Отмотать время назад

      Она уже минут пять разглядывала знакомые стены — не спеша, будто вчитывалась в давно забытую книгу, где каждая страница дышала прошлым. Обои с мелким цветочным узором, которые мама так долго выбирала, листая каталог и прикладывая образцы к стене, теперь выцвели у окна до бледно-сиреневого, почти прозрачного, а в углу, за старым платяным шкафом, сохранили прежний, густо-вишнёвый оттенок — будто время не решилось стереть последний кусочек того, каким этот дом был раньше.       Царапина на дверном косяке: Рождество, семь лет, она измерила свой рост в новых сандалиях и торжествовала, что перегнала подружку. Маленькое тёмное пятно от воска на комоде: свеча опрокинулась, когда отец рассказывал сказку на ночь, а мама смеялась и говорила, что это к счастью. «К большой любви.»       Риана горько усмехнулась про себя. Сбылось. Только любовь эта оказалась не из тех, что показывают в фильмах.       Это была комната её родителей.       Последний раз она находилась здесь десять лет назад — перед самым отъездом в Лондон, когда ещё верила, что уезжает ненадолго, что успеет наговориться, наобниматься, насмотреться. Тогда она поцеловала маму в щёку, хлопнула отца по плечу и пообещала: «Я позвоню, как только устроюсь». Звонила. Часто. А потом реже. А потом произошла та авария, и она девять лет пролежала в коме.       Родители приехали к ней сразу, как узнали, и за девять лет обосновались там, в Лондоне, чтобы быть рядом с ней. Чтобы ухаживать за ней, с надеждой, что она вот-вот очнётся. И она очнулась — но уже другой.       После возвращения в этот дом — оборотнем, существом, которое даже она сама не всегда понимала, — она сюда не заходила. Сознательно обходила дверь, ускоряла шаг, находила тысячу причин пройти мимо. Не хотела бередить. Не хотела скучать сильнее, чем уже скучала. Ведь они с родителями теперь общались реже. Им было сложно смириться с мыслью, что их дочь теперь оборотень.       Они не говорили этого вслух — они были слишком хорошими родителями для таких слов. Но Риана чувствовала. В паузах. Во взглядах, которые стали короче. В том, как мама теперь сначала смотрела ей в глаза, а потом — на ногти. Проверяла. Боялась.       И Риана не винила их. Она сама себя боялась.       Но после того как она очнулась после обморока — тяжёлого, липкого, похожего на утопление в собственном теле, — она оказалась здесь.       Кто-то — она не сомневалась, кто именно — перенёс её в эту комнату. В гостевой комнате ночевали близнецы, в свою спальню она не хотела возвращаться — дыра в стене ещё напоминала об их ссоре с Девкалионом, о том, как он показал ей своего зверя, как стены этого дома впервые стали свидетелями силы, перед которой даже бетон — не преграда. Гостиная тоже не вариант: она была рядом с входом в дом и кухней, а значит — постоянное движение, шаги, голоса, лязг посуды. Ни минуты тишины. А спальня родителей стояла пустая, тихая, хранящая только эхо чужих голосов.       Рациональное объяснение. Девкалион всегда мыслил прагматично. Даже когда дело касалось её тела, её сознания, её жизни — которую он, похоже, уже начал считать отчасти своей.       Риана перевела взгляд на свою руку. В вену — аккуратно, профессионально, с той спокойной уверенностью, которая бывает только у врачей, привыкших иметь дело с оборотнями, — была воткнута капельница. Тонкая прозрачная трубочка тянулась к пакету с раствором, который висел на штативе у кровати. Капли падали размеренно, почти гипнотически: тук-тук-тук — словно кто-то отсчитывал секунды её отсутствия в реальности. В этом звуке было что-то древнее, почти медитативное — как вода, капающая со сталактита в пещере, где время течёт иначе.       Пакет был почти пустым. На дне оставалось сантиметра два мутноватой жидкости.       Риана выдохнула.       Она отвела взгляд от капельницы и снова уставилась на стены, на узоры, на царапины. Всматривалась в них так, будто пыталась найти ответ — тот самый, единственный, который сложил бы рассыпавшуюся мозаику обратно. Но обои молчали. Комната хранила секреты, но не делилась ими.

Как всё могло так повернуться всего за три дня?

      Риана медленно, осторожно перебирала в голове события, раскладывая их по полочкам, как взрывчатку — чтобы понять, где рвануло сильнее, какая спичка подожгла фитиль.       Она вернулась сюда из Лондона не за приключениями. Она вернулась, чтобы продолжить свою жизнь — ту, которую выстроила с таким трудом, с такими потерями. Новую, но уже привычную. Работа. Прогулки в одиночестве по вечерам, когда город затихает и можно наконец выдохнуть. Тишина в наушниках и длинные пешие маршруты без цели, без карты, без пункта назначения. Спокойствие, за которое она заплатила бессонными ночами и месяцами привыкания к тому, что внутри живёт зверь.       Возможно — редкие встречи с Питером, чтобы дать волку выпустить пар. Без обязательств. Без надежд. Просто разрядка, просто привычка, просто способ не сойти с ума. А сейчас… Она беременна.       Риана положила свободную руку на живот — туда, где ещё ничего не чувствовалось, но уже всё изменилось. Ладонь легла плоско, пальцы чуть сжались, и на мгновение ей показалось, что под кожей — не её пульс. Чуть быстрее. Чуть тоньше. Чужая жизнь, которая уже не спрашивает разрешения.       На работу выйти так и не удалось.       В её доме поселился Альфа из стаи Альф — древний, опасный, с глазами цвета расплавленного металла и привычкой принимать решения за всех. Он не спрашивал разрешения. Он просто остался.       А вместе с ним — два подростка-близнеца, которых она едва знала, но которые, как выяснилось, были не просто членами его стаи. Они тоже были Альфами. Детьми Альф. С детства привыкшими к тому, что мир вращается вокруг их силы.       И самое главное, самое чудовищное, от чего хотелось завыть в голос, уткнувшись лицом в подушку: никто не знает, от кого она беременна. От Питера или от Девкалиона. Ведь они оба приходили к ней в тот день. Оба прикасались к ней. Оба оставили на её коже свой запах, свою энергию, свою возможную жизнь.       А определить родство до рождения малыша невозможно — даже для оборотней, даже для древней магии. Природа хранит эту тайну до последнего вздоха, до первого крика. Она останется загадкой — для неё, для них, для всех — до того момента, как ребёнок сделает первый вдох. А они оба — Питер и Девкалион — мечтают разорвать друг друга на части и забрать её в качестве трофея. Не как человека. Как территорию. Как приз. Как доказательство своей правоты. «И что мне с этим делать?»       