сжал телефон. Набрал: «Я приеду в воскресенье». Ответ пришёл почти сразу — короткий текст: «Жду».

***

В воскресенье они встретились у метро. Сонхён приехал за пятнадцать минут до назначенного времени. Встал у выхода, засунул руки в карманы. Дул ветер, снег кружился, попадал за воротник. Конхо вышел из вагона — Сонхён узнал его сразу. Чёрная куртка, капюшон накинут на голову. Он шёл быстрым шагом, глядя под ноги. Потом поднял голову, увидел Сонхёна. Остановился. Снег падал между ними. Конхо подошёл. Остановился в шаге. Его глаза — тёмные, с красноватыми прожилками — смотрели на Сонхёна. Под глазами залегли синие тени. — Привет, — выдохнул Конхо. Голос хриплый, будто он не спал несколько ночей. — Привет, — ответил Сонхён. Конхо не улыбнулся. Просто стоял, смотрел. Потом протянул руку и коснулся плеча Сонхёна — легко, двумя пальцами, как будто проверял, настоящий ли он. — Ты похудел, — заметил Конхо. — Ты тоже. Конхо убрал руку. Засунул в карман. — Пойдём. Они пошли в сторону парка. Молчали. Снег хрустел под подошвами. Вдвоём они занимали всю ширину дорожки, плечи почти касались. У моста Конхо остановился. Опёрся на перила, посмотрел вниз — на реку, серую, неподвижную. — Я скучал, — произнёс он, глядя не на Сонхёна, а на воду. — Я тоже. — Сильно. — Знаю. Конхо повернулся. Взял Сонхёна за руку. Пальцы холодные, тонкие, с выступающими костяшками. Сонхён не отдёрнул. Наоборот — чуть сжал в ответ. — Ты не должен переживать за меня, — сказал Конхо, глядя на их сцепленные пальцы. — Я справлюсь. — Ты справляешься? Конхо поднял взгляд. Их глаза встретились. Он медленно покачал головой. — Пытаюсь, — выдохнул он. Сонхён шагнул ближе. Теперь они стояли лицом к лицу. Конхо пах снегом и чем-то горьким — не табаком, он бросил. Может, просто усталостью. — Ты можешь говорить мне, что чувствуешь, — Сонхён говорил тихо, почти шёпотом, но твёрдо. — Я не уйду. Конхо смотрел на него. В его глазах блестело — не слёзы, нет. Что-то другое. Страх, может быть. — Я чувствую, что ты ушёл, — выговорил Конхо. — Не только в другую школу. Ты ушёл из моей жизни. И я не знаю, как вернуть тебя. — Я здесь. — Сонхён сжал его руку сильнее. — Я не уходил. Я просто в другой школе. — Это одно и то же. — Нет. — Сонхён покачал головой. — Мы можем видеться. Звонить. Писать. Это не конец. Конхо молчал. Смотрел на их руки. Потом выдохнул — медленно, с облегчением, будто сбросил тяжёлый груз. — Я боюсь, что ты найдёшь новых друзей и забудешь меня, — признался Конхо. — Боюсь, что я останусь один. Опять. — Не найдёшь, — ответил Сонхён. — Ты первый, кто остался. Я не могу это забыть. — Ты уже говорил это. — И повторю. Столько раз, сколько нужно. Конхо отпустил его руку. Отступил на шаг. Посмотрел на реку. — Ладно, — выдохнул он. — Я попробую. — Попробуй. Они пошли дальше. Уже говорили о школе — о новых учителях, о странном супе в столовой, о том, как Минджэ уронил очки в сугроб. Конхо слушал, кивал, иногда улыбался. Но в его глазах всё ещё была та тень — не уходящая, затаившаяся. Сонхён хотел сказать: «Не грусти. Всё наладится». Но не стал. Потому что это была бы ложь. Всё не наладится. Всё станет другим. Но они справятся. Или нет. Он не знал.

***

Вечером, когда Конхо уехал, Сонхён сидел на подоконнике. За окном горели фонари, снег падал, ложился на карнизы, на крыши машин. Телефон пиликнул. Конхо: Спасибо за сегодня. Мне стало легче. Сонхён написал: «Приезжай в следующие выходные. Не пропадай». «Не пропаду. Обещаю». Сонхён убрал телефон, откинулся на стену. Голова чуть кружилась — от усталости, от переживаний. Он посмотрел в окно — и вдруг заметил, что небо прояснилось. Сквозь тучи пробивались звёзды. Он не видел звёзд давно. В старом районе небо всегда было серым. А здесь — звёзды. Он улыбнулся. Улыбка вышла тихой, но настоящей. Перед ним стояла дверь. Та самая, в которую его толкнули. Но теперь он знал: за этой дверью не темно. За ней — Конхо. И свет. И звёзды. «Давай просто побежим за нашу жизнь», — подумал он. — «Вместе». Он закрыл глаза. За окном продолжал падать снег. А в небе горели звёзды.

