Группа риска

Серое небо, мокрый асфальт, редкие липкие листья на тротуарах — осень вступала в свои права, даже не спросив разрешения. Для привычной картины листвы было маловато, но для Японии — самый раз. Саори как-то обмолвилась, что в это время года обычно сухо и солнечно. И всё равно хмуро. И всё равно мерзко. Было прохладно, но не настолько, чтобы можно было перенести тренировку на дом. Рин ненавидела осень — эти дни превращали её энергию в хандру, делать хотелось ровным счётом ни-че-го. В такое время года она старалась найти хоть какую-то причину выйти из дома. Серость, хмурость. Отвратительно. «Ну вот, — думала она. — Опять слякоть. Хорошо хоть тут климат не настолько влажный, чем…» Она оборвала себя. Сравнивать с Россией — верный способ раскиснуть окончательно. А она приняла решение: этот мир — реальность. И как бы то ни было, ей здесь жить. Им здесь жить. «Лето прошло за два счёта, как будто и не было совсем. — продолжала она мысленно. — И какая разница, что я бы и так училась до июля из-за практики? Всё равно обидно». У Рин была одна особенность — навязчивые мысли, что могли тянуть одну за другой. Липкий поток тёмных идей мог затянуться надолго. Только девушка сама по себе не любила погружаться в них — знала, что стоит нырнуть, и тогда на свет появятся новые размышления «не от мира сего». Мысли приходили сами, без спроса. О том, что будет через год. О том, останутся ли они здесь. О том, что будет, если канон пойдёт не так, а она не успеет. О том, что Аккун не знает. О том, что Мичи знает слишком много, но молчит. О том, что Саори печёт пироги и не задаёт лишних вопросов. О том, что это, наверное, и есть дом. Чужой. Но свой. Она поймала себя на том, что смотрит в одну точку уже минуту, и заставила себя моргнуть. Потом ещё раз. Потом выдохнула. «Хватит, — приказала она себе. — Не раскисать. Ты не в России, и мать тебя не достанет. Здесь хотя бы банды не спрашивают, почему ты не вышла замуж». Эта мысль была настолько абсурдной, что Рин едва не усмехнулась. Но сдержалась. Из-за её передвижений вверх-вниз Мичико, сидевший на скамейке в вальяжной позе с термосом, тоже, казалось, двигался. Он был в новой красной толстовке и чёрных спортивках, что с приобретением очень ему полюбились. Недавняя зарплата разлетелась так быстро, что Рин не успела даже почувствовать наслаждения шелеста купюр. Часть ушла Саори. Женщина во всю отказывалась принимать честно заработанные деньги и причитала, что они нужнее самой Рин и Мичи. К сожалению для Саори, Рин умела незаметно появляться около её сумочки и класть деньги. А Мичи хорошо умел отвлекать. Ещё часть — на одежду для Мичи. Как бы её брат ни любил походы по магазинам, так или иначе ему пришлось пройтись с Рин и взять хоть что-то новое. Конечно, он заметил, что себе Рин ничего не взяла, и устроил допрос прямо на кассе. Хорошо хоть у них было хоть какое-то преимущество в этой жизни — русский язык. Пришлось дать обещание, что Рин на днях возьмёт и себе что-то из шмоток. Но ей явно было не до одежды. *** — Имей в виду, я расскажу твоему гламурному гопарю о том, что у тебя отвратительный вкус в одежде, — заявил Мичи, забирая из рук сестры пакеты. — Он не мой и это же неправда, — Рин нахмурилась, пытаясь понять, что именно придумал Мичи. — Ты как никто знаешь. — Человек, который ходит в одном и том же несколько месяцев, автоматически становится «ужасом журнала моды». Мицуя подтвердит. Рин не стала спрашивать, откуда он этого начитался. — Так себе угроза, на самом деле. — А ты проверь, — хмыкнул мальчик и пошёл вперёд. *** Сейчас же он сидел на скамейке и смотрел на неё и думал о том, как много она тащит на себе. Работа, дом, он сам, Аккун, страх будущего. И никто не видит, как она устала. Он видел. Но пока молчал. — Может, ты его пожалеешь уже? — спросил он лениво. Снизу донёсся надрывный выдох судного дня: — Да… может… ПОЖАЛЕЕШЬ?! — Давай ещё двадцать приседаний — и тогда можно будет подумать о перерыве, — невозмутимо ответила Рин. Она сидела на спине Аккуна, подперев подбородок рукой. Ацуши держал её за ноги и приседал. Счёт шёл уже на десятки. — Терпи, брат, — усмехнулся Мичи. — Это ещё по-божески. — Что может быть хуже?! — Бёрпи. — Стульчик по пять минут. — Чего?! — удивилась Рин. — Не гони, стульчик это легко! — Не для меня, — пожал плечами Мичи и продолжил: — Планка. — Оке-е-ей, выпады с прыжком. — Отжимания с хлопком. Аккун впал в ступор, продолжая тоскливо наблюдать за этим цирком. — Вы… вы издеваетесь? — Тренируем волю, — хором ответили брат с сестрой. — Не отвлекайся, — раздался её голос сверху. — А то добавлю ещё подхода три по сорок. Аккун, смирившись, что помощи ждать больше не от кого, молча стиснул зубы. Ноги уже дрожали. В каждой мышце пульсировала ноющая боль — не острая, а тягучая, как напоминание о том, что он ещё жив. И что Рин его точно не пожалеет. «Интересно, — подумала она, глядя, как Аккун старается не упасть. — Он вообще думает о будущем? Или просто плывёт по течению?» Мысли о безработице пришли сами собой (как в прицепе и любая другая мысль). Рин давно заметила, что Аккун не особо парился насчёт работы — жил как живётся, радовался мелочам. Но она-то знала, сколько вокруг тех, кто не имеет постоянного источника дохода. В криминологии это одна из основных категорий риска. «Люди без постоянного источника дохода, — мысленно отметила Рин. — В криминологии это одна из основных категорий риска. Аккун теперь официально в неё не входит. Работает на износ, но работает». Она усмехнулась. Вот так — сначала спасаешь человека от бандитов, а потом выясняется, что спасать его пришлось от него самого. Правда, Аккун хотя бы не жаловался. В отличие от некоторых. Рин бросила короткий взгляд на Мичи. Тот делал вид, что не замечает её оценки.