Риана прекрасно понимала: строить отношения с Питером снова не получится. Слишком много всего было. Слишком много боли, лжи, предательства. Слишком много моментов, когда она смотрела на него и не узнавала — будто под маской знакомого лица прятался кто-то чужой, холодный, расчётливый. Да, у них есть связь — не только физическая, но и та странная, почти мистическая нить, которая тянется от неё к нему, потому что она его Бета. Эта связь не спрашивает разрешения. Она просто есть, как шрам, который никогда не заживёт до конца. Да, есть близость — не любовь, нет, но то узнавание, которое приходит после пятнадцати лет знакомства, после того как ты видел человека в самом худшем и самом уязвимом состоянии. Да, они были вместе — когда она была другой, когда он был настоящим, без масок, без эгоизма, другим, когда мир ещё не рассыпался на осколки, а просто треснул, и можно было делать вид, что ничего не случилось. Но сейчас она могла его ненавидеть, презирать — после всего, что он вытворил. И всё равно с ним нормально общаться. Принимать как друга. Как партнёра по редким, осторожным встречам, где волк встречается с волком, а люди просто молчат и делают вид, что ничего не чувствуют. Но не более того. На этом семью не построишь. На этом даже попытку не построишь. «А что насчёт Девкалиона?»       Их отношения были странными. Непонятными даже для неё самой.       Их друг к другу тянуло — это она могла признать хотя бы себе. Не физически даже — хотя и физически тоже, — а как-то иначе, глубже. Будто их звери узнали друг друга раньше, чем они сами успели сказать первое слово. Будто что-то на уровне инстинктов, на уровне древней, дочеловеческой памяти щёлкало: «Свой. Не чужой. Опасный, но свой».       Но он — Альфа. Не просто Альфа. Альфа из стаи Альф. Тот, кто привык, что его слово — закон. Кто привык, что ему подчиняются без вопросов, без колебаний, без этой дурацкой человеческой рефлексии. Тот, кто годами строил мир, где иерархия — это не просто порядок, а кислород, без которого он задыхается.       Да, последние сутки он вёл себя скорее как мужчина, чем как Альфа. Он был осторожен. Он спрашивал — не требовал. Он смотрел на неё так, будто она была не проблемой, которую нужно решить, а чем-то… ценным. Хрупким. Тем, что можно разбить неосторожным движением. «Но долго он сможет сдерживать себя?» «Долго ему удастся душить свою гордость, свои принципы и свою любимую иерархию?»       Риана усмехнулась — горько, одними уголками губ.       Потому что она — не из тех, кто будет подчиняться. Она любила контролировать всё сама. Решать сама. Нести ответственность сама — потому что так безопаснее, так привычнее, так она хотя бы знает, кто виноват, если что-то пойдёт не так. Принять помощь для неё было почти невозможным. Равносильно признанию слабости. Равносильно тому, чтобы открыть дверь и сказать: «Зайди, я не справляюсь». Правда, было исключение. Дерек. Дерек — старый друг. Тот, кто видел её в худшие моменты и не отвернулся. Тот, кому она могла позвонить в три ночи с любым вопросом и не чувствовать себя обязанной. Тот, кто не требовал ничего взамен. Но ввязывать его в их треугольник? Подставлять друга под удар двух разъярённых волков, каждый из которых способен разнести город одним лишь рыком? Нет. У него своих проблем полно.       Риана закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями. «Ладно. Признаю. Хотя бы себе. Хотя бы здесь, в этой комнате, где никто не слышит.»       Ей нравился Девкалион.       Не просто «не страшно», не просто «интересно» — нравился. По-настоящему. Тем чувством, от которого хочется одновременно бежать со всех ног и остаться навсегда. Тем чувством, которое она привыкла душить в зародыше, потому что оно делает уязвимой. «Но что с этим делать?» «Что, если выяснится, что ребёнок от Питера?»       Она сомневалась, что Девкалион будет спокойно относиться к их встречам — даже если эти встречи будут только по поводу ребёнка. Даже если она поклянётся всеми святыми, что между ней и Питером больше ничего нет, кроме необходимости.       Потому что она успела заметить: он ревнивый. И собственник. В том самом, древнем, почти зверином смысле — когда «моё» значит «только моё, и точка». К огда даже взгляд в сторону другого мужчины вызывает глухой, низкий рык, который он едва сдерживает.       А она — не вещь. Она не принадлежит ни ему, ни Питеру, ни кому-либо ещё.       Но скажи это их инстинктам. — Ты очнулась.       Голос Девкалиона прозвучал со стороны двери — низкий, чуть хрипловатый, как будто он не спал дольше неё. В этом «ты» не было вопроса. Было утверждение, за которым стояли часы ожидания, десятки раз, когда он входил проверить, дышит ли она, и десятки раз, когда она не открывала глаза.       Риана вздрогнула.       Странно. Она так глубоко ушла в свои мысли, так плотно завернулась в них, как в кокон, что не услышала ни шагов, ни скрипа двери. Не уловила его запаха — а он всегда был резким, холодным, металлическим, с нотой горелой стали, невозможным не заметить. Значит, он специально двигался тихо. Значит, он ждал, пока она сама придёт в себя. Стоял там, в коридоре, и слушал её дыхание, считал вдохи, боялся, что однажды они прекратятся.       Она медленно повернула голову.       