Feel about you anymore

***

Март в Тэджу выдался ветреным. Солнце уже грело по-настоящему, но с реки дул холодный воздух, и Сонхён каждый раз ёжился, выходя из дома. Он не помнил, когда в последний раз спал больше пяти часов. Магний, который посоветовал ему фармацевт, помогал не просыпаться по ночам, но утром голова была чугунной, и он по полчаса сидел на кровати, тупо глядя в стену. Мать уходила на работу рано, оставляла завтрак на плите. Сонхён смотрел на рис и овощи, и внутри поднималась тошнота. Не от запаха — от напряжения, которое скручивало желудок. Он заставлял себя съесть несколько ложек, потом запивал водой и бежал в ванную — не потому, что его выворачивало, а потому, что хотелось умыться холодной водой, прийти в себя. В зеркале отражалось бледное лицо. Под глазами — синие круги, как у боксёра после боя. Волосы стали тоньше. Сонхён заметил это неделю назад, когда мыл голову и на ладони осталось больше волос, чем обычно. Он не произнёс ни слова никому. Зачесал чёлку по-другому, чтобы скрыть редеющие виски. Глупо, наверное. Но он не хотел, чтобы Конхо видел. Конхо приезжал каждый день после тренировок. Они сидели за кухонным столом, повторяли биологию, химию, иногда просто молчали. Сонхён замечал, как Конхо смотрит на его тарелку — проверяет, поел ли он. — Ты ничего не съел, — Конхо приподнял крышку кастрюли и поставил её обратно с лёгким стуком. — Не хочется. — Сонхён отвёл взгляд в сторону, пальцами крутил край тетрадного листа. — Когда ты в последний раз хотел есть? — Конхо скрестил руки на груди, прислонился бедром к столу. — Не помню. Конхо сделал шаг вперёд, подхватил Сонхёна за подбородок большим и указательным пальцами, мягко, но уверенно повернул его лицо к лампе под потолком. Прищурился. — Ты похудел. — Он произнёс это не вопросом, а констатацией, и бровь его поползла вверх. — Это стресс. — Это не просто стресс. — Конхо отпустил его подбородок, но взгляд не ослабил. — Ты себя не кормишь. — Я не голоден. — Сонхён пожал плечами, вжал голову в плечи, будто защищаясь от удара. Конхо сжал челюсть — желваки заходили под кожей у скул. Но ничего не ответил. Развернулся, открыл холодильник, вытащил яйца, овощи. Взял со стола разделочную доску, нож. Принялся резать лук — движения быстрые, рубленые, но точные. Пальцы держали нож легко, будто делали это каждый день. Конхо вообще стал другим. Спокойнее, что ли. Или просто усталость научила его не дёргаться. Через пятнадцать минут на столе стояла тарелка с омлетом и рисом. Конхо подвинул её к Сонхёну — дно тарелки скрипнуло по деревянной поверхности. — Ешь. — Я не… — Сонхён начал отодвигаться, выставив ладони перед собой. — Ешь. — Конхо наклонился, положил руки по обе стороны от тарелки, вжал её в стол. В голосе — столько твёрдости, что Сонхён потянулся за палочками. Он съел половину. Конхо не отрывал взгляда — стоял напротив, скрестив руки, и только иногда переводил глаза с тарелки на лицо Сонхёна. — Хватит, — выдохнул Сонхён, отодвигая тарелку. Палочки положил крест-накрест сверху. — Доешь. — Конхо даже не спросил — приказал. — Не влезет. — Тогда допей. — Конхо обошёл стол, взял с сушилки стакан, налил