***

Глава 12. Девятнадцать Вечер пятницы. Кухня в доме Конхо пахла чесноком и кунжутным маслом — мать жарила овощи, помешивая их в воке деревянной лопаткой. Пар поднимался, запотевал маленькое окно над раковиной. Конхо сидел за столом, крутил в пальцах кружку с недопитым чаем. На дне оседали тёмные листья. Мать выключила плиту, повернулась к нему. Фартук завязан сзади бантом, на лице — усталость, смешанная с теплом. — Ты чего задумался? — спросила она, вытирая руки полотенцем. Конхо пожал плечами. Не потому, что не хотел говорить, а потому, что сам не знал, с чего начать. — Думаю о том, что после школы делать, — наконец выдохнул он. Мать села напротив, сложила руки на столе. — И к чему пришёл? — Ни к чему, — Конхо провёл пальцем по краю кружки, собирая капли конденсата. — Раньше я не думал. Просто шёл по течению. А теперь… теперь хочется чего-то настоящего. Мать кивнула. Не перебивала, ждала. — Может, поступить куда-нибудь, — продолжил Конхо, глядя в стену. — Но баллы низкие. Я много пропустил. — Догонишь, — мать коснулась его руки. Ладонь сухая, тёплая. — Ты способный. Всегда был. Просто не хотел стараться. Конхо усмехнулся — уголком рта, без звука. — Раньше не хотел. Теперь хочу. — Тогда начинай сейчас, — мать убрала руку, откинулась на спинку стула. — Учебники, репетиторы, курсы. Чем я могу помочь? — Ничем, — Конхо покачал головой. — Сам справлюсь. Просто… нужно было кому-то сказать. Чтобы стало настоящим. Мать понимающе улыбнулась. В её глазах блеснуло что-то — гордость, может быть, или облегчение. — Кстати, — она встала, подошла к календарю, висевшему на холодильнике. Обвела красным число. — Через пять дней у тебя день рождения. Девятнадцать лет. Конхо поморщился. — Не хочу праздновать. — А никто и не говорит про праздник, — мать закрыла холодильник, повернулась к нему. — Отец освободится пораньше, Юджин испечет торт. — Юджин не умеет печь, — фыркнул Конхо, но без злобы. — Научится, — отмахнулась она. — Ужин все равно будет, даже если праздника громкого ты не хочешь. Но ты можешь пригласить друзей. Того парня, Сонхёна. — Он не переехал в другой район. — Так приедет. Ты же его друг. Конхо промолчал. Взял телефон, открыл чат с Сонхёном. Написал: «Через пять дней у меня день рождения. Приедешь?». Ответ пришёл через минуту: «Конечно. Что тебе подарить?». Конхо хотел написать «ничего», но передумал. «Просто будь там».

***

В субботу утром Сонхён сидел в своей новой комнате и смотрел в потолок. Подарок. Нужен был подарок. Не просто вещь, купленная в ближайшем магазине, а что-то настоящее. Что-то, что скажет: «Я тебя помню. Я тебя ценю. Ты изменил мою жизнь». Он перебрал в голове идеи. Часы? Слишком банально. Парфюм? Конхо не пользовался. Книгу? Не читал. Толстовку? У него их полно. Сонхён закрыл глаза. Вспомнил, как Конхо смотрел на него в тот вечер у фонтана. Как держал за руку у моста. Как однажды, когда они сидели на лавочке, Конхо достал из кармана мятную конфету и протянул ему со словами: «Ты любишь мятные. Я заметил». «Он заметил», — подумал Сонхён. — «А что заметил я?» Он открыл глаза, сел на кровати. Взгляд упал на старый рюкзак, висевший на спинке стула — тот самый, потрёпанный, со следами от воды. Сонхён встал, подошёл, расстегнул молнию. Внутри лежали старые тетради, несколько ручек, засохший клей-карандаш. И маленький камень, который Даин подарила ему прошлым летом — гладкий, серый, с белой прожилкой. Он взял камень в руку, повертел. Гладкий, прохладный. «Нет», — подумал он. — «Не то». Он положил камень обратно, застегнул рюкзак. Вышел из комнаты. Мать была на кухне, мыла посуду. — Я пойду прогуляюсь, — сказал Сонхён, завязывая шнурки. — Не долго, — ответила мать, не оборачиваясь. — Будет дождь. Он кивнул, вышел.