Он стоял в дверном проёме — высокий, прямой, в той самой серой футболке и домашних брюках, в которых был, когда они сидели в ванной. Волосы чуть растрёпаны — непривычно, почти по-домашнему. В глазах — ни красного свечения, ни намёка на угрозу. Только усталость. Та усталость, которая бывает не от бессонницы, а от напряжения, когда держишь мир на плечах и боишься выдохнуть. — Я вижу, ты нашёл врача, который разбирается в беременных оборотнях, — голос Рианы прозвучал хрипло, с непривычной хрипотцой, будто горло пересохло окончательно. Она кивнула на капельницу, на почти пустой пакет, на прозрачную трубочку, вьющуюся змейкой. В этом жесте было не удивление — проверка. Она проверяла, насколько далеко он готов зайти. — Или у вас есть свой личный, для стаи? — Это Алан, — ответил Девкалион, бесшумно пересекая комнату. Каждое его движение было выверенным — не суетливым, но и не демонстративным. Он присел рядом с ней на край кровати — достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его тела, но не настолько, чтобы это казалось вторжением. Позволяя ей выбрать расстояние, даже сейчас. — Он тебя осмотрел и поставил капельницу. А наш, скажем так, врач была занята. Пришлось просить старого знакомого. — Занята, — повторила Риана без выражения, оставляя между ними паузу — ту самую, в которую можно было вставить правду или очередную полуложь. — Не спрашивай, — он чуть качнул головой, и в этом жесте мелькнуло что-то почти усталое, почти человеческое. Усталость не от тела — от секретов, которые он носил в себе годами. — Как ты? — Ну… — Риана осторожно приподнялась на локтях, чувствуя, как комната на секунду качнулась и замерла. Мышцы ныли, будто она пробежала марафон. Голова была ватной, мысли ворочались медленно, как камни на дне реки. Она села, откинувшись на спинку кровати, и перевела дыхание. — Ещё слабость. В горле сухо. Голова немного кружится. Но нормально. Можно в космос отправлять.       Она попыталась улыбнуться — вышло кривовато, но хотя бы не жалко. В этой улыбке было всё: и привычка шутить, когда страшно, и отчаянная попытка вернуть контроль над ситуацией через иронию. — Долго я так? — Почти сутки, — Девкалион протянул руку и осторожно накрыл её ладонь своей. Жёсткая кожа, длинные пальцы, лёгкое давление — не хватка, не требование. Просто «я здесь». Просто «я не ушёл, хотя ты и не просила меня остаться». — Теперь тебе нужно беречь себя. И выключить тумблер, который отвечает за синдром «Я сама». — Что за бред? — Риана усмехнулась — на этот раз искренне, с вызовом, с той долей иронии, которая помогала ей выживать в самые тёмные времена. — Я потеряла сознание от голода. С кем не бывает. — С оборотнями, — Девкалион приподнял брови — ровно настолько, чтобы это стало заметно, чтобы она поняла: он не шутит. — Это было не из-за голода. Это из-за стресса. Твоё тело и твой волк выключили тебя, потому что ты не могла справиться морально и эмоционально. Потому что твой разум упёрся в стену и сказал: «Дальше не могу. Стоп. Вырубай».       Он выдохнул — тяжело, по-человечески, без этой его обычной надменной плавности. На секунду маска древнего Альфы сползла, и под ней оказался просто мужчина, который не знал, как сделать правильно. — Я понимаю. Всё, что произошло, — это сложно. И трудно. Мы сможем разобраться. Вместе. Потихоньку. Без геройства. — Я и сама в силах разобраться, — Риана выдернула руку из-под его ладони — может быть, резче, чем следовало, — и сложила руки на груди. Защитный жест. Барьер. Привычный до автоматизма, до боли в мышцах. Стена, которую она строила годами, кирпичик за кирпичиком, после каждого предательства, после каждой потери. — Я уже достаточно отдохнула. — Я знаю, что можешь сама, — Девкалион не отодвинулся, не изменил позы. Только голос стал чуть тише, чуть глубже — как будто он говорил не с ней, а сквозь неё, в ту часть, которую она прятала глубже всего. В ту маленькую девочку, которая научилась выживать в одиночку, потому что верить было некому. — Но теперь у тебя есть я. И я смогу помочь.       Риана вскинула брови — искренне, с той долей театральности, которая всегда включалась у неё в моменты растерянности, когда она не знала, как реагировать. Когда правда была слишком большой, чтобы её принять, а ложь — слишком очевидной, чтобы в неё спрятаться. — С какого это? — Она выпрямила спину, хотя внутри всё сопротивлялось — хотелось откинуться обратно, закрыть глаза и сделать вид, что этого разговора не происходит, что она всё ещё спит, что капельница — всего лишь сон, а Девкалион — плод воображения. — Не помню, чтобы мы сходились… — Поезда, — выдохнул он. Тихо, почти беззвучно. Слово повисло в воздухе, такое же неопределённое, как и его взгляд. — Что? — она нахмурилась, не понимая. В голове было пусто и шумно одновременно, как в комнате, где открыли все окна. — Поезда сходятся и расходятся, — он посмотрел на неё в упор — без красного свечения, без гипноза, просто серыми, уставшими глазами, в которых отражался утренний свет из окна. — Тысячи людей проходят мимо друг друга каждый день. Но мы — нет. Мы оказались в одном вагоне. И теперь неважно, кто сел первым, а кто заскочил на последней секунде. Важно только, что мы едем в одну сторону.       В его голосе не было поэзии. Была усталая, выстраданная мудрость человека, который пережил столько разлук, что научился ценить каждую встречу. — Мы вместе, — продолжил он. — Как семья. Как пара. — И кто это решил? — голос Рианы стал жёстче, хотя внутри всё дрожало. — Ты успел меня женить на себе, пока я была в отключке? Какой-нибудь древний волчий обряд, о котором я не знаю?       Она бросила ему вызов. Не оружием — словами. Потому что слова были единственным, что у неё осталось. — Риана, — позвал он. Строго. Но с нежностью в голосе, которая прозвучала острее любого приказа. Которая сказала больше, чем любые клятвы. — У нас будет ребёнок.       Она открыла рот, чтобы возразить — привычно, на автомате, потому что это единственное, что она умела в таких ситуациях: отрицать, отодвигать, отказываться, строить стены там, где другие строили мосты. Слова уже были готовы, выстроились в шеренгу на языке: «мой ребёнок», «я сама решаю», «не твоё дело».       Но он не дал. — Не начинай, — его голос стал тише, но от этого только тяжелее. — Именно у нас будет ребёнок. И мы уже семья. Знаю, тебе это не нравится. Слишком быстро. Слишком… не твой выбор.       Он сделал паузу. Долгую. Такую, в которую можно было либо ударить, либо сдаться. И Риана не сделала ни того, ни другого. Она замерла, глядя на него, и в этой тишине между ними происходило что-то большее, чем спор. — Ты решила для себя, что всю жизнь проведёшь одна, — сказал он наконец. Не спросил — сказал. Потому что видел. Потому что узнавал себя. — Не потому, что не сможешь найти никого. А потому, что боишься. Боишься, что если впустишь, то потеряешь контроль. А без контроля — ты никто. Риана сжала челюсть, но не отвела взгляда. — Но контроль — это иллюзия, — продолжал Девкалион. — И ты это знаешь. Твой волк тебе это каждый день доказывает. Вопрос не в том, сможешь ли ты всё контролировать. Вопрос в том, с кем ты будешь, когда контроль потеряешь.       