***

Прошло несколько дней. Рин зашла в спортзал пораньше и сразу утонула в знакомом запахе — пот, деревянные маты, немного хлорки из раздевалок. Здесь пахло работой. И это успокаивало. Она поймала себя на мысли, что уже в который раз смотрит на телефон. Мичи не писал. И не напишет — он вообще не любит писать. Предпочитает звонки. А вот Рин наоборот, считает: если и звонить, то кратко и по делу. «Ну, если бы что-то случилось, позвонил бы Аккун», — успокоила она себя и убрала телефон. Хиро уже сидел на скамейке, крутил напалчник и улыбался. Под глазами у него залегли тени — видно, тоже не спал. — О, Рин-Рин! — он поднял голову. — А ты чего кислая? Снова дети замучили? — День не задался, — буркнула она, кидая рюкзак в угол. — Дети не мучают, они уже как кони. Это я не высыпаюсь. — А я смотрю, — Хиро отложил напалчник, потянулся и хрустнул шеей. — У самого бессонница последнюю неделю. Мина приснилась кошмары какие-то, теперь по три раза за ночь просыпается. Приходится с ней сидеть. — И ты жалуешься? — Я просто делюсь, — он усмехнулся и вдруг заговорщицки понизил голос: — Кстати, о Мине… Юки, ну, жена, вчера сказала, что хочет с тобой познакомиться. Рин подняла бровь. — С какой целью? — Наверное, чтобы убедиться, что я не вру про волшебницу, — он достал телефон, показал фото девочки с хвостиками в огромных розовых бантах. — Это Мина. Я сказал ей, что ты настоящая волшебница. Летать умеешь. — Ты идиот, — улыбнулась Рин, но невесело. — Летать, может, и не умею, но на голове постоять могу. — Ну вот и продемонстрируешь, — расплылся он в улыбке, но, заметив её состояние, посерьёзнел. — Слушай, а ты вообще отдыхаешь? Не работа, не брат, не эти… малолетки на байках. Просто отдых? — Отдыхаю, — соврала Рин. — Когда? — Когда сплю. — Это не отдых. Это потеря сознания. — Но сплю же. — В том-то и дело, что вид у тебя такой, будто не спишь, — хмыкнул Хиро и провёл рукой по голове. — Колись давай, чем ты по ночам занимаешься? — Не поверишь — геройствую. — А я думал, сознание теряешь. — Всего по чуть-чуть. Она невесело фыркнула и отвернулась. Хиро похлопал её по плечу, задержав ладонь на секунду дольше обычного. — Ладно, героиня. В субботу мы тебя ждём. У нас дома будут налистники, Юки их просто обожает. И она очень хочет познакомиться с «волшебницей», которая укладывает её мужа на маты. Рин прищурилась. — Ты им рассказал? — Ага. Ну а что? Мина теперь ходит и показывает всем в садике: «А моя папина коллега — настоящая волшебница!» Рин не знала, смеяться или стонать. Выдавила короткое «пф» — что-то среднее между фырканьем и тихим смехом. — Я не волшебница. — А кто сказал, что волшебство — это летать? — Хиро улыбнулся. — Иногда волшебство — просто прийти в гости и постоять на голове. Рин хотела возразить, но передумала. Усталость взяла своё — спорить с этим дураком было лень. Да и, в общем-то, приятно. — Ладно. В субботу. Во сколько? — В семь. Юки сказала, если не приведу — она сама придёт в спортзал. — Это угроза? — Обещание, — он подмигнул. Рин вздохнула и отвернулась к окну. Мысли потекли в другую сторону: у Хиро есть дом, семья, дочка, которая ждёт «волшебницу». А у неё — комната в чужой квартире и долги, которые она не знает, как отдать. — А у тебя есть желания? — вдруг спросил Хиро. Голос был серьёзным, без обычной усмешки. — Чтобы дети не плакали, — ответила она, не оборачиваясь. — А то громкие очень. — Не про них. Рин помолчала, разглядывая трещину на стекле. — Чтобы выспаться нормально, — сказала она наконец. — А то у вас того и гляди: то банды, то гости. — Ну, банды — это скорее к тебе, а не ко мне, — хмыкнул Хиро. — Вот и спрашиваешь про желания. Он хохотнул и снова потрепал её по плечу, на этот раз легче — почти по-братски. — Ладно, поговорили и хватит. Пора идти показывать поколению новые кунг-фу приёмы! — он бодро замаршировал на месте. — Это самбо, — поправила Рин, и в её голосе наконец проскользнула лёгкая усмешка. — Последний раз, когда ты пытался подражать кунг-фу, ты чуть не свернул себе шею. — Ложь! — возмутился Хиро, но уже улыбаясь. — Я просто неудачно приземлился. — На голову. — На голову, — согласился он и пошёл в зал, на ходу крикнув: — Высыпайся, Рин-Рин! Чтобы в субботу была в форме! Рин покачала головой, но улыбнулась. «Он прав. Но я не умею по-другому».

***

Прошла ещё неделя. Рин закончила тренировку с детьми — последний пацан ускакал домой, довольный, что его не загоняли до смерти. До следующего клиента был почти час. Рин забилась в подсобку, налила чай (уже третий за день), села на старый табурет и уставилась в стену. Тишина давила. Она не любила тишину в одиночестве — в ней слишком громко думалось. Достала телефон. Потыкала экран. Ничего нового. Чат с Мицуей — последнее сообщение от неё, на которое он так и не ответил («Ты живой вообще?»). Чат с Аккуном — весёлая эмодзи . Чат с Мичи — пустота. «Не пишут — и ладно, — подумала она. — Не маленькие, сами разберутся...наверное». Но внутри всё равно скребло. Не обида. Просто… она привыкла быть нужной. А когда не нужна — не знает, куда деть себя. Ну хоть бы кто написал. Хоть бы кто позвонил. Хоть бы кто… С улицы донёсся рёв мотоциклов. Не одного — нескольких. Рин замерла, прислушалась. «О нет, нет, нет, нет, нет! Мне это кажется, это сон» Потом закрыла глаза и прошептала в пустоту: — Хоть бы мимо. Хоть бы не сюда. Хоть бы не сегодня. Моторы заглохли. Прямо у входа. — …твою ж мать, — выдохнула она. Никто из сотрудников не ездил на байке или мотоцикле, а клиенты были более сдержанные в выборе транспорта для передвижения. Исключением был Сато, что приобрёл себе новый ярко-желтый мопед по скидке в знакомого. Но Рин знает — у него выходной, а значит не он. Из коридора раздались шаги. Дверь подсобки приоткрылась, и внутрь просунулась голова Накамуры-сана — одного из старших тренеров, мужика лет сорока, который вечно ходил в одних и тех же растянутых трениках и смотрел на мир с лёгким непониманием. — Рин-сан, — сказал он, почёсывая затылок. — Там к тебе пришли. Рин подняла бровь. — Кто? — Ну… — Накамура замялся. — Мальчики. Несколько. В чёрном и очень громкие. Говорят, что они к тебе на индивидуальную тренировку. Рин закрыла глаза. Мысленно перебрала варианты. Отказать в лоб — нарваться на конфликт. Впустить — проблемы. Но есть третий путь. — Скажите им, что меня нет, — сказала она, открывая глаза. — Что я сегодня взяла отгул. Накамура поморщился. — А если они не поверят? — А вы скажите, что я в Россию улетела. Или к бабушке. Или просто повернитесь и уйдите. Вы тренер, не секретарь. Накамура вздохнул, но кивнул. — Хорошо, Рин-сан. Он вышел. Дверь закрылась. Рин осталась одна. Прислушалась. Голоса. Недовольные. Что-то про «ломается» и «в следующий раз». Потом — рёв моторов. Один за другим. Она подошла к окну, осторожно выглянула. Компания разворачивалась. Майки что-то крикнул на прощание — она не разобрала. Баджи сплюнул в сторону и поехал следом. Моторы стихли вдалеке. Рин выдохнула и села обратно на табурет. Руки дрожали. «Сегодня пронесло. А завтра? Они вернутся. Я их не знаю, но представления имею». Она посмотрела на остывший чай, вздохнула, вылила его в раковину и пошла готовить зал к следующей группе.