***

В центре города было людно. Сонхён бродил по торговым улицам, заглядывал в витрины, но ничего не цепляло. Слишком ярко, слишком громко, слишком искусственно. Ни одна вещь не подходила Конхо. Он свернул в переулок, где торговали ремесленники — керамика, деревянные фигурки, вязаные шарфы. Здесь пахло деревом и глиной. Сонхён замедлил шаг, разглядывая прилавки. На одном из них, в самом конце, лежали брелоки из эпоксидной смолы. Внутри каждого — маленькая сухая веточка, крошечный цветок или горсть блёсток. Сонхён взял один в руки. Смола была прозрачной, как вода, и внутри неё застыла красная ягода калины. — Хороший выбор, — продавец, пожилой мужчина с седой бородой, выглянул из-за прилавка. — Ягода — символ жизни. И памяти. Сонхён повертел брелок в пальцах. Ягода казалась живой, хотя была застывшей. — Сколько? — спросил он. — Для тебя — пять тысяч. Сонхён отсчитал деньги, положил брелок в карман. Маленький, почти невесомый. Но тяжёлый смыслом. Он вышел из переулка, достал телефон. Написал Минджэ: «Нужен совет. Что подарить другу на день рождения?». Минджэ ответил через минуту: «Что он любит?». «Не знаю. Раньше курил. Теперь бросил. Любит смотреть на закаты. И мятные конфеты». «Сделай что-то своими руками. Это всегда ценится». Сонхён убрал телефон, посмотрел на небо. Тучи сгущались, вот-вот должен был пойти дождь.

***

В понедельник, за три дня до дня рождения, Конхо шёл из школы домой. Небо было серым, но без дождя. Он свернул в переулок — тот самый, где раньше курил. Теперь переулок казался чужим. Ни дыма, ни компаний. Только мокрая стена и старый окурок, примёрзший к асфальту. Телефон в кармане завибрировал. Сонхён: «Приеду в пятницу утром. Уроки прогуляю. Жди.» Конхо улыбнулся. Улыбка вышла короткой, но настоящей. «Буду ждать», — написал он.

***

В пятницу утром Сонхён вышел из дома затемно. Мама спала, он оставил записку на кухне: «Уехал к другу. Вернусь вечером». Записку придавил кружкой, чтобы не улетела. Автобус был полупустым. Сонхён сел у окна, положил голову на стекло. В руке — маленький пакет, в котором лежал брелок и ещё кое-что. Он достал, проверил. Две мятные конфеты, завёрнутые в серебряную фольгу, лежали рядом с брелоком. Он купил их вчера в лапшичной — те самые, которые Конхо протягивал ему на лавочке. Дорога заняла час. Сонхён вышел у метро, где они встречались с Конхо в прошлые выходные. Тот уже ждал — в чёрной куртке, с капюшоном накинутым на голову. — Привет, — Конхо шагнул навстречу. — Привет. С днём рождения. Конхо махнул рукой — мол, не надо. Но Сонхён заметил, как дрогнули его пальцы, когда он принимал пакет. — Откроешь? — спросил Сонхён. Конхо кивнул. Разорвал бумагу, достал брелок. Повертел в руках, поднёс к глазам. Ягода внутри смолы блестела на свету. — Красиво, — тихо сказал он. — Это ягода калины, — Сонхён засунул руки в карманы. — Продавец сказал, что это символ жизни и памяти. Конхо сжал брелок в кулаке. — Спасибо. — Там ещё кое-что есть. Конхо заглянул в пакет, достал конфеты. Улыбнулся. — Мятные. Ты запомнил. — Ты запомнил первым, — ответил Сонхён. Они стояли друг напротив друга, и ветер трепал их волосы. Конхо спрятал подарок во внутренний карман куртки. Сонхён также вытащил из пакета сделанный своими руками коллаж из их фотографий. Ему в этом помогал Минджэ, который просил передать от него поздравления. Взгляд Конхо смягчился и потеплел. Этот подарок казался ему особенным, что не хотелось отрывать взгляда. — Пойдём, — сказал он. — Мама пирог испекла.