Она молчала. Потому что нечего было сказать. Потому что он попал в самое яблоко — в ту точку, которую она прятала ото всех, даже от себя. Ту, где жил невысказанный страх: «А что, если я действительно не справлюсь одна?» Ту, где пряталась маленькая девочка, которая устала быть сильной, но разучилась быть слабой. — Ничего, привыкнешь, — сказал он уже увереннее, без тени сомнения, и в его голосе не было ни капли высокомерия — только спокойная, древняя уверенность человека, который пережил столько бурь, что эта ему казалась просто дождём. — Научишься и помощь принимать от меня, и заботу. Не сразу. Но научишься. Потому что у тебя нет выбора. И потому что я никуда не уйду. Даже если ты будешь кричать, царапаться и доказывать, что ты «сама». Я буду рядом. И останусь рядом, чтобы ты ни делала.       Риана молчала. Она смотрела на него — на этого опасного, непривычно тихого мужчину, который сидел на краю кровати её родителей и говорил о семье так, будто это было решённым делом. Будто её согласие — это формальность, которая не меняет сути. И в этой его уверенности было что-то одновременно пугающее и… облегчающее. Впервые за долгое время ей не нужно было принимать решение самой. Кто-то взял эту тяжесть на себя. — Ты уверен? — она наклонила голову вбок и чуть прищурилась, вглядываясь в его лицо, будто искала там трещину, сомнение, любой намёк на то, что он блефует. — Я и без беременности — не подарок. Слишком упёртая, со своей правдой, которая часто оказывается неудобной для всех вокруг. А сейчас, когда гормоны начнут скакать, когда настроение будет меняться по щелчку, когда меня будет вечно тошнить и меняться мои вкусы… — она слегка задумалась, делая паузу, собираясь с мыслями. — Когда волк начнёт буянить. Сомневаюсь, что на волке не отразится моя беременность. Его и так не просто контролировать. Ведь я не рождённый оборотень, а укушенный человек. Моя вторая сущность — не наследство, а травма. И она не всегда слушается.       В её голосе прозвучала не гордость, а предупреждение. Она не пыталась его напугать — она пыталась быть честной. Потому что если уж ввязываться в эту авантюру, то без розовых очков.       Девкалион улыбнулся её попытке его отпугнуть. Эта улыбка была не насмешливой — тёплой, почти отеческой, как будто он видел её насквозь и знал, что за этой бравадой стоит обычный страх быть отвергнутой. — Ну, сильно меня поранить ты всё равно не сможешь, — с лёгкой ухмылкой ответил он. — А вот с твоей упёртостью я буду бороться. Но так же бывает во всех семьях. Ссорятся, мирятся, учатся уступать. Это не война, Риана. Это жизнь.       Она почувствовала, как что-то теплое разливается в груди — вопреки логике, вопреки страху. Он не обещал лёгкости. Он обещал борьбу. Но борьбу *вместе*, а не против. — А ты… — она чуть запнулась, не решаясь задать этот сложный вопрос. Пальцы непроизвольно сжали край одеяла — единственный признак волнения, который она не смогла подавить. — Долго ты сможешь держаться? Строить из себя нежного послушного мальчишку? Ты же к такому не привык. А бороться с моим характером будет трудно.       Она подняла голову чуть выше и сделала голос тише — так, что он зазвучал почти интимно, почти уязвимо. — Может, легче найти себе другую? Полегче, поглаже, без ребёнка в животе неизвестно от кого? Зачем усложнять себе жизнь, оставаясь со мной?       Она задала этот вопрос не потому, что хотела его спровадить. Она задала его потому, что не боялась услышать ответ. Потому что если он скажет «да», это будет для неё ожидаемо. А если скажет «нет» — разобьёт его защитную броню, и тогда придётся поверить. А верить было страшнее всего. — Ну, что-то подобное я ожидал, — улыбнулся Девкалион и выпрямил спину, отчего его фигура стала ещё более внушительной. В этом движении было что-то от древнего воина, который готовится к бою — только сейчас его битва была не с врагами, а с её недоверием. — Раньше мне это было не нужно. У меня была определённая цель, в которой нужно было быть жестоким и требовательным. Но сейчас — другое дело. Есть ради кого…       Он посмотрел с нежностью на Риану, затем опустил глаза на её живот. В этом взгляде не было пошлости или собственничества. Было что-то более глубокое — признание чуда, которое уже случилось, даже если они оба ещё не привыкли к этой мысли. — …быть терпеливым. Есть ради кого меняться. И уж поверь, ты стоишь миллиона других женщин. И менять тебя на другую я не собираюсь. — Ммм… — протянула Риана, и в этом звуке смешалось всё: и насмешка, и растерянность, и что-то ещё, похожее на зарождающуюся надежду. — Как мило. — Так что избавиться от меня у тебя не получится, — он сверкнул глазами, улыбаясь, и в этой улыбке на секунду мелькнул его настоящий, дикий, волчий оскал — но не угрожающий, а почти игривый. Как у зверя, который наконец нашёл свою стаю и не собирается её отпускать. — А ты понимаешь… — она улыбнулась в ответ, но с вызовом, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна упрямства. — Что если малыш окажется от Питера, я не буду запрещать ему с ним видеться? Он будет приходить и участвовать в воспитании своего ребёнка.       Она сказала это специально. Чтобы проверить. Чтобы посмотреть, как глубоко уходит его терпение. Чтобы понять, где заканчивается его «я буду рядом» и начинается «я владею тобой».       Девкалион сжал кулаки. Костяшки побелели, зубы слегка заскрежетали — едва слышно, но в тишине комнаты этот звук прозвучал как выстрел. В глубине его глаз уже начинало зарождаться алое свечение — древний, почти первобытный огонь ревности, который он подавлял усилием воли, достойным восхищения. Но он всё же заставил себя улыбнуться. Сдерживая порыв. Стискивая зубы. Побеждая своего зверя — ради неё. — Ну конечно, — сквозь зубы проговорил он, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он выдёргивал их из собственной плоти. — Как иначе-то. Но он будет приходить к ребёнку, а не к тебе. И видеться вы будете у нас. В нашем доме. Под моим контролем. — Как же сложно тебе это далось, — усмехнулась Риана, и в её усмешке не было злорадства — было удивление. Она не ожидала, что он согласится даже на таких условиях. — И ты сможешь выдержать? Не трогая его и не угрожая?       