Траурный Марш

Закрыв глаза и на секунду закинув голову, словно прося помощи свыше, он выдохнул и безмолвно зашёл в дом, только стуча каблуком. Все его волосы были мокрыми от снега, как и одежда. Он волочился по коридорам, с молящей надеждой только бы никого не встретить по пути к себе в комнату. Через несколько секунд за его спиной неожиданно, словно из‑под земли, возник дворецкий, от чьего голоса Ланской непроизвольно вздрогнул. Мужчина явно был чем‑то озабочен и не желал долго распинаться. — Алексей Юрьевич, добрый вечер, — говорил он, как всегда размеренно. — Мне просили передать, что ваш отец ждёт вас у себя в кабинете и ему нужно с вами поговорить. Он уже было начал отдаляться, но вдруг, когда был на расстоянии нескольких шагов, резко остановился, словно врос в пол ногами и, чуть повернув голову вбок, шепотом добавил:  —Ваш отец чем‑то очень недоволен,—Затем он поспешно удалился, оставив  юношу наедине с этой информацией. Снова, уловив в воздухе голос старого дворецкого, юношу вновь передернуло. А после услышанных слов всё внутри него похолодело. Он, широко раскрытыми глазами, смотрел в никуда, снова погрузившись в свои размышления за занавесом затуманенного взора. Из ступора его вывел громкий звук, словно что-то упало. «На кухне, наверное». Он очухался и неуверенно, но по‑прежнему грациозно, словно лань, зашагал к лестнице, которая вела на второй этаж, а затем прямо, по давящему своей темнотой коридору, к кабинету Юрия Алексеевича — отца. Алексей уже третий раз за день непроизвольно пытал себя тем, что заставлял, сам того не желая, стучать туда, куда попадать не хотел. В итоге он всё же смог себя пересилить, и по коридору пронеслась серия, как на первый взгляд могло показаться, уверенных стуков. По крайней мере такими их отчеканил парень. Из кабинета донёсся леденящий душу голос. — Кто там? Войдите. Казалось, в этой фразе смешалось всё: и усталость, и холодное спокойствие, и ноты скрытой, менее проявившейся ярости. Сегодня мужчина явно был не в духе. Не успев войти, Алексей уже заведомо начал оправдываться, даже точно не зная, о чём пойдёт речь. — Отец, я... — он не успел договорить: через мгновение его уже передернуло от агрессивного удара по столу. Он резко сделал шаг назад, почти упёршись о дубовую высокую дверь. Смакуя каждое ядовито жалящиее слово,отец вступил: — Мне вот интересно, почему ты, выблядок... — он притих, а затем резко повысил тон: — Позоришь нашу семью?! Он не дал Алексею вставить ни слова и продолжил холодным тоном: — Твой преподаватель фехтования на тебя очень... — дальнейшее он агрессивно прошипел: — сильно жалуется. Юноша беспомощно бегал глазами по комнате и, словно рыба, выброшенная на берег, чуть открывал и закрывал рот, словно пытаясь вытянуть из себя хоть пару слов, которые по‑предательски никак не клеились даже в звуки. В итоге, смирившись со своей никчемностью, он посмотрел наверх, выдохнул и, оперевшись спиной об дверь, устало облокотился на неё, не опуская головы, словно продолжая молить Всевышнего о пощаде. Его волосы ещё не высохли и мокрыми длинными прядями разбросались по плечам и лицу. — Отец... я... — устало и приглушённо проговорил он—Извините меня.. — Почему ты перестал нормально заниматься? — в интонации явно прослеживалось отвращение. — Ты не о том думаешь? Вместо учёбы пропадаешь где‑нибудь, да!? — Тон стал угрожающим: — Если такое действительно случается, и твоя лень и нежелание учиться позорят нашу семью, я об этом узнаю. Он ещё раз стукнул по столу кулаком: — А теперь иди и не смей попадаться мне на глаза! — он выкрикнул: — Вон отсюда! Он обессиленно, виновато поднялся и исчез в тени коридора, закрыв дверь, напоследок снова прошептав напрасное «извините». Через вечные катакомбы коридоров и комнат он поплёлся к себе, а затем, переодевшись нехотя, словно на каторгу, отправился на другой конец дома в специальный зал на дополнительное фехтование.. Нехотя открыв дверь и увидев силуэт спины преподавателя, он замер на входе. Нервно выдохнув, он прикрыл глаза и помассировал кончиками пальцев веки. — Здравствуйте, — раздражённо‑отрешённо проговорил он, не отводя пальцев от глаз. Его уже ждали. Михаил Алексеевич кивнул, чтобы тот проходил ближе, и в ответ поздоровался с ним: — Здравствуй, Алексей, — он словно язвил, даже говоря формальное приветствие. Смотря в никуда своими туманными глазами и разминая шею, он прокрутил головой и сделал несколько уверенных, но с нотками усталости шагов. — Что ж, ты будешь сегодня работать или продолжишь лениться, как в прошлые разы? — Вопрос явно был с издевкой, так как учитель уже пожаловался кому нужно и знал, что результат всё-таки последует. Ланской раздражённо закатил глаза и уже почти было цокнул, но сил на это не было. — Раз тебе больше нечего сказать, приступай к манёврам, отработанным на прошлых уроках, а я посмотрю за техникой. Он встал совсем рядом с Ланским и пристально уставился на него. Алексей нехотя, но старательно принялся за манёвры. В зале повисла вязкая тишина. Михаил оглядывал каждое движение и, казалось бы, ему даже импонировала