из чайника тёплой воды, поставил перед Сонхёном так, что вода плеснула через край. Сонхён послушно взял стакан обеими ладонями, поднёс к губам. Выпил до дна. Тепло разлилось по животу, и тошнота отступила. Он выдохнул, откинулся на спинку стула, запрокинул голову. — Спасибо, — прошептал он, глядя в потолок. Конхо кивнул один раз — резко, как отдаёт честь. Собрал тарелки, донёс до раковины, открыл воду. Сонхён смотрел на его спину, на то, как двигаются лопатки под футболкой, и думал: «Как он это выдерживает? Как он не злится на меня за то, что я разваливаюсь?» — Конхо. — Голос Сонхёна дрогнул на последнем слоге. Конхо выключил воду. Повернулся. Вытер руки о кухонное полотенце, висящее на ручке духовки. — Ты не устал от меня? — спросил Сонхён. Брови у него сдвинулись к переносице, пальцы сжали подлокотники стула. Конхо на секунду замер, потом положил полотенце на столешницу. Подошёл, сел на стул рядом — так близко, что колени почти касались. Взял руку Сонхёна, положил себе на колено, накрыл сверху своей ладонью. — Что за вопрос? — Конхо нахмурился, но не сердито — скорее удивлённо. — Я нервный. Не ем. Плохо сплю. — Сонхён перечислял, загибая пальцы свободной руки. — Волосы лезут. Я не… я не тот, с кем ты хотел бы быть. — Он поднял глаза, и в них стояла такая усталость, будто он нёс тяжёлый мешок несколько километров. Конхо сжал его руку — крепко, почти до боли. — Слушай меня, — начал он, наклоняясь ближе. Глаза у него были тёмные, спокойные. — Ты сдашь экзамены. Ты поступишь. И мы будем вместе учиться. — Он сделал паузу, облизал губы. — Но даже если нет — даже если что-то пойдёт не так — я никуда не уйду. Ты понял? Сонхён смотрел на их руки. Пальцы Конхо были тёплыми, чуть шершавыми от турников. Свой ноготь он зачем-то начал нажимать на костяшку Конхо. — Понял, — ответил он тихо. — Тогда ешь. — Конхо поднял указательный палец, ткнул им в сторону пустой тарелки. — И спи. И перестань себя ненавидеть. — Я не ненавижу. — Сонхён дёрнул плечом, но взгляд отвёл. — А что ты делаешь? — Боюсь. — Сонхён выдохнул, плечи опустились, будто из него выпустили воздух. — Чего? — Конхо не отводил глаз. — Что не поступлю. Что подведу маму. Что ты… — Он запнулся, втянул воздух. — Я не брошу, — перебил Конхо. Голос его стал ниже, твёрже, как бетон. — Это не обсуждается. Сонхён закрыл глаза. Усталость навалилась, как одеяло — тяжёлая, душная. Он открыл рот, чтобы что-то добавить, но только пошевелил губами и замолчал. Конхо обнял его — рука легла на плечо, притянула ближе, вторая подхватила за затылок, прижала голову к своей груди. — Иди спать, — выдохнул Конхо в его макушку. — А ты? — Я тут. Посижу. Сонхён лёг на диван, свернулся калачиком, подтянул колени к животу. Конхо накрыл его пледом — края пледа упали на пол. Сам сел на пол рядом с диваном, опёрся спиной о сиденье. Начал гладить Сонхёна по голове — пальцы двигались медленно, от лба к затылку, от лба к затылку. Сонхён почувствовал, как напряжение уходит из шеи, из плеч, из челюсти, которую он, оказывается, всё это время сжимал. Вместе с напряжением уходила и ясность — он провалился в сон, даже не заметив, как закрылись глаза.