Она смотрела на него с неподдельным любопытством, как на загадку, которую никак не могла разгадать. — Это что — забота о бывшем? — нахмурился Девкалион, и в его голосе прозвучала ревнивая нотка, которую он даже не пытался скрыть. — Скорее забота о нём, — она положила руку на живот, защитным жестом прикрывая то, что ещё даже не чувствовала, но уже любила. — Просто не хотелось бы объяснять малышу, что вот этот грозный дядя, который ходит по моему дому, который берёт его на ручки, убил его биологического отца. Как-то… неправильно начинать жизнь с такой семейной легенды.       В её голосе прозвучала горькая ирония, но за ней стояло искреннее желание защитить будущего ребёнка от того ада, в котором жили они сами. — Почему ты так уверена, что Питер — отец? — Девкалион сложил руки на груди и с подозрением посмотрел на неё. В его позе было что-то от допроса, но голос оставался спокойным — он сдерживался из последних сил. — Потому что у него шанс больше, — пожала плечами Риана, стараясь говорить буднично, как о погоде, хотя тема раздирала её изнутри. — Мы с ним проводили время два раза в неделю, шесть недель подряд. Она сделала паузу — короткую, но такую тяжёлую, что воздух в комнате, казалось, застыл. В этой паузе уместилось всё: и её страх перед его реакцией, и надежда, что он не взорвётся, и отчаянное желание быть честной — даже если честность бьёт по лицу. — А с тобой — один раз. Да, ты не единожды кончил, но… это же был один раз.       Тишина повисла в комнате — густая, как мёд, и такая же сладкая на вкус горечи. Девкалион молчал, переваривая её слова, и Риана видела, как эта информация борется внутри него с надеждой и ревностью одновременно. Его пальцы, лежащие на колене, чуть дрожали — едва заметно, но она заметила. Этот микроскопический признак потери контроля был страшнее любого рыка. Потому что означал, что его зверь внутри бьётся о рёбра, требуя вырваться, требую подтвердить, что она — его. Только его. — Один раз, — повторил он глухо, больше себе, чем ей. Голос сел, будто он сдерживал кашель — или рык. — Один раз — и могло получиться. — Могло, — тихо подтвердила Риана. — Или не могло. Мы не узнаем, пока малыш не родится.       Она не добавила «и это сводит меня с ума», но это и так висело в воздухе, невысказанное, но осязаемое — как запах озона перед грозой. Мысль о том, что она носит под сердцем тайну, которую не в силах разгадать даже древняя магия, разъедала её изнутри.       Девкалион медленно кивнул, принимая правила игры, которые она ему только что озвучила. Его челюсть была сжата так, что желваки заходили под кожей, в глазах ещё теплился остаточный свет подавленной ярости — алые искры, которые он гасил усилием воли. Но он молчал. Он дышал. Он оставался.       И это было больше, чем любое обещание. Потому что обещать легко. А молчать, когда внутри всё кипит, — это поступок.       Дверь сбоку скрипнула, привлекая их внимание. Протяжный, почти жалобный звук старой петли, которая помнила ещё шаги её родителей. В проёме появился Итан с подносом в руках — осторожно, будто нёс хрупкую бомбу замедленного действия. На подносе стояла тарелка ароматного куриного супа, лёгкого, прозрачного — такого, который можно было поесть даже с переполненным тошнотой желудком. Рядом — кружка с чаем, от которого поднимался тонкий пар, сворачиваясь в воздухе причудливыми спиралями.       Аромат потихоньку стал заполнять комнату, вытесняя запах лекарств и больничной стерильности. В этом запахе было что-то домашнее, почти забытое — детство, когда мама варила суп и звала к столу, укрывая пледом на холодном сквозняке. — Мисс Могран… — начал Итан, не решаясь переступить порог. Он стоял на границе, как часовой, не зная, можно ли ему вторгаться в их пространство. — Можно просто Риана, — поправила его Риана, и в её голосе прозвучала усталая мягкость. — Или Айрис.       Она произнесла своё второе имя с особой интонацией — не как уступку, а как приглашение. Будто говорила: «Ты можешь зайти чуть ближе, чем другие». — Хорошо, Айрис, — неуверенно кивнул Итан, и его плечи чуть расслабились. Ему было, наверное, лет шестнадцать — возраст, когда ещё хочется нравиться взрослым, но уже страшно ошибиться. — Ты даже мне не позволяешь звать себя вторым именем, — возмутился Девкалион, и в его голосе прорезалась та странная ревность, которая не имела ничего общего с собственничеством. Она была похожа на обиду ребёнка, которому не дали то, что дали другому. — А мальчишке, которого видишь третий раз в жизни, можно? — Ты и не спрашивал, — отмахнулась рукой Риана, и этот жест был таким будничным, таким домашним, что на секунду Девкалион почувствовал себя не древним Альфой, а просто мужчиной, которого жена одёргивает за завтраком. — И вообще, меня воротит, когда меня зовут «мисс Могран». Я ещё не настолько стара. — Ты, дорогуша, скорее к сорока приближаешься, — Девкалион усмехнулся, и в этой усмешке, совершенно неожиданно, мелькнуло что-то мальчишеское, почти сорванецкое. — А не к двадцати. Риана испепелила его взглядом — тем особенным, смертоносным взглядом, который женщины приберегают для тех, кто зашел слишком далеко, но кого выгонять еще рано. Медленно, почти торжественно, она кивнула: один короткий, острый жест, означавший: «Я всё поняла, услышала, и ты об этом пожалеешь, клянусь». — Вам, мистер пенсионер с проседью в висках, лучше бы прикусить язык, — отрезала она. Это «вы» звучало с ядом, концентрированнее, чем в любой семейной перепалке, где любовь и ненависть сплелись в тугой, удушающий узел.       Итан сдержал смешок — он вырвался коротким, придушенным звуком, который он тут же замаскировал под кашель. Но глаза его смеялись, и это делало его почти ребёнком, а не членом стаи древнего Альфы.       Девкалион ухмыльнулся. Широко, открыто, с той долей самодовольства, которая была невыносима и одновременно… обезоруживала. — Я не стесняюсь своего возраста, — выпрямившись, гордо произнёс он, и его плечи расправились, а подбородок поднялся — поза человека, который видел империи, рушившиеся на его глазах, и ни разу не пожалел о прожитых годах. — Пятьдесят — это всего лишь половина возраста. — Ну-ну, успокаивайся, этим… Риана запнулась.       Её лицо побледнело — резко, как если бы кто-то выключил свет за её глазами. Тепло, которое только что разливалось по телу от их перепалки, схлынуло, уступая место ледяной, липкой волне. В горле начал подкатывать ком — не тот, от которого плачут, а тот, от которого хочется вывернуть себя наизнанку, лишь бы избавиться от этого мерзкого ощущения.       