техника ученика, пока дело не дошло до парирования. — Остановись. Это из рук вон плохо. Он встал за спину Алексею. — Я подкорректирую некоторые твои движения, и ты попробуешь ещё раз. Как только Михаил оказался прямо впритык к нему сзади, он почему‑то удивлённо и резко поднял опущенную до этого голову, чуть нахмурившись и широко открыв глаза, чего стоящему за спиной Должанскому было не видно. Ланской сразу почувствовал максимальный дискомфорт при такой близкой близости с этим человеком. Сознание его снова, издеваясь, прокручивало убивающие его моменты. Он мучительно, практически стоном, выдохнул; на лице его читались страдания, безнадёжность и беззащитность. Глаза были наполнены слепой болью, широко открыты, но снова никуда не смотрели. Рот был чуть приоткрыт; с каждым выдохом выходила очередная боль, лёгкие словно были зажаты терновым кустом, и душа рвалась на кровавые ошмётки. Михаил, в свою очередь, приподнял его руки чуть к верху и отвёл в сторону. Позднее он скомандовал поставить ноги в правильную позу и немного отстранился, дабы не быть изувеченным, но остался ближе, чем был до этого. — Я надеюсь, что впредь ты будешь лучше работать. Но сегодня есть улучшения по сравнению с прошлыми разами — похвально. Он взглянул на золотые часы у себя на запястье. — Ну ничего себе, как летит время, — Михаил действительно удивился. — Пол‑урока позади. А ты что встал? — он глянул на Алексея, остановившегося буквально на пару мгновений. — Продолжай, я смотрю. Так беспрерывно продолжалось около двух часов. На третий час Ланской, обессиленный, свалился на пол, тяжело дыша. Грациозными, плавными шагами, улыбаясь, словно скалясь волком над умирающим ягнёнком, преподаватель, подобно лане или лебедю на озере, подплыл к распластавшемуся на полу блондину. Элегантными, но сильными движениями, поднимая его из позы лёжа в позу сидя, он говорил размеренным голосом: — У тебя мышцы спины перенапряглись, их надо расслабить, ну‑ка... Он провёл кончиками пальцев обеих рук от самого основания шеи до плеч, словно съезжая с горки, затем принялся массирующими движениями проходиться от ременной до лестничной мышцы, затем до ключиц. От этих его движений Ланскому поплохело, перед глазами все плыло, внутри все пульсировало, сжимало и кололо. Еле сумев поднять одну руку, он скинул ей одну из кистей преподавателя со своих ключиц, а затем облокотился на правый локоть, продолжая тяжело дышать. Он снова вспоминал и морально умирал. Снова он закрыл лицо той же правой рукой. — Умоляю... давайте на сегодня закончим... я больше не могу, — еле выдавил он из себя эти слова, сильно хрипя и почти без голоса. Трясущиеся кончики его пальцев были подобны ледышкам, тремор гулял по всему телу, отзываясь ноющей болью по всюду. Очередные воспоминания и моральные возвращения в тот самый день разрушали его изнутри, душили, заставляли гнить. С нескрываемым отвращением Михаил оторвал от него свои руки, медленно поднялся, отряхнулся и с усмешкой фыркнул. Низким, разочарованным голосом прошипел: — Пожалуйста. Как хочешь. Только потом не удивляйся, когда тебе в очередной раз скажут, что ты никто, — смакуя он выплевывал каждое слово, словно самую ядовитую и разъедающую кислоту. Затем он снова присел рядом с ним, схватил его грубым жестом за подбородок и, по-ужасающе саркастично улыбаясь и мигая глазами, Должанский ещё более ядовито прошептал: — Настанет момент, когда ты поймёшь, что такой, как ты, кроме меня никому не нужен и не был, — блеща глазами, словно гипнотизируя беспомощного юношу,сладко говорил тот. — Ты на коленях будешь слёзно молить меня сделать тебе это., — он продолжал свои интонационные игры — Уж поверь мне, я слишком хорошо тебя знаю, — словно между строк четко и ядовито‑сладко проговорил он. — А я ещё, может быть, и не соглашусь, — от той удовлетворённой ухмылки не осталось и следа, лишь разочарованный холод. Таким же грубым жестом, как схватил, он откинул, практически оттолкнул Ланского,оставив лежать на полу. Больше он ничего не сказал, только с отвращением посмотрел на угасшего на полу юношу, подобного растоптанному светлячку; недовольно усмехнулся, фыркнул и, сопровождаемый громким цоканьем, покинул зал, напоследок хорошенько хлопнув дверьми. *** Алексей Ланской рухнул на пол, не имея сил даже привстать. Так он лежал, черт знает сколько времени. Он чувствовал себя медленно умирающим, разорванным капканом зверьком. Наверное, прошло около двух часов..Одному черту известно. Алексей, потрёпанный, уже давно мёртвый внутри, собрал в себе жалкие остатки физической силы, чтобы подняться. Произошедшее сегодня было не более чем очередным «плевком на его могилу». На трясущихся ногах он еле‑еле, спотыкаясь,  доковылял до своей комнаты, при этом упав несколько раз; дойдя, закрылся на замок и сполз по двери, упав прямо под ней. Лежа там, он чувствовал себя той птицей из легенды, которая один единственный раз, спев свою несравнимую песнь, бросалась грудью на терновник и медленно умирала, лежа одна в этом кустарнике и, медленно истекая кровью, никому ненужная и обессиленная.