***

Он проснулся от того, что в комнате было темно. За окном горели фонари, на кухне горел свет — полоса падала на пол в прихожей. Сонхён сел, потёр лицо обеими ладонями. На журнальном столике стоял стакан с водой и тарелка с нарезанными яблоками и мандаринами. Конхо сидел на стуле в углу, смотрел в телефон — экран подсвечивал его лицо снизу. — Сколько времени? — спросил Сонхён. Голос был хриплый, как после долгого крика. — Девять. — Конхо убрал телефон в карман. — Ты проспал три часа. — А ты не ушёл? — Нет. Конхо поднялся, подошёл, сел на край дивана — пружины скрипнули. Провёл ладонью по щеке Сонхёна, от скулы к подбородку. Тыльной стороной пальцев коснулся лба. — Ты выглядишь лучше, — произнёс он, склонив голову набок. — Я выгляжу как смерть, — усмехнулся Сонхён. Уголки его губ поднялись, но глаза остались грустными. — Смерть выглядит хуже. — Конхо кивнул в сторону столика. — Ешь фрукты. Сонхён взял яблоко, откусил. Кислое, но свежее. Сок брызнул на губы, он вытер их тыльной стороной ладони. — Конхо. — Он прожевал, сглотнул. — М? — Конхо смотрел на него, положив руки на колени. — Ты правда не злишься? — На что? — Брови Конхо приподнялись. — Что я такой… развалина. — Сонхён указал пальцем на себя, на свою грудь. Конхо взял его за руку — ту, в которой было яблоко — и сжал пальцы поверх яблока, так что оно чуть не выскользнуло. — Слушай, — начал Конхо, и голос его стал ровным, как доска. — Ты помогал мне с химией, когда я ничего не понимал. Ты сидел со мной по вечерам, повторял одно и то же по десять раз. — Он наклонялся всё ближе с каждым словом. — Ты вытащил меня из дерьма. Ты что, думаешь, я не помогу тебе? — Он говорил спокойно, но в голосе чувствовалась сталь — ноты, которые появляются, когда человек сдерживает крик. — Это не одолжение. Это… это жизнь. Мы вместе. Сонхён откусил ещё яблоко. Сок теперь тёк по пальцам, он слизнул его с ребра ладони. — У меня волосы выпадают, — признался он. Сказал это в пол, не глядя на Конхо. — Видел. — Конхо кивнул, и лицо его осталось совершенно спокойным. — И что мне делать? — Ничего. Это пройдёт. — Конхо пожал плечами. — После экзаменов отрастут. — А если нет? — Сонхён поднял глаза. В них был настоящий страх — не надуманный, не театральный. — Тогда будешь лысым. — Конхо вдруг улыбнулся — широко, открыто, так, что в уголках глаз собрались морщинки. — Я тебя и таким люблю. Сонхён засмеялся. Впервые за долгое время — не наигранно, не из вежливости, а так, что живот заболел, и яблоко чуть не выпало из руки. Конхо улыбнулся в ответ, и его улыбка была другой — мягче, теплее. — Ты придурок, — выдохнул Сонхён, вытирая слёзы смеха свободной рукой. — Ты говорил уже. — Повторюсь. Они сидели на диване, прижавшись друг к другу — плечо к плечу, бедро к бедру. За окном шумел город, где-то играла музыка, кто-то смеялся. А они молчали. Конхо положил голову Сонхёну на плечо. Сонхён уткнулся носом в его макушку. И в этом молчании было спокойствие.