Она не стала ждать. Не стала думать.       Она вытащила капельницу из руки — резко, не глядя, не жалея. Игла выскользнула из вены, оставив на коже маленькую капельку крови, похожую на крошечную красную слезу. Прикрывая одной рукой рот, она спешно выбралась из кровати — путаясь в простынях, натыкаясь на угол тумбочки, не чувствуя боли.       Итан шарахнулся в сторону, прижимая поднос к груди, чтобы не загородить ей путь. Его глаза расширились — подростковый испуг перед чем-то, что он не понимал, но чувствовал всем телом.       Риана рванула по коридору, босиком по холодному полу, не замечая ни температуры, ни того, как волосы рассыпались по плечам. Её вело только одно — туда, где можно согнуться пополам и выпустить из себя эту дурноту, которая душила её последние минуты.       Она добежала на ходу, распахнула дверь туалета, упала на колени перед унитазом — и её вырвало. Желчью, горькой и жгучей, потому что в пустом желудке нечему было быть, кроме этой горечи. Её тело сгибалось и выгибалось в судорогах, лоб покрылся холодной испариной, а по спине пробежала дрожь — крупная, нервная, неконтролируемая.       Оседая на стылый кафель, прижимая лоб к прохладному краю фаянса, она ощутила пульсацию. Низко, где-то глубоко внутри, у самого основания живота — живое, упругое. Не боль. Напоминание. «Я здесь, — шептало оно. — Я расту. И мне неважно, каково тебе».       Сзади послышались шаги — приглушённые, но тяжёлые. Девкалион. Она узнала бы его поступь даже сквозь пелену тошноты и головокружения. — Не входи, — прохрипела она, не поднимая головы. — Пожалуйста.       Он замер на пороге. Она чувствовала его присутствие — тепло, которое он излучал, запах металла и древней силы, смешанный с чем-то тревожным, почти человеческим. Беспокойством. — Я рядом, — сказал он тихо. Не «я здесь», не «я помогу». «Я рядом». Оставляя ей пространство, но не уходя. И это было ровно тем, что ей нужно — и чего она боялась больше всего.       Она вытерла губы тыльной стороной ладони, глубоко вдохнула и медленно выдохнула, пытаясь унять дрожь. Пол под коленями был ледяным. Плитка мелкой мозаики врезалась в кожу, оставляя розовые следы — как клеймо унижения. Живот ныл глухой, тянущей болью, которая не проходила. А где-то в коридоре Итан, наверное, всё ещё стоял с подносом в руках, не знал, что делать с этим супом, который остывал, покрываясь тонкой плёнкой жира. — Чёртова беременность, — прошептала Риана в тишину туалета, и эхо её голоса отразилось от кафельных стен, возвращаясь обратно чужим, искажённым звуком. В этом шёпоте было всё: и злость на собственное бессилие, и усталость от постоянной борьбы, и то странное, болезненное счастье, которое она не решалась назвать. Потому что если назвать его вслух — оно станет реальным. А реальное можно потерять. — Это всего лишь временные неудобства, — ласково ответил он. Голос Девкалиона был мягче, чем она когда-либо слышала. В нём не было привычной командирской ноты — только тихая, почти мурлыкающая интонация, которой успокаивают испуганных зверей. — Это пройдёт. — Временные, — ухмыльнулась Риана, и в этой ухмылке было больше горечи, чем веселья. — А то, что я двое суток ничего не ела, а меня тошнит? От запахов. От еды. От твоего парфюма… — Она запнулась, понимая, как это звучит. Будто она ищет, к чему придраться. Будто он виноват в том, что её тело бунтует против самой жизни. — Нестрашно, — Девкалион всё же прошёл в ванную. Не спрашивая разрешения — но и не напролом. Он просто пересёк невидимую границу, которую она пыталась установить, и сделал это так естественно, будто никакой границы и не существовало. Сел на пол рядом с ней — не на корточки, не стоя, а именно сел, в позе медитации, скрестив ноги. Альфа из стаи Альф сидел на холодном кафеле в тесной ванной, потому что так было нужно ей. Взял её руку в свои — осторожно, будто она могла разбиться. — Свой одеколон я уже выбросил и постараюсь не пользоваться резкими парфюмами. А насчёт еды… мы будем пробовать и обязательно найдём то, от чего тебя не будет воротить.       Риана подняла на него глаза. В полумраке ванной, освещённой только тусклой лампочкой над зеркалом, его лицо выглядело почти человеческим. Ни следа той древней, пугающей мощи, которая обычно исходила от него волнами. Просто мужчина. Просто тот, кто не ушёл. — Воду, — она приподняла брови, и в этом жесте было столько усталой иронии, что она могла бы наполнить ею целую реку. — Пока меня не тошнит только от неё. Девкалион чуть улыбнулся — уголками губ, едва заметно. В его глазах зажглось что-то тёплое, почти радостное. Как будто она только что подарила ему надежду. — Вода — это уже что-то, — сказал он тихо. — Значит, не всё потеряно.       Он не отпускал её руку. Его пальцы — длинные, сильные, с выступающими венами — лежали поверх её худых, бледных пальцев, и эта разница была почти неприличной: сила и хрупкость, древность и молодость, уверенность и сомнение. Но они смотрелись вместе. Как две половинки одного пазла, который никто не собирался складывать, но который сложился сам.       Риана отвела взгляд. Посмотрела на их переплетённые руки. На то, как её пальцы чуть заметно дрожали — мелкая, нервная вибрация, которую она не могла контролировать, — и как его пальцы сжимались чуть крепче в ответ, не давая этой дрожи разлиться дальше, не позволяя ей рассыпаться на мелкие осколки. В этом безмолвном диалоге было больше смысла, чем в любых словах: «я вижу, что тебе страшно, я здесь, я держу.» — Так, — протянул Девкалион, и в этом одном слове прозвучала решимость человека, который перестал сомневаться. Который взвесил всё — и сделал выбор. — Ну, а теперь…       Он не спросил. Не предупредил. Просто сделал — осторожно, но резво, одним плавным движением, которое было отточено веками. Подхватил её под спину и под колени, приподнял на руки, будто она весила не больше пера. В этом жесте не было ни капли усилия — только та сдерживаемая мощь, которую он каждый день обуздывал, чтобы не раздавить её нечаянно. Только та нежность, которую он, возможно, вообще никогда не проявлял — или проявлял так давно, что забыл, как это делается. — Вернёмся в постель. — Эй! — возмутилась Риана, и в этом «эй» прозвучало столько негодования, сколько бывает только у кошки, которую не вовремя взяли на руки. — Поставь меня на место!       