***

День рождения прошёл тихо. Мать Конхо накрыла стол — пирог с яблоками, фрукты, сок. Юджин подарила брату новую толстовку — серую, мягкую, без рисунков. — Чтобы не мёрз, когда будешь с Сонхёном гулять, — насмешливо сказала она, вручая пакет. Конхо фыркнул, но толстовку примерил сразу. После обеда они вышли на балкон. Сонхён опёрся на перила, Конхо стоял рядом. — Спасибо, что приехал, — мягко улыбнулся Конхо, глядя на серое небо. — Ты мой друг, — ответил Сонхён. — Куда я денусь. Они замолчали. Внизу, во дворе, дети играли в снежки. Их смех поднимался к балкону, разбивался о стены. — Конхо, — Сонхён повернулся к нему. — Да? — Ты изменился. За эти месяцы. Очень. Конхо посмотрел на него. В его глазах было что-то, чего Сонхён не мог прочитать. — Ты тоже, — ответил Конхо. — Ты стал сильнее. — Это ты мне помог. — Нет. Это ты сам. Они стояли на балконе, и снег падал на их плечи. Внутри было тепло — не от чая, не от пирога. От того, что они не одни.

***

Новости пришли после обеда. Конхо сидел на диване, листал телефон. Юджин ушла в свою комнату, мать мыла посуду на кухне. Сонхён читал книгу — старую, потрёпанную, которую нашёл на полке в коридоре. Телефон Конхо завибрировал. Уведомление из новостного приложения. Он открыл, не глядя на заголовок. «В Тэджу девушка покончила с собой, оставив предсмертную записку. Ей было девятнадцать лет». Конхо смотрел на экран. Пальцы замерли. «Мин Соль А, 19 лет, ученица выпускного класса. Обстоятельства выясняются». Он перечитал имя дважды. Не узнал. Не помнил. Но почему-то сердце забилось быстрее. — Сонхён, — позвал он. Голос сел. — Что? — Девушка умерла. Мин Соль А. Девятнадцать лет. Сонхён отложил книгу, подошёл, заглянул в экран. — Ты знаешь её? — Нет, — Конхо покачал головой. — Не знаю. Но… почему-то страшно. Он открыл статью, пролистал до конца. Внизу был список контактов, найденных в её телефоне. Родители, несколько подруг, учительница. И одно имя, которое выделялось среди остальных. Ан Конхо. Единственный парень из класса. Единственный, с кем она не общалась, но чей номер сохранила. Конхо побледнел. Телефон выпал из рук, упал на диван. — Что там? — спросил Сонхён. — Мой номер, — выдохнул Конхо. — У неё был мой номер. Я даже не знал, кто она. Он поднял телефон, открыл сохранённые контакты. Пролистал до буквы «М». Мин Соль А. Номер был его. И дата добавления — три месяца назад, как раз перед тем, как начались сообщения от анонима. Конхо встал, прошёлся по комнате. Руки дрожали. — Это она, — прошептал он. — Та девушка из спортзала. Которую толкнул Мартин. Я помню её взгляд. Холодный. Она сказала: «Ты пожалеешь». Не помог. Не подошёл. Просто смотрел. Сонхён подошёл, взял его за плечи. — Ты не знал, что она… — Я мог бы знать, — перебил Конхо. — Если бы не был таким слепым. Если бы не был частью их компании. Я стоял рядом, когда Мартин её толкнул. Я видел кровь на её руке. И ничего не сделал. Он вырвался, отошёл к окну. Лбом упёрся в холодное стекло. — Теперь она умерла. В мой день рождения. Девятнадцать лет. Как я. Сонхён молчал. Не знал, что сказать.

***

Новости распространялись быстро. К вечеру вся школа знала о смерти Мин Соль А. Никто не связывал её с анонимным аккаунтом — официально её личность не раскрыли. Но слухи ползли, как трещины по льду. Директор собрал экстренное совещание. Родители звонили, требовали объяснений. Школа оказалась под прицелом — сначала взятки, потом скандалы, теперь самоубийство ученицы. — Нас закроют, — шептались в коридорах. — Директора уволят. Школу расформируют. Конхо слышал эти разговоры, но не реагировал. Сидел на своём месте, смотрел в окно. Перед глазами стояло лицо Мин Соль А — то, которое он не помнил, но теперь видел отчётливо. Холодный взгляд, окровавленная рука. Она была красивой. Он не заметил тогда. Сейчас — заметил. Слишком поздно.