***

На следующее утро Сонхён проснулся от будильника. Голова была тяжёлой, но не чугунной. Он сел на кровати, потёр виски, посмотрел в окно. Солнце только вставало, розовое, мягкое — лучи лежали на полу полосами. Конхо спал на диване — не ушёл вчера, остался. Лежал на спине, раскинув руки, одна нога свесилась на пол. Дышал ровно, иногда шмыгал носом во сне. Сонхён смотрел на него и думал: «Как он может быть таким спокойным? Таким уверенным?» Он встал, на цыпочках прошёл на кухню, умылся. Поставил рисоварку, сварил яйца. Конхо проснулся от запаха — сел на диване, протёр глаза кулаками, зевнул так, что челюсть хрустнула. — Ты готовишь? — спросил он хрипло, не открывая глаз. — Да. Иди ешь. — Сонхён жестом поманил его к столу. Конхо сел за стол, сонный, с растрёпанными волосами — одна прядь торчала вверх, как антенна. Сонхён поставил перед ним тарелку с рисом и яйцом. — Спасибо, — пробормотал Конхо, беря палочки. — Не за что. Они ели молча. Конхо клевал носом в тарелку, но жевал исправно. Сонхён доел всё, не оставив ни кусочка — даже подчистил остатки риса со дна палочкой. Конхо заметил, и уголки его губ поползли вверх. — Прогресс, — заметил он, кивая на пустую тарелку Сонхёна. — Не каркай. — Сонхён погрозил ему пальцем, но беззлобно. После завтрака Конхо ушёл на тренировку — натянул на ходу куртку, сунул ноги в кроссовки, даже не завязав шнурки. Сонхён остался один, сел за учебники. Голова была яснее, чем вчера. Он решил несколько задач по математике — карандаш бегал по бумаге быстро, уверенно. Написал эссе по корейскому, покусывая колпачок ручки. Когда рука уставала, он сжимал и разжимал пальцы, смотрел в окно на голые ветки деревьев. В полдень телефон пиликнул. Сообщение от Конхо: «Ты поел?» «Да», — напечатал Сонхён. «Не ври». «Правда. Рис с овощами». «Молодец. Я горжусь тобой». Сонхён посмотрел на экран, улыбнулся — не широко, а так, одними уголками губ. Убрал телефон в стол, вернулся к задачам.

***

Через неделю Конхо пришёл с пакетом. Внутри — три коробки витаминов, две плитки тёмного шоколада, пачка зелёного чая в жестяной банке. — Что это? — спросил Сонхён, заглядывая в пакет. Он поднял одну коробку, повертел в руках, прочитал состав. — Мама купила. — Конхо стянул кроссовки у порога, поставил их ровно. — Сказала, что ты бледный, нужно подкормить. — Твоя мама — святая. — Сонхён покачал головой, погладил пальцами жестяную банку. — Я знаю. Сонхён открыл шоколад — плитка хрустнула на сгибе. Отломил квадратик, положил в рот. Горький, тает на языке. Закрыл глаза на секунду. Они сели на диван, включили телевизор. Шёл какой-то старый фильм — чёрно-белый, с актёрами в шляпах. Они не смотрели. Просто сидели рядом, плечо к плечу. Конхо переплёл свои пальцы с пальцами Сонхёна. Тот не отдёрнул руку. — Сонхён. — Конхо повернулся к нему. Лицо было серьёзным, без тени улыбки. — Хм? — Сонхён поднял брови. — Через две недели экзамены. — Помню, — Сонхён выдохнул. Грудная клетка опустилась, и он стал как будто меньше. — Ты справишься. — Откуда ты знаешь? — В голосе Сонхёна прозвучала не агрессия — скорее усталое недоумение. Конхо повернулся к нему всем корпусом. Взял его за подбородок — так же, как тогда на кухне, но мягче. Посмотрел прямо в глаза — так, что Сонхён не мог отвести взгляд. — Потому что ты — самый упрямый человек, которого я знаю, — произнёс Конхо, и каждое слово было отдельным предложением. — Ты выдержал школу. Выдержал меня. Выдержал этот чёртов стресс. — Он сделал паузу, облизал губы. — Ты выдержишь и экзамены. Сонхён хотел возразить — открыл рот, вдохнул. Но не нашёл слов. Только сглотнул и кивнул — один раз, коротко. — Ладно, — выдохнул он. — Поверю тебе. — И правильно сделаешь. — Конхо отпустил его подбородок и легонько хлопнул ладонью по щеке — почти как пощёчина, но ласково. Они смотрели телевизор до вечера. Сонхён съел ещё два квадратика шоколада, выпил чашку зелёного чая. Волосы не переставали лезть — он нашёл несколько на подушке, когда вставал попить, — но он решил не думать об этом. Хотя бы до завтра.