Она дрыгала ногами — больше для вида, чем на самом деле. Потому что если бы она действительно хотела, чтобы он её отпустил, она бы нашла способ: царапалась, вырывалась, била его по груди. Но вместо этого её руки сами собой обвились вокруг его шеи, пальцы вцепились в воротник серой футболки — не судорожно, а почти привычно, будто они делали это сотню раз до сегодняшнего дня. Будто её тело знало то, что разум ещё отказывался принимать. — Что, если меня снова будет тошнить? — спросила она уже тише, пряча лицо у него в плече, чтобы не видеть его улыбку. Потому что его улыбка сейчас — широкая, почти мальчишеская — делала её уязвимой. А она не хотела быть уязвимой. Она хотела быть колючей, как ёж, чтобы никто не посмел приблизиться. — Ничего, — Девкалион ступал в сторону комнаты с ней на руках, и каждый его шаг был уверенным, размеренным, как у человека, который нёс самое ценное, что у него было. — Я принесу тебе тазик. А сидеть на холодном полу ты не будешь.       Он остановился на пороге ванной, посмотрел ей в глаза — глубоко, как в пропасть, из которой не хотелось выбираться. В его взгляде не было ни капли той древней, пугающей мощи, которая обычно исходила от него волнами. Только тихая, спокойная решимость. Затем он перевёл взгляд на её живот — туда, где под сердцем росла новая жизнь, которая уже успела перевернуть их мир с ног на голову. И в этом взгляде было столько благоговения, сколько Риана не видела ни у одного мужчины. Даже Питер, когда они были вместе, не смотрел на неё так — как на чудо, как на то, за что можно умереть. — Тем более, — продолжил он, шагая дальше по коридору, — ты ещё не оправилась. Твоё тело сейчас работает за двоих. И оно имеет право на слабость. А ты — на то, чтобы кто-то другой был сильным. — Ты скоро задушишь меня своей заботой, — закатила глаза Риана, но в её голосе не было злости. Было что-то другое — то, что она пыталась спрятать за привычным сарказмом. Привыкание. Страшное, неизбежное привыкание к тому, что о ней заботятся. К тому, что она не одна. К тому, что можно, оказывается, просто лечь на чужое плечо и не бояться, что тебя скинут.       Она перестала сопротивляться. Просто уложила голову ему на плечо, чувствуя, как его ключица упирается ей в щёку, как пахнет от него — теперь уже просто тканью футболки и чем-то глубоким, телесным, своим. Без парфюма, без маски. Настоящим. В этом запахе было что-то первобытное, что успокаивало её волка быстрее любых слов. — Тиран, — тихо буркнула она, закрывая глаза.       Девкалион усмехнулся — беззвучно, одними уголками губ. Он знал, что это «тиран» на самом деле значит «спасибо». И что она ещё не готова произнести настоящее слово. Но он подождёт. Он умел ждать. Он ждал десятилетиями — подождёт и ещё немного.       Он нёс её по коридору мимо Итана, который так и застыл с подносом, прижав его к груди, как щит. Подросток смотрел на них широко раскрытыми глазами — на своего Альфу, который нёс на руках женщину и улыбался так, будто выиграл войну, а не просто усадил её в постель. Итан никогда не видел своего вожатого таким — мягким, почти домашним. И это зрелище пугало его больше, чем любой приказ. — Суп поставь в холодильник, — бросил Девкалион на ходу. — Попробуем позже. — Д-да, — кивнул Итан и поспешил выполнять, потому что когда Альфа говорит «поставь суп в холодильник», это звучит почти как приказ взять крепость. Он исчез на кухне, оставив за собой лёгкий шорох шагов и запах остывающей еды.       Девкалион аккуратно опустил Риану на кровать — медленно, будто она была сделана из хрусталя. Подправил подушку, поправил одеяло, укрыл её ноги. Движения были такими будничными, такими домашними, что Риана на секунду забыла, кто он. Забыла, что он — древний Альфа, который видел империи, рушившиеся на его глазах. Сейчас он был просто мужчиной, который укрывал женщину одеялом, потому что она замёрзла. И в этой простоте было что-то большее, чем в любых титулах. — А они ходят в школу? — прислушиваясь, спросила Риана. Она слышала, как Итан гремит посудой на кухне — неумело, по-подростковому, но старательно. А где-то наверху, в их новой комнате, Эйдан чем-то занимался — его шаги были тише, размереннее, почти незаметные. — Сегодня же не выходной? — Сегодня воскресенье, если ты забыла, — он положил свою руку на её, накрывая её ладонь своей. Тепло разлилось по коже, как от кружки горячего чая в холодный день. — Итан остался, чтобы помочь мне заботиться о тебе. А Эйдан, следуя твоим правилам, делает уроки и планировал уйти гулять. — Неожиданно, — ухмыльнулась Риана, и в этой ухмылке было что-то новое — не насмешка, а скорее удивление. — Что ты следишь за тем, чтобы в моём доме, — она выделила последние слова, подчеркивая их вес, — выполнялись мои правила. — Ну, не мы же тут хозяева, — хмыкнул Девкалион, и в его голосе прозвучала та лёгкость, которая бывает только у людей, которые чувствуют себя в безопасности. — Да, я муж хозяйки, но…       Он остановился. Слишком поздно. Слово уже вылетело — тяжёлое, как камень, брошенный в спокойную воду. Он поймал на себе удивлённый, озадаченный взгляд Рианы — тот самый, который она берегла для моментов, когда он говорил слишком много. И понял, что сморозил глупость. — Муж, — переспросила Риана медленно, пробуя слово на вкус, как что-то незнакомое. — Ты не слишком-то торопишься? Я только пару минут назад согласилась с мыслью, — она стала говорить строже, но в её строгости не было настоящей жёсткости. Была растерянность, которую она пыталась замаскировать. — Лишь с мыслью, что ты останешься рядом. Это не значит, что мы уже женаты. — Гражданский, — поправил себя Девкалион, почесав затылок — жест, который был таким человеческим, таким неуверенным, что Риана на секунду забыла, кто перед ней. — Гражданский муж. Обычно это так называется, когда пара живёт вместе. — Тогда уж пробник гражданского мужа, — сложила руки на груди поправила его Риана, и в этом жесте было столько достоинства, сколько бывает у королевы, которую пытаются выдать замуж без её согласия. — Вместе мы живём всего три дня, а парой стали пару минут назад.       