***

Пока Рин разбиралась с тренером, Мичи бродил по городу. Он шёл по улице, натянув капюшон на голову. Волосы вновь отросли — он уже не подстригал их с того раза, когда Рин взялась за ножницы и машинку. Волосы вились на затылке и лезли в глаза. Он и сам удивился: как так быстро копна появилась. Носок кроссовки шаркал по асфальту. Утром он был влажным после дождя, но к полудню почти высох. Ветра разогнали тучи, и воздух прогрелся до +20. Для кого-то прохладно. Для Мичи, выросшего в Сибири, где в это время года уже могли ударить заморозки, — тепло. В толстовке становилось жарко, но он упрямо не снимал её. «Рин будет бухтеть, что Саори опять придется стирать его вещи», — подумал он. Но это было завтра. Мысли о дне рождения подкрались незаметно. Скоро ему пятнадцать. Рин суетилась, Аккун что-то прятал, Саори покупала продукты к торту. А он не знал, кого звать. Друзей у него никогда не было много. Хватало брата и сестры. Были одноклассники, но общались редко. Никто не лез в душу, и он не лез. Он не был домоседом. Но ему тяжело давалось находить общий язык с окружением. Люди казались ему слишком громкими или слишком тупыми. А когда он находил того, кто не бесил, открывал свою безбашенную сторону. Ту самую, что унаследовал от Рин. Ту, что заставила его лезть в драку в переулке и на фестивале, не думая о последствиях. В Ацуши он нашёл отражение. Не зеркальное — другое. Тот тоже не лез в душу, но всегда был рядом. Тот тоже молчал, когда хотелось говорить, и говорил, когда надо было молчать. И с ним Мичи впервые почувствовал, что не нужно строить из себя не пойми что. Можно просто быть. Он скучал по Родине. Иногда хотелось позвонить, но телефоны не работали. Да и что он сказал бы? «Привет, мы с Рин в прошлом, живём у японцев, у нас всё хорошо?» Бред. Но ему бы хотелось этого бреда. Он не имел права грустить. Рин работала как лошадь, тащила их обоих, делала вид, что она — несгибаемая скала. Но Мичи видел. Как она смотрит в одну точку, когда думает, что никто не видит. Как молчит дольше обычного. Как тревожно сжимает кружку с чаем, хотя тот давно остыл. А тут ей ещё и дополнительные смены поставили... Внутри разливалась тусклая тоска — не острая, не глухая, а просто усталость от того, что он ничего не может с этим сделать. Только смотреть. И молчать. «Берёзка, — подумал он. — Тоненькая. Ветер гнёт, но не ломает. Пока. А когда наступит переломный момент?» Он надеялся успеть до его начала. И будет рядом. Мичи поднял голову кверху. Небо становилось всё более серым. Облака наползали с запада, ветер срывал с деревьев первые жёлтые листья — отдельные, редкие. «В Сибири всё происходило быстро и ярко — листопад за пару дней укрывал землю ковром. А потом начинались серые будни. Здесь осень вступала в свои права постепенно». Мичи знал, что Рин ненавидит осень. Сам он любил только её начало. Когда всё яркое и красивое. Рин каждую осень старалась по минимуму выходить из дома, закутывалась в одеяло, смотрела сериалы и молчала. Тосковала. О чём? Он не знал. Знал только, что она перенесла с собой отражение сибирской осени — хмурую, злую, которая давила на плечи. Единственное, ради чего она терпела осень — это он. Его день рождения. Ведь он родился в начале этого сезона. Мичи усмехнулся своим мыслям и пошёл дальше.

***

Он подошёл к дому. Зашёл в подъезд и поднялся на нужный этаж. Уже взялся за ручку двери — и замер. Изнутри доносился голос Рин. Она с кем-то разговаривала по телефону — коротко, по делу, как всегда. — …нет, Мичи сегодня вернётся нормально. Я позвоню, если что. Мичи убрал руку. «Позвоню, если что», — повторил он про себя. Она даже не спросит его, где он был. Просто знала, что он вернётся. И если не вернётся — позвонит и проверит. Она всегда проверяла. Не потому, что не доверяла. А потому что боялась. Он это понимал. Но от этого не становилось легче. Мичико отошёл от двери, сел на корточки у стены. Достал телефон — тупо пощёлкать, не заходя никуда. Просто чтобы занять руки. «Она не спрашивает, — подумал он. — Не «как ты», не «что случилось». Просто «вернись вовремя». Ей не важно, что у меня внутри. Ей важно, чтобы я был в безопасности». Он знал, что это неправда. Знал, что она переживает. Но чувство обиды было сильнее логики. Из дома выскочил Аккун — заметил его, присел рядом. — Ты чего не заходишь? — Ничего. Аккун помолчал, потом тихо сказал: — Она просто волнуется. Ты же знаешь. — Знаю, — ответил Мичи. — И что? Аккун не нашёлся, что ответить. Мичи поднялся, отряхнул колени. — Пошли, — сказал он. — А то она сейчас сама выйдет и начнёт искать. Он усмехнулся — невесело. Аккун вздохнул, но спорить не стал. Они зашли в дом. Рин стояла на кухне, наливала чай. Увидела Мичи, чуть прищурилась — но ничего не спросила. Только кивнула. — Садись, чай горячий. Мичи сел, взял кружку. Горячо. Обжигает пальцы. Но он не поставил. Только сжал сильнее. «Она не спросила, где я был, — подумал он. — Опять». Он не знал, злиться ему или радоваться. И от этого становилось только хуже...

***

За неделю до дня рождения они с Аккуном сидели на кухне и тупо смотрели друг на друга. — Ну, — сказал Аккун. — Что дарим? — Рюкзак, — ответила Рин, даже не задумавшись. — Рюкзак? — Аккун вытаращил глаза. — Ты прям так сразу? Без других вариантов? — У него тот поношенный. Молния заедает, — она замолчала, что-то вспоминая. — Он его уже два раза нитками перешивал. В третий раз ткань порвётся, и его содержимое вывалится прямо посреди улицы. Вместе с остатками его достоинства. — Ты прямо так и знала? — не унимался Аккун. — Может это и не слишком видно, но я присматриваю за ним, — пожала плечами Рин. — Хочешь не хочешь, замечаешь, когда твой брат выглядит как бомж с дырявым рюкзаком. — А если он захочет что-то другое? — Он уже несколько недель косится на витрину с рюкзаками, когда мы идём мимо. Думаешь, я не замечаю? Я даже заметила, на какую модель он смотрел дольше всего. Аккун посмотрел на неё с уважением и лёгким ужасом. — Ты пугаешь меня. — Это называется «внимательность». Попробуй, может, тоже получится. Аккун задумался. Потом оживился: — А может, ему ещё книгу? Ну, про что он любит? — Он любит считать в уме, — ответила Рин и, увидев, как загорелись глаза собеседника, поспешно добавила: — И нет, калькулятор дарить не будем. Аккун страдальчески вздохнул и подпёр щеку рукой. — А учебник математики? — Ты хочешь, чтобы он нас возненавидел? — Носки? — не сдавался Аккун. — У него их пять пар. Все чёрные. Он не отличит новые от старых. Я однажды постирала его носки с розовым полотенцем. Он их надел и даже не заметил. Правда, у него есть ещё несколько пар цветных. Он их купил на «особый случай». Называет это «бунтом». Аккун представил Мичи в розовых носках и попытался не заржать. Получилось плохо. — Футболку с принтом? — выдавил он сквозь смех. — Он не носит футболки с яркими принтами, — отрезала Рин. — Единственное исключение — Человек-паук. Он его обожает. А так — чёрное, серое и иногда тёмно-синее. Потому что он — уменьшенная копия меня, только без пирсинга и без чувства стиля. — А у тебя есть чувство стиля? — У меня есть чёрная куртка и оранжевые носки с надписью «БУМ», — отрезала Рин. — Это пик моды. Аккун сдался, уронил голову на стол и простонал. — Почему я вообще с тобой связался? — Потому что ты тоже теперь часть этой семьи, — усмехнулась Рин, потрепав его по макушке. — Привыкай. Мы все такие, с особенностями. Она взяла кружку и подлила ещё чая. — Всё, решили. Завтра идём в магазин. Выбираем рюкзак. Чёрный. Крепкий. С удобными лямками. И без картинок. — А если он захочет с картинкой? — Тогда он сам её нарисует, — отрезала Рин. — Маркером. Я разрешу. — А если он нарисует что-то ужасное? — Тогда я куплю ему второй рюкзак. А этот спрячу и буду показывать его будущей невесте. Мол, смотри, что у него в башке творится. Аккун уставился на неё. — Ты коварный человек. — Я заботливая сестра, — поправила Рин. — Это разные вещи. Но на этом всё не кончилось. Они ещё полчаса спорили, нужен ли рюкзаку внутренний карман для телефона. — Нужен, — сказала Рин. — У Мичи телефон выпадал из кармана джинсов уже три раза. — Когда? — удивился Аккун. — Когда ты не смотрел. Я слежу. — Ты следишь за выпадающим телефоном Мичи? — Я слежу за вами двумя. Это называется «быть старшей сестрой». — Это называется «быть параноиком». — Это одно и то же, — усмехнулась Рин. — Ладно, карман делаем. И точка. Аккун вздохнул и сдался. — Ладно, с рюкзаком понятно, — сказал он, отодвигая пустую кружку. — А я? Что я подарю? — Не знаю, — честно ответила Рин. — Ты с ним на одной волне. Вот и думай. — Ты же сказала «теперь ты часть семьи». А в семье помогают. — В семье не ноют, — парировала Рин. Но потом вздохнула. — Ладно. Он путает ударения. В японском. Особенно в этих… — она пощелкала пальцами, вспоминая слово, но быстро сдалась и произнесла на русском: — …идиотах. Аккун нахмурился, пытаясь понять, к чему это было сказано. Русский язык давался ему так же сложно, как Рин японский, поэтому он сразу отбросил попытку узнать, зачем Рин его обзывает. Сейчас он вспоминал, в чём именно у Мичи могли быть проблемы в японском, о чём ему пыталась сказать Рин. — Может быть, «идиомах»? — Да-да, — отмахнулась она. — Ты же понял, о чём я. «С трудом», — подумал он. — Но откуда ты знаешь? Я думал, из вас двоих ты одна говоришь «приятного аппетита» вместо «доброго утра». — Эй, я вообще-то уже поняла разницу! — возмутилась Рин и перекинула прядь волос назад. — А вот он вчера сказал «аригато́» с ударением на последний слог. Я полчаса ржала. Аккун покраснел — он и сам иногда так говорил. — И что ты предлагаешь? — Книгу, — сказала Рин. — С идиомами. Чтобы он наконец перестал позориться. — А если он обидится? — Не обидится, — отрезала Рин. — Он возьмёт книгу, прочитает от корки до корки, выучит всё, а потом придёт и скажет: «Это было слишком просто». Или по голове нас огреет ею. Там смотря по обстоятельствам. И это будет его способ сказать «спасибо». — А если не скажет? — Тогда я за него скажу, если тебе принципиально услышать это. Аккун задумался. — Я видел одну книгу. В магазине на той улице, где мы в прошлый раз брали тетради. «500 самых нужных японских идиом». — Берём, — кивнула Рин подливая ему чай, двигая кружку обратно. — Но если он тебя пошлёт — я ничего не знала. — Ты всегда всё знаешь, — вздохнул Аккун. — Это называется «быть старшей сестрой», — повторила Рин. — И параноиком. — И это тоже. Они чокнулись кружками.

***

Наступило 13 сентября. День ради которого, Рин подняла на уши Ацуши ни свет ни заря. Саори с самого утра хозяйничала на кухне. Запах теста, корицы и ванили разносился по всей квартире. Рин зашла на кухню и принюхалась. — Торт? — С джемом, — улыбнулась Саори. — Мичи вчера обмолвился, что любит. Поможешь? Рин помогла ей нарезать фрукты, расставить тарелки. Вдвоём они достали из шкафа скатерть — белую, с вышитыми цветами, расстелили на столе, разложили вилки. Аккун, пытавшийся помочь, споткнулся о табуретку, чуть не уронил вазу с цветами — Рин успела подхватить. — Убейся, — сказала она беззлобно. — А вот возьму и убьюсь, — ответил Аккун, потирая колено. Кэнго получил отгул — редкий случай, когда он не уходил на работу затемно. Сидел за столом, пил чай и наблюдал за этой кутерьмой с лёгкой усмешкой. Когда Мичи вернулся с магазина, они уже сидели за столом. — С днём рождения! — хором сказали Саори и Аккун. — Вы чего? — Как — чего? — удивился Аккун. — Торт, подарки. Это называется «праздник». — Я не… Рин пододвинула к нему коробку. — Держи, — она усмехнулась, увидев удивлённый взгляд. — Не делай удивлённый вид, я-то знаю, ты догадался об этом ещё пару дней. С днём рождения, братишка. Он открыл. Внутри лежал новый рюкзак — чёрный, крепкий, с удобными лямками. — Старый уже разваливается, — сказала Рин. — А этот ещё должно прослужит. Аккун протянул книгу — «500 самых нужных японских идиом». — Чтобы ты наконец перестал путать ударения. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — А ты, — Мичи посмотрел на Рин, — вообще-то, кому-кому, а тебе репетитор по японскому не помешал бы. — Если вы решите подарить мне на день рождения идиому, я заставлю вас её съесть, — усмехнулась Рин. Мичи покрутил книгу, потом спрятал улыбку. Кэнго достал из кармана три маленьких свёртка — сначала один, потом второй, потом третий. Аккун заинтересованно подался вперёд, Мичи замер. — Это от меня, — сказал Кэнго и положил первый свёрток на стол. Мичи развернул. Внутри оказался небольшой брелок — металлический дракон, сворачивающийся в кольцо. Не обычный, с магазинной этикеткой, а явно ручная работа: чуть шероховатая гравировка, неровные края чешуи, но сделано с любовью. — Дракон, — сказал Кэнго. — Я выменял его у одного мастера. Говорят, приносит удачу. Мичи повертел брелок в руках, потом повесил на новый рюкзак. — Спасибо, — сказал он коротко, но твёрдо. Кэнго кивнул и подвинул второй свёрток. — Это тоже. Мичи открыл. Внутри лежал ключ — обычный, металлический, с резиновой накладкой. Самый обычный ключ от входной двери. — Твой, — сказал Кэнго. — Чтобы не ждал, пока кто-то откроет. Аккун округлил глаза. Саори улыбнулась. Рин промолчала, но внутри что-то кольнуло — не больно, а тепло, как глоток горячего чая. Мичи сжал ключ в ладони. — Спасибо, Кэнго-сан. — И третье, — Кэнго положил на стол небольшой конверт. Мичи открыл. Внутри оказалась фотография — чуть выцветшая, с неровными краями, будто её только что распечатали на старом принтере. На ней они все: Саори обнимает Аккуна за плечи, Кэнго сидит рядом, Рин стоит чуть позади с лёгкой усмешкой, а Мичи — между ними, серьёзный, но не напряжённый. — Когда это сняли, как я не заметил? — спросил Мичи. — Аккун нашёл старый фотоаппарат, — пояснила Саори. — В шкафу, среди барахла. Поставил на таймер, заставил всех собраться. Мы тогда спорили, зачем срочное собрание созывать, а он уже снял. — Там кто-то чихнул на заднем плане, — добавил Аккун. — Поэтому фото чуть смазанное. — Оно хорошее, — сказала Рин. — Живое. Мичи провёл пальцем по краю фотографии. — Спасибо, — повторил он. Уже не Кэнго, а всем. Кэнго ничего не ответил. Только пригубил чай и чуть заметно кивнул. Саори поставила на стол торт. Свечи — пять штук, хотя ему исполнялось пятнадцать. — Загадывай желание, — сказала Рин. Он закрыл глаза и загадал желание. Не то, о котором думают все. Не про подарки, не про счастье. Он загадал, чтобы они пережили Хэллоуин. Чтобы Аккун не влип в какую-нибудь историю. Чтобы они все… выжили. Потому что он знал, что в той истории всё кончилось плохо. Он и задул. Рин потерла ладони. — Ну что же. Вот тебе и пятнадцать. Мичи уже знал, что будет дальше, попытался увернуться — но не успел. — Пятнадцать, — безучастно пробормотал он, пока Рин дёргала его за мочки. — Плюс один за прошлый год. Я помню. — Молодец. Аккун смотрел с круглыми глазами. — Что… что это было? — Традиция, — ответил Мичи. — В день рождения дёргают за уши. По количеству лет. Плюс один для удачи. — И меня это ждёт? — Обязательно, — усмехнулась Рин. — Будь готов. Аккун обречённо вздохнул.

***

Вечером, когда все разошлись, Мичи сидел на кухне один. Рин села напротив. Чайник давно остыл, но она всё равно налила — себе и ему. — Ты чего не спишь? — Думаю. — О чём? — О том, что год назад мы с тобой в этот день были в России. И никто не знал, что мы когда-нибудь окажемся здесь. — Никто не знает, что будет завтра, — ответила Рин. — Поэтому не парься. — А ты не боишься? — Чего? — Что завтра будет… не так, как мы знаем. Рин посмотрела на него. Потом на свою кружку. Потом снова на него. — Боюсь, — сказала она, ополоснув стаканы и выключая свет на кухне. — Но если всё время бояться, то жить нормально не сможешь. Вечный страх убивает нервы. Мичи усмехнулся — невесело, но тепло. — Ты всегда такие умные вещи говоришь, я даже себя тупым иногда начинаю чувствовать. — Я говорю, что чувствую. В коридоре остановилась на секунду, обернулась. — С днём рождения, брат, — сказала она тихо напоследок. — Спасибо, сестра, — ответил он так же тихо.

***

Через несколько дней после дня рождения Мичи рабочая смена подходила к концу. Рин переоделась в джинсы и лёгкую хлопковую рубашку с коротким рукавом — сентябрь в Токио выдался тёплым, даже вечером воздух оставался мягким. Волосы она собрала в пучок с помощью карандаша — недавно поняла технику закалывания волос таким способом, чтобы не развалилось. Уже выйдя, Рин заметила у входа две знакомые фигуры. «Кому-то нужно укоротить язык, — подумала Рин о Такаши. — Рассказал, где меня найти, теперь проходной двор какой-то». — Вы чё? По очереди тут появляться будете? — пробурчала она себе под нос. Эмма стояла в ярко-розовой футболке с закатанными рукавами, шортах и кедах. На лице — аккуратные стрелки, ресницы накрашены, губы блестят. Хината рядом — в светлом льняном платье чуть выше колена, сандалях и маленькой плетёной сумкой через плечо. Без макияжа — но это не портило её красоту, а наоборот, делало мягче, уютнее. В руках — коробка пирожных. — Хэй, привет! — Эмма улыбнулась так, будто они были знакомы сто лет. — Дракен сказал, что ты тут работаешь. Они приезжали как-то, тебя не было. Мы с Тачибаной решили попытать удачу. Поблагодарить и познакомиться нормально. — Привет, — тихо сказала Хината. — Подумали, что тебе могут понравиться пирожные. — А ещё, — не дала ей договорить Эмма, — что тебе скучно жить в окружении мальчиков и без союзниц. Рин чуть сморщилась. — Полагаю, вы уже навели справки? — Ну… немного, — замялась Эмма. Хината отвела глаза. Рин хотела отказаться. Честно хотела. Устала, не до гостей. Но почему-то кивнула. — Ладно. Эмма радостно подпрыгнула. *** Они пошли в парк — старый, с качелями и горкой, на которой уже откололась краска. Эмма уверенно вела их куда-то вглубь района, сворачивала в переулки, где даже днём было тихо. Рин с трудом запоминала дорогу — за два с лишним месяца она так и не привыкла к извилистым улочкам и однотипным домам. «Завели к чёрту на куличики, — подумала она. — Если потеряюсь, обратно уже не найду». По пути они болтали о всякой ерунде: о том, что Эмма ненавидит математику, а Хината, наоборот, подтягивает одноклассников перед контрольными; о том, где вкуснее рамен; о том, как они в прошлые выходные ходили в кино и весь зал ржал над глупой комедией. Эмма смеялась громко, Хината улыбалась краем губ, а Рин кивала, вставляла короткие реплики и делала вид, что не замечает, как они косились на её пирсинг, на её рост, на её лёгкую, почти небрежную манеру держаться. Напрямую ничего не спрашивали. Сначала. *** В парке Эмма тут же забралась на качели, Хината присела на скамейку. Рин подошла к турнику, закинула ноги и повисла вниз головой. Кровь прилила к лицу, мысли слегка прояснились. — Слушай, — начала Эмма, раскачиваясь. — Дракен сказал, ты как настоящая воительница. Да и я тоже под впечатлением, как ты на фестивале пришла и помогла. — Он так сказал? — Рин приподняла бровь. — Ну, не совсем. Он сказал «она не растерялась». Но я поняла, что он имел в виду. — Скорее уж «выжила как могла», — усмехнулась Рин. — Не скромничай! — Эмма спрыгнула с качелей, подошла ближе. — Ты же их там раскидала! Мы с Хиной всё-о-о видели. Думали, тебя сейчас пришибут, а ты — раз! — и уложила одного. — Двоих, — тихо поправила Хината. — Я видела. — Точно! Двоих! С Кейске на пару!— Эмма восхищённо выдохнула. — Ты как… ну, как настоящая воительница. Только более воспитанная. Рин мысленно усомнилась. «Более воспитанная? Серьёзно?» — но промолчала. — А тот мальчик, который был с тобой? — спросила Хината. — Это твой брат? Рин хмыкнула. — Неужели мой брат вам понравился? Я должна вас огорчить. Он вредный. И не поддаётся дрессировке. Эмма засмеялась, Хината улыбнулась. — А у тебя есть парень? — вдруг спросила Эмма. — Нет, — ответила Рин. — А у вас? — Я… — Эмма замялась, потом выпалила: — Нравится один. Ну тот, которого ты спасла. Дракен. — А он знает? — спросила Рин. — Не-а, — Эмма вздохнула. — Он меня не замечает. Как девушку. Только как… ну, как младшую сестру. У него, знаешь, байки, банды, этот вечно дурацкий Майки… — А Майки — это кто? — спросила Рин, хотя знала. — Мой брат, — пояснила Эмма. — Сводный. Мы живём вместе, но он меня бесит. Вечно лезет не в свои дела, командует. Ну ты его должна была видеть. — У тебя только один брат? — спросила Рин. Эмма помолчала. Потом тише: — Есть ещё один — Изана. Мы росли вместе, когда я была маленькая. Но потом он уехал. Я его не видела уже много лет. Не пишет, не звонит. Рин промолчала. «Изана, — подумала она. — Появится. Не скоро, но появится. И тогда начнётся совсем другая история». — Надеюсь, вы встретитесь, — сказала она просто. Эмма удивлённо подняла голову. — Ты серьёзно? — Серьёзно. Эмма отвела взгляд, качнулась на качелях. — А у тебя есть брат? — спросила Рин у Хинаты. — Есть, — улыбнулась Хината. — Наото. Младший. Он тоже любит быть вредным. Вечно влезает в мои дела, проверяет, с кем я гуляю. — Мой тоже такой, — усмехнулась Рин. — Знаешь, а может, познакомить их? Хината удивилась. — Познакомить? — Ну да. Твой Наото и мой Мичико. Вместе им веселее будет. А то моего только так и можно усмирить — подкинуть такого же придурка, чтобы они друг друга утомили. Хината улыбнулась. — Это хороший план по их усмирению. — Ага, план, — протянула Эмма с качелей, скептически прищурившись. — Только смотрите, чтобы они против вас не объединились. Хината и Рин переглянулись — и обе фыркнули. Эмма спрыгнула с качелей, подошла к скамейке, села рядом с Хинатой и заговорщицки стрельнула глазками. — А ты вот про кое-кого… расскажи, — начала она, не глядя на Рин. — Про кого? — не поняла Хината. — Про Такемичи. Ну, который с вами тогда на фестивале был. Рин сделала вид, что не понимает. — Кто!? — Ну, такой… — Эмма замялась. — Светловолосый. Немного неуклюжий. Который за Хиной всё время ходит. — А, так это тот тормознутый герой? — усмехнулась Рин. — Помним, помним такого. Хината покраснела. — Он не тормознутый. Он просто… осторожный. — Осторожный, который лезет в драки? — уточнила Рин. Хината опустила взгляд, но улыбнулась. — Он добрый. Он всегда переживает за меня. Даже если сам не умеет драться. Рин слушала и думала. «Голубоглазый блондин. Неплохо. Вкус у девчушки есть. Однако если смотреть со стороны — только внешность и, может, какие-то черты характера. На этом всё. Хината — нежная, мягкая. Такой парень, который не давит, не лезет в драку без причины, ей самое то. А я со своим характером такого заклюю за неделю, если не за день». — А что ты на него смотришь? — спросила Эмма у Хинаты. — Он тебе нравится? Когда встречаться начнёте-то! — Я не… — Хината замялась. — Мы просто друзья. — Ага, друзья, — хмыкнула Эмма. — Так я и поверила, вы задолбали ходить как приклееные! Рин раскачивалась на турнике и думала. О Дракене и Эмме — громкая петарда и спокойный как удав. Если не научатся слышать друг друга — разбегутся. Если научатся — никому не дадут встать между ними. О Хинате и Такемичи — нежная ромашка и неуклюжий герой. Тоже своя химия. «Идеальные пары, — подумала она. — Словно по учебнику подобраны». А она сама? Кто бы