***

В понедельник Конхо не пошёл в школу. Лежал на кровати, смотрел в потолок. Мать заходила несколько раз — ставила чай на тумбочку, поправляла одеяло. Не спрашивала, что случилось. Ждала, когда сам скажет. К обеду приехал Сонхён. Он зашёл в комнату, сел на край кровати. Конхо не повернулся. — Ты как? — поинтересовался Сонхён. — Нормально. — Скажи мне правду. Конхо повернулся. Под глазами — тёмные круги, взгляд пустой. — А что ты хочешь услышать? Что я чувствую себя виноватым? Что я не спал две ночи, потому что вижу её лицо? Что я прочитал её предсмертную записку раз двадцать и всё равно не могу понять, почему она сохранила мой номер? — Прочитал? — переспросил Сонхён. — Текст был в новостях? — Нет, — Конхо сел, обхватил колени руками. — Отец её опубликовал. В соцсетях. Хотел, чтобы все знали, что она чувствовала. Конхо достал телефон, открыл фотографию. Лист бумаги, исписанный аккуратным, ровным почерком. Сонхён прочитал вслух: «Я перешла грань. Я думала, что могу изменить мир, наказать тех, кто заслуживает наказания. Но я забыла, что, когда сокрушаешь других, сокрушаешь и себя. Моя душа разбита. Я больше не могу смотреть на себя в зеркало. Простите меня. Мама, папа, я вас люблю». Конхо закрыл глаза. — Она мстила. И сама себя уничтожила. — Ты думаешь, это она была анонимом? — Кто ещё? — Конхо открыл глаза. — Мой номер у неё был. Даты совпадают. И она ненавидела Мартина. Ненавидела всех нас. — Но ты… — Сонхён замолчал. — Я был с ними, — закончил Конхо. — Я не помог. Для неё я был таким же, как Мартин. Сонхён сжал его руку. — Ты изменился. — Это не возвращает её к жизни. Они сидели в тишине. За окном темнело.

***

На следующий день Конхо пришёл в школу. Коридоры гудели. Ученики собирались группами, перешёптывались. Кто-то плакал, кто-то злился. Учителя ходили с вытянутыми лицами. Конхо прошёл в класс, сел на своё место. Взгляды одноклассников скользили по нему — кто-то смотрел с любопытством, кто-то с подозрением. — Ты знал её? — спросила девочка с первой парты. — Нет, — ответил Конхо. — А почему твой номер был у неё? — Не знаю. Она отвернулась. Конхо достал телефон, открыл переписку с Сонхёном. Написал: «Приедешь сегодня?». «Вечером. Держись». Он убрал телефон, сжал кулаки под партой.

***

После уроков Конхо вышел из школы и направился к скамейке в парке — той самой, где они сидели с Сонхёном в прошлые выходные. Ждал недолго. Сонхён пришёл через полчаса, запыхавшийся — бежал от метро. — Извини, автобус задержался, — выдохнул он. — Ничего, — Конхо подвинулся, освобождая место. Сонхён сел рядом. Снег падал, ложился на плечи, на волосы. — Я думал о том, что ты сказал, — начал Конхо. — Про то, что я изменился. — И что? — А что, если не изменился? Что, если я просто перестал быть с ними, но внутри остался тем же? Тем, кто смотрит и не помогает. — Ты помогаешь, — возразил Сонхён. — Ты помог мне. — А ей? — Конхо повернулся к нему. — Я мог бы тогда подойти, спросить, не разбила ли она руку. Мог бы сказать Мартину, чтобы он отстал, хотя бы потому, что девушек он обычно не трогал. Но я не сказал. Сонхён промолчал. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что знал: слова сейчас не помогут. — Ты не виноват в её смерти, — наконец произнёс он. — Частично — да. — Нет. — Сонхён взял его за плечи, развернул к себе. — Слушай меня. Ты не толкал её. Не бил. Не унижал. Ты стоял в стороне. Это неправильно. Это плохо. Но это не убийство. — А что это? — Трусость. — Сонхён не отводил взгляда. — Но ты уже не трус. Ты доказывал это много раз. Ты изменился. А она… она не дала себе шанса. И это не твоя вина. И не её. Конхо смотрел на него долго. Потом выдохнул — шумно, дрожаще. — Я не знаю, что делать, — признался он. — Жить, — ответил Сонхён. Его выражение лица оставалось спокойным, но в душе была буря. Он как никто другой мог понять ту девушку, что она чувствовала. Но в отличие от него, она действительно сделала огромный прорыв. — Жить и помнить. Чтобы больше никто не остался стоять в стороне.

***

Вечером, когда Сонхён уехал, Конхо остался один. Сидел на скамейке, смотрел на звёзды. Телефон пиликнул — сообщение от Юджин. «Ты где? Мама волнуется». «Скоро буду», — ответил он. Он встал, отряхнул куртку. В кармане лежал брелок с ягодой калины. Он сжал его в кулаке, потом разжал. «Символ жизни и памяти», — вспомнил он слова Сонхёна. Он посмотрел на небо. Звёзды горели холодно, но ярко. Где-то там, среди них, была Мин Соль А. Девятнадцать лет. Столько же, сколько ему. — Прости, — прошептал Конхо. — Я не знал. Но теперь буду знать. Он повернулся и пошёл домой.