Девкалион посмотрел на неё — и вдруг рассмеялся. Тихо, почти беззвучно, но так, что его глаза засияли, а морщинки в уголках глаз стали глубже. В этом смехе не было насмешки — только удивление и какое-то детское счастье. — Пробник гражданского мужа, — повторил он, качая головой. — Ты…невозможна, Риана. — Знаю, — ответила она, и в этом «знаю» прозвучало столько самодовольства, сколько бывает только у женщин, которые уверены в себе даже тогда, когда их только что вырвало в унитаз. — И всё равно остаёшься. — И всё равно остаюсь, — подтвердил он, и это прозвучало не как ответ, а как клятва.       Они смотрели друг на друга несколько долгих мгновений. В комнате было тихо — только слышно, как на кухне Итан ставит тарелки в холодильник, а где-то наверху Эйдан перекладывает книги. Обычные, будничные звуки. Звуки дома, в котором кто-то живёт. — Ладно, — сказала Риана наконец, откидываясь на подушки и укрываясь одеялом по самый подбородок. — Пробник. Посмотрим, как ты справишься с испытательным сроком. — А какие условия? — прищурился Девкалион, чувствуя, что она начинает играть в его игру. — Первое: не беси меня, — Риана загнула палец, и в этом жесте было что-то детское, почти невинное, что резко контрастировало с её обычной колючестью. — Второе: не пытайся решать всё за меня. Я не беспомощная. Да, сейчас мне тяжело, но я всё ещё могу принимать решения сама. — Договорились, — кивнул Девкалион без тени насмешки. В его взгляде читалась искренняя готовность идти на компромисс — то, что раньше было немыслимо для древнего Альфы. — Никаких решений за тебя. Только поддержка, если попросишь. Или если я увижу, что ты вот-вот упадёшь в обморок — тогда я имею право вмешаться без приглашения.       Риана чуть прищурилась, будто проверяя, насколько он серьёзен. Но в его глазах не было привычной властности — только спокойная уверенность и что-то ещё, чему она пока не могла подобрать названия. Что-то, что делало его похожим на маяк в тумане: не мигает, не зовёт, просто есть. — Третье, — добавила она после паузы, загибая следующий палец, — не исчезай без предупреждения. Если уходишь — скажи. Я должна знать, где ты. Не потому что я собственница, — поспешно добавила она, — а потому что… потому что так спокойнее. — Это справедливо, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучало что-то похожее на облегчение. — Я тоже хочу знать, где находишься ты. Особенно теперь.       Он снова посмотрел на её живот, и в этом взгляде было столько нежности, что у Рианы перехватило дыхание. Она поспешила отвести глаза, чтобы скрыть смущение, и уставилась в стену с выцветшими цветочками. — Четвёртое, — голос чуть дрогнул, но она не позволила себе остановиться. Она должна была это сказать. Должна была защитить будущее, даже если оно пугало. — Никаких угроз в адрес Питера. Он имеет право знать и участвовать в жизни ребёнка, если… если малыш окажется от него.       Лицо Девкалиона на мгновение напряглось. Желваки заходили под кожей, в глазах на секунду вспыхнули алые искры — и погасли. Он сжал кулаки, разжал. Сделал вдох. Выдох. — Я не стану его убивать, — сказал он сдержанно, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он вытаскивал их из самой глубины, где прятался его зверь. — Но и не стану с ним дружить. Мы найдём способ сосуществовать без открытой вражды. Этого достаточно?       Риана кивнула. Это было больше, чем она ожидала. Больше, чем она могла попросить. Потому что просить древнего Альфу терпеть соперника рядом с собой — всё равно что просить волка не рычать на чужого, зашедшего на его территорию. — Пятое, — она сделала глубокий вдох, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, давая ей смелость. — Близнецы теперь не только часть твоей стаи и твои подопечные. Они — часть нашей семьи. И они имеют право на свободу. На выбор. На то, чтобы не быть просто солдатами в твоей армии.       Девкалион замолчал. В комнате повисла тишина, но теперь она не казалась гнетущей. Напротив — в ней было что-то уютное, почти домашнее. Как в сумерках, когда уже не различаешь лиц, но чувствуешь присутствие. — Итан готовил тебе суп, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала странная смесь гордости и удивления. — По собственной инициативе. Никто его не заставлял. Думаю, они уже начали считать этот дом… своим. — И последнее, — Риана чуть улыбнулась, и в этой улыбке было больше тепла, чем она планировала показать. Тепла, которое она так долго прятала, что забыла, каково это — дарить его кому-то. — Не называй меня «женой» или «гражданской женой», пока я сама этого не скажу. Я ещё не готова. — Принято, — Девкалион поднял руки в шутливом жесте капитуляции, и в этом жесте было столько лёгкости, столько непривычной для него игривости, что Риана невольно улыбнулась шире. — Никаких титулов. Просто… мы. Она улыбнулась — на этот раз искренне, без защиты, без сарказма. — Просто мы, — повторила она. — Да. Так лучше.       Где-то на кухне Итан уронил ложку. Звук был таким обыденным, таким человеческим, что оба невольно рассмеялись — тихо, почти неслышно, но этот смех был настоящим, первым за долгое время. — Кажется, пробник гражданского мужа должен пойти помочь подростку не разнести кухню, — поддразнила Риана, и в её голосе впервые за весь день прозвучала та лёгкость, которая была ей так свойственна раньше — до всего этого ада. — Он справится, — отмахнулся Девкалион, но всё же поднялся. — Хотя, пожалуй, присмотрю, чтобы он ничего не сломал.       Он уже сделал шаг к двери, но Риана остановила его: — Девкалион.       Он замер, обернулся. В его глазах было ожидание — и страх. Страх того, кто слишком долго ждал и боялся, что надежда окажется ложной. — Спасибо, — сказала она тихо. Не за одеколон. Не за тазик. За то, что остался. За то, что сел на холодный пол. За то, что не ушёл, когда она кричала. — Всегда пожалуйста, — с улыбкой ответил он. И вышел, оставив её в тишине, которая больше не казалась пустой.       Риана смотрела ему вслед, на его широкую спину, на то, как он пригнулся в дверях — привычка древнего, слишком высокого для этого мира зверя. И думала о том, что, возможно, «пробник гражданского мужа» — это не так уж и плохо.       Возможно, это даже лучше, чем настоящий.       Потому что в пробнике нет обязательств. Но есть шанс.       А шанс — это всё, что ей нужно.