подошёл ей? И в этот момент в голове мелькнул образ. Длинные светлые волосы, собранные в две косы. Насмешливый взгляд. Тонкие пальцы, сжимающие кепку. «Коничева», — сказал он тогда. И усмехнулся. Ран Хайтани. Рин задумчиво закусила губу. «Красивый, — призналась она себе. — Харизматичный. Опасный. Звучит нереально. Хотя… будь я Мери Сью, возможно, у меня вышло бы что-то да и не только с ним. Гарем». Она чуть заметно усмехнулась собственным мыслям. — Рин! Рин, ау! — Эмма махала рукой перед её лицом. — Ты где летаешь? — В облаках, — ответила Рин, возвращаясь в реальность. — Так я и спросила: есть у тебя парень? Рин отцепилась от турника, встала. — У меня достаточно нестандартное мышление на счёт отношений. — В каком смысле? — не поняла Эмма. — Я изначально планировала учёбу и учёбу. Моя специальность будет отнимать всё время личной жизни. — А что за специальность? — спросила Хината. — Правоохранительная деятельность. Юрист. Эмма присвистнула. — Но с учётом всех обстоятельств, — продолжила Рин, — я, можно сказать, ушла в академический отпуск. И не факт, что вернусь туда, где училась. А значит, время на личную жизнь появилось. Теперь можно охомутать ваших пацанов. Эмма издала возмущённый звук. Хината округлила глаза. — Шучу, — Рин усмехнулась. — Вы слишком мелкие. — Сколько тебе? — спросила Эмма. — Восемнадцать. Тишина. — А мы думали, ты ровесница Майки! Ему пятнадцать, — сказала Эмма. — Вы мне льстить, но нет, — Рин пожала плечами. — Я уже во всю пашу, брата кормлю и себя. — Трудно? — У всего есть плюсы. Никому не обязана. Всегда можно прийти к какому-нибудь...м-м Такаши и выбить юбку или печенье. А ещё… зачем парень, если можно купить байк? Эмма взвыла. — О нет! Почему вокруг меня только помешанные на этих железках?! — А ты сама хочешь? — спросила Хината, не обращая внимания на драму подруги. — Очень, — честно призналась Рин. Эмма оживилась. — Слушай… раз ты так любишь выносить мозги капитану второго отряда… почему бы тебе не заставить его покатать тебя? Рин задумалась, улыбнулась и щёлкнула пальцами. — А это идея. Хината задумчиво помычала и спросила: — Ты сказала, что наши друзья для тебя слишком мелкие, — тихо сказала Хината. — Но неужели у тебя нет никого на примете постарше? Рин задумалась. И снова — тот же образ. Она нахмурилась, отгоняя мысль. — Нет, — ответила она. — У меня братья всех распугали. Одного Ваня запихнул в мусорку. Другой после пятой отмены свидания сдался сам. А здесь я вообще никого не знаю. Так что, увы, никого на примете. — Но ты же сказала про академический отпуск? — не унималась Эмма. — Значит, время есть? — Есть, — согласилась Рин. — Я не тороплюсь. В какой-то момент Эмма переглянулась с Хинатой и они синхронно посмотрели на Рин. — Спрашивайте. — А ты откуда вообще? — сразу же ухватилась за такую возможность Эмма. — Ты не похожа на японку. — Она точно не японка. — Из России, — коротко ответила Рин. — И как ты тут оказалась? — Долгая история, — Рин отвела взгляд. — Не для первого знакомства. Эмма кивнула, не стала настаивать. Но через паузу спросила: — А твои родители? Они здесь? В Японии? Рин замерла на секунду. Внутри всё болезненно сжалось — привычный спазм, который она научилась игнорировать, но не до конца. «Арина, ты куда?», «Ты хоть бы позвонила, мы тут волнуемся», «Сделай так, чтобы я не знала, жива ты или нет». Голос Марины, не мамы. Мама молчала. Мама всегда молчала. Рин отогнала мысли прочь. — Я думала, японки более сдержанны, — сказала она. — И с первой встречи в душу не лезут. Эмма смутилась, отвела взгляд. Хината покраснела. — Шучу, — смягчилась Рин. — Мать осталась в России. Я с ней… не общаюсь. Она знать не знает, где я. — Как же тебя одну отпустили? — тихо спросила Хината. — Во-первых, я не одна, — поправила Рин. — Со мной брат. Во-вторых, с матерью у нас отношения не очень. Углубляться не хочу. В другой раз, может быть, расскажу. Эмма кивнула. В её глазах мелькнуло что-то тёплое — понимание, что у Рин тоже есть что-то, о чём не говорят при первой встрече. — А тебе не страшно? — вдруг спросила Хината. — В каком смысле? — не поняла Рин. — Драки, другая страна, работа, отсутствие личной жизни. Лезть в это всё. Не страшно? Рин помолчала. — Страшно, когда есть кого терять. А за себя — не очень. «Вру, — подумала она. — Трусиха я ещё какой поискать, но не всегда есть время на собственный испуг». *** — А вы как познакомились? — спросила Рин. — Мы с Эммой? — уточнила Хината. — Да. — Через Дракена, — ответила Эмма. — Он притащил Такемичи на собрание Тосвы, а Хина увязалась за ним. Ну и я там была. Так и разговорились. — Я не увязалась, — тихо возразила Хината. — Меня просто… попросили прийти. — Кто? — спросила Рин. — Такемичи, — призналась Хината и покраснела. Эмма хитро улыбнулась. — Вот поэтому мы с тобой и подружились. Ты — единственная, кто краснеет громче, чем я говорю. Хината опустила взгляд, но уголки её губ дрогнули. — А чем вы занимаетесь, когда не спасаете никого и не жалуетесь на жизнь? — Ходим в кино, — сказала Эмма. — Едим сладкое. Сплетничаем. — Полезные занятия, — кивнула Рин. Разговоры набирали новые обороты, тема цеплялась одну за другую. Неосознанно Рин почувствовала себя комфортно среди девченок, что расслабилась окончательно. — Знаешь, — сказала Эмма, отталкиваясь ногой от земли. Качели качнулись, цепь скрипнула. — Я иногда думаю: вот всё бросить и уехать. Никому ничего не объясняя. Рин замерла. Внутри что-то кольнуло — не больно, но глухо, как удар под дых. «Никому ничего не объясняя», — повторила она про себя. Она ведь когда-то тоже так думала. Сидела на подоконнике в общаге, смотрела на серое небо и мечтала: свалить, исчезнуть, никто не найдёт. Не потому что было плохо. А потому что было… пусто. Ничего не держало. Никого, кроме Мичи. А потом это случилось. Парк, туман, Сибуя 2005 года. И вот она здесь — без документов, без денег, без права на ошибку. И никто её не ищет. Мать не ищет. Одногруппники не ищут. Даже тётя Марина и Серёга, наверное, уже смирилась. Вот оно. «Никому ничего не объясняя». Домечталась. Рин моргнула, сглотнула ком в горле. Руки чуть дрогнули, но она сжала их в кулаки и заставила себя выдохнуть. Не сейчас. Не при них. — Полезная мечта, — сказала она, и голос прозвучал ровно — спасибо тренировкам. — Только Дракен будет искать. Эмма покраснела. — Ничего он не будет искать. — Будет, — уверенно сказала Рин. — И все ваши мальчишки. Я прослежу, чтобы все искали. Хината улыбнулась. Эмма отвернулась, но уголки её губ дрогнули. *** Хината протянула коробку с пирожными. — Возьми. Это тебе. — Ты серьёзно? Всю коробку? — Конечно. Ты же не одна, и вроде бы любишь их. — Такаши много болтает, я смотрю. Тачибана лишь мило улыбнулась. Рин взяла. Коробка была еле тёплой — пирожные только что из пекарни, они купили их свежими. Но за время прогулки слегка оствли. Это мелочь, но от неё стало почему-то тепло. — Спасибо, — сказала она просто. Развернулась и пошла к выходу из парка. Ей предстояла непосильная задача — найти выход и дорогу до дома. Она могла бы попросить проводить себя, но лишний раз показывать место жительство семье и девушке гоп-стопа желания не прибавилось. Да и учится ориентироваться надо же как-то, она выбрала способ: грабли. Пробы и ошибки, ошибки, ошибки. — Мы ещё погуляем? — крикнула Эмма. Рин не обернулась, только махнула рукой. — По-любому. Возьмите мой номер у Такаши. Он же любит языком чесать. «Байк, — подумала она. — Это идея. Мицуя не откажет. Он уже должен мне за треплю, и печеньки. И теперь байк тоже». А потом подумала о другом: о девчонках, которые пришли к ней просто так. Не за тренировкой, не из любопытства. Просто — потому что решили, что ей может быть одиноко. «Им не нужно было, чтобы я их спасала. Им не нужно было, чтобы я была сильной. Им просто… захотелось прийти». Рин остановилась на секунду, посмотрела на небо — ещё светлое, хотя календарь упрямо показывал середину сентября. «Странно, — подумала она. — Когда не ждёшь — приходит само». Она толкнула дверь подъезда и скрылась внутри.

***

Через несколько дней после прогулки с Эммой и Хинатой Рин написала Мицуе: «Нужна шмотка. Чтобы и в драку можно, и на работу, и перед местной гопотой не стыдно. Посоветуй место». «Знаю один секонд-хенд. Завтра после обеда. Встретимся у входа». *** Рин и Мицуя шли по улице. Рин — в джинсах, поверх чёрной водолазки — новая коричневая футболка. Волосы распущены, на лице лёгкий макияж. Уставшая — дополнительные смены высасывали силы, — но глаза горят. Мицуя рядом, в своей обычной чёрной толстовке, руки в карманах. Идёт спокойно, иногда косится на неё. Он смотрел на неё краем глаза: волосы темные, длинные, развиваются на ветру. Лицо уставшее, но живое — с лёгким румянцем на скулах. Губы чуть тронуты блеском — она сегодня накрасилась, хотя обычно не заморачивается. И почему-то это его зацепило. Не потому, что красиво (хотя и красиво тоже), а потому, что она старалась. Для себя. Или для него? Он отогнал мысль. — Смотришь потому что красивая, или потому что хочешь пожаловаться на погоду, но стесняешься? — усмехнулась Рин. Мицуя отвернулся. — Думал, ты замёрзла, — буркнул он. — Я из Сибири. Для меня это лето. — Тогда почему ты в водолазке? — Потому что ты мёрзнешь, — она улыбнулась. — А я — эмпатка. — Плохая из тебя эмпатка. — А никто и не обещал. Она сделала шаг вперёд. — Така-Така. — М-м? — он уже знал, что сейчас будет. — Ты самая… — Рин задумалась, делая вид, что подбирает слово, что забыла. — Самая… ну, как это… японская… — Задница? — подсказал Мицуя невозмутимо. Рин поперхнулась. — Чего!? — Ты хотела сказать «задница». Я знаю, уже выучил тебя. — Я не… — Ты всегда так говоришь, когда злишься, — он пожал плечами. — «Такаши, ты задница», «Такаши, ты японская задница, как вас свет носит». Это уже не оскорбление. Это традиция. Рин уставилась на него. — Ты сейчас… — Факты, — закончил он. Рин открыла рот, закрыла. Потом фыркнула. — Ты задница. — Я знаю, — ответил Мицуя, делая шаг вперёд. Она пошла за ним, бормоча себе под нос: — И когда он успел таким стать… Несколько секунд они шли молча. Не неловко — просто не нужно было говорить. Ветер шевелил листья на тротуаре, где-то вдалеке сигналила машина. Рин смотрела под ноги, Мицуя — прямо перед собой. И это молчание было таким же естественным, как их редкие разговоры. Они свернули в переулок. Вывеска секонд-хенда светилась тусклым жёлтым светом. Внутри пахло старыми вещами, пылью, нафталином. Рин сразу направилась к стойке с куртками. Мицуя — за ней. Продавщица, пожилая женщина в очках, посмотрела на них поверх газеты, покачала головой и снова уткнулась в чтение. Рин перебирала вешалки. — Что ищем? — спросил Мицуя. — Кожанку. Тёплую. Чтобы и в драку можно, и на работу, и перед гоп-стопом. — Перед гоп...чем? — Ну да, — она сняла с вешалки чёрную куртку, короткую, с блестящими молниями. — У тебя же все плохо с жаргоном, так и не скажешь, что гопник. — Понятия не имею что ты несёшь. — Гоп-стоп это почти ты, но более у-ух! — Рин взмахнула руками, показывая бицепс. — Разборное нападение на улице типа, и вся эта шняга. Такаши невпечатленно посмотрел на неё и вздохнул, предпочитая не вмешиваться в этот поток духоты. Самому потом даже будет, готова от количества информации распухнет. Она повертела куртку, посмотрела на ценник. — Эта? — Слишком вызывающе, — сказал Мицуя. — Для меня или для тебя? — Для тебя. Если ты её наденешь, каждый второй захочет с тобой заговорить. Это утомит, но не меня, а тебя. — А если я хочу утомить? — Тогда бери, твоё дело. Рин усмехнулась и повесила обратно. — Ладно, убедил. Она взяла другую — коричневую, мягкую, слегка великоватую. Кожа пахла приятно, старостью и чем-то тёплым. Приложила к себе, посмотрела в зеркало. — Ну как? — Идёт, — ответил Мицуя. — Ты всегда такой немногословный при покупках? — Когда нечего добавить — да. Рин надела куртку, застегнула молнию. Покрутилась, подняла руки, согнула локти. Куртка не жала, не сковывала. — Долго ты ещё? — спросил Мицуя. — А чего ты торопишься? — не оборачиваясь, ответила Рин. — Я не тороплюсь. Я пытаюсь понять, ты куртку выбираешь или танец живота репетируешь. Рин замерла на полудвижении. Посмотрела на него в зеркало. Мицуя стоял, прислонившись плечом к стене, и улыбался. — Такаши, когда ты стал таким дерзким? — Это ты на меня плохо влияешь. — Я на тебя плохо влияю? — она развернулась. — Я тут куртку выбираю, а ты мне про танец живота? — А что? Правда похоже. — На что? — На то, что ты не можешь просто взять вещь и уйти. Тебе обязательно нужно устроить шоу. — Это называется «примерить». Женщины так делают. — Я заметил. — И что? — Ничего. Рин фыркнула, отвернулась к зеркалу. Мицуя сделал шаг вперёд, молча поправил воротник куртки — одёрнул, расправил, будто это было само собой разумеющееся. Рин замерла на секунду, но ничего не сказала. — Ты выглядишь так, будто не спала неделю, — сказал он тихо. — Спасибо, ты тоже. — Я серьёзно. — А я серьёзно отвечаю. У меня новые смены, дети, брат. Осень. И эти… — она запнулась, провела рукой по рукаву, — Хайтани подозрительно затихли. Вот и всё. Мицуя замер. Руки, которые до этого лениво болтались в карманах, напряглись. Он медленно поднял голову. — Хайтани? — голос был ровным, но Рин уловила в нём то, чего раньше не слышала. Сталь. — Ты знакома с Хайтани? — Встречала пару раз, — ответила Рин, не глядя на него. — Он… они. Они приходили. — И ты молчала? — Мицуя сделал шаг к ней. Не угрожающе, но Рин всё равно отступила на полшага. — Какого хера, Рин?! — А что я должна была сказать? — она скрестила руки на груди. — «Привет, Такаши, за мной охотятся два психа из Роппонги. А как проходят твои будни?» — Хотя бы «привет, Такаши, я влипла»! — он почти сорвался на крик, но осекся, глянул на продавщицу, которая с любопытством уставилась на них. — Ты вообще понимаешь, кто это? — Понимаю, — Рин отвела взгляд. — Очень хорошо понимаю. — Нет, не понимаешь, — Мицуя выдохнул, провёл рукой по лицу. — Ты не так давно переехала. Не знаешь здешних порядков. — Я составила их психологический портрет… — начала Рин, но Мицуя перебил её, не дав договорить. — Да срать тут всем на твои портреты! — он почти сорвался на крик, но вовремя осекся и понизил голос. — Это реальность, а не пример из энциклопедии. Когда я был младше… я водил сестер на фестиваль. И там, через толпу, прошли они. Братья Хайтани. Он замолчал на секунду. Рин видела, как дрожит его сжатый кулак. — Все расступались, — продолжил он тише, но жёстче. — А они шли, как хозяева. И я смотрел и думал: «Вот это стиль. Вот это круто». Они считались самыми стильными преступниками в Роппонги . Я восхищался ими. Хотел быть таким же. Рин молчала. Не перебивала. — А потом я вырос, — Мицуя усмехнулся — криво, с горечью. — И понял, что они — чудовища. Что за их стилем — трупы. Что их харизма — это умение наносить удары, от которых не встают. И что я, идиот, когда-то считал их образцом. Они нихера не крутые, они психи. Он замолчал. Рин не знала, что сказать. — И теперь ты говоришь мне, что они затихли, — продолжил он. — Что это значит? Они просто так не затихают. Если они потеряли к тебе интерес — это одно. А если они готовятся… — Такаши, — Рин шагнула к нему. Не отступая, не боясь. — Я знаю, кто они. Я знаю, что они сделали. И я знаю, что они могут сделать. — Тогда зачем ты… — Не зачем, — перебила она. — А почему. Потому что я не могу спрятаться. Возможности нет, да и желания, честно говоря, тоже. Да и потом, они найдyт, даже если я уеду. И потому что… — она запнулась, — потому что мне некогда бояться. Они стояли друг напротив друга. Между ними — старый пыльный магазин, в котором пахло чужими жизнями. Мицуя смотрел на неё. Она — на него. — Какая же ты дура, — сказал он тихо. — Я знаю, — она усмехнулась. — Уже слышала, очень много раз. Он не засмеялся. Только покачал головой. — Если они будут доставать — ты говоришь мне. Не хочешь мне, тогда Чифую, Дракену. Да кому угодно из наших. Сразу. Поняла? Рин хотела возразить, но осеклась. Кивнула. — Поняла. — Я серьёзно, Рин, это не шутки. — Я тоже серьёзно, — она выдохнула. — Ладно. Договорились. Напряжение спало. Не до конца — осталось где-то между ними, но спорить дальше не имело смысла. Ничего не изменится. Мицуя сунул руки в карманы. — И Рин...Если нужны деньги… — Такаши, — она остановила его взглядом. — Спасибо. Но это моя проблема. И я справлюсь. Она отвернулась, поправила воротник куртки. — Я справлюсь, — повторила она тише. — Уже справляюсь. Он не ответил. Только стоял и смотрел на неё. И в груди разливалось что-то странное — горячее и злое одновременно. Он злился на неё за скрытность. Злился на себя за то, что не заметил раньше. Злился на Хайтани за то, что они вообще существуют. И не понимал, почему это так сильно его задевает? «Потому что она — не твоя проблема», — сказал он себе. — «Не твоя забота. Не твоя девушка. Просто странная русская, с которой тебе иногда весело». Но внутри что-то щемило. «Потому что она подруга...Только подруга». Он отвернулся первым. — Ладно, — сказал он. — Берёшь? — Беру, — ответила Рин и пошла к кассе. Продавщица, наблюдавшая за ними из-за газеты, не выдержала. — Девушка, берите, не пожалеете. И парня своего не мучайте. — Он не мой, — отрезала Рин, не оборачиваясь. — А раньше были? — Нет, — ответил за неё Мицуя. — Мы просто… — Пальто выбираем, — закончила Рин. Продавщица хмыкнула, покачала головой. — Молодёжь, — буркнула она. — То ссорятся, то милуются. А я бы поспорила, что вы хорошая пара. Даже если не согласны. Рин взяла куртку, пошла к кассе, расплатилась. Продавщица протянула сдачу, повторив: — Хорошая вы пара. Даже если не согласны. Рин промолчала, сунула сдачу в карман джинсов и вышла. Мицуя — за ней. На улице ветер ударил в лицо, растрепал волосы. Мицуя, не говоря ни слова, встал с подветренной стороны — так, чтобы закрыть её от порывов. Рин заметила, но промолчала. Только усмехнулась краем губ. — Спасибо, что пришёл. — Не за что, — Мицуя сунул руки в карманы. — Ты когда к нам? Девочки скучают. — На днях, думаю заглянуть. — Только не забудь меня предупредить. — А что? Боишься, что при моём внезапном визите не все труселя спрятать успеешь? Мицуя посмотрел на неё с каменным лицом. — Я не разбрасываю трусы. — Э-эх, жалко тебя, — преувеличенно печально вздохнула Рин. — Ты ужасна. — Я знаю. Они прошли ещё несколько шагов. Рин смотрела под ноги, Мицуя — прямо перед собой. — Как там дома дела? — спросил он. — Нормально, — Рин пожала плечами. — Аккун подарил Мичи сборник идиом и убежал. Мичи понять не мог, почему. А это я предупредила Аккуна, что Мичи мог бы по голове огреть им. Мицуя усмехнулся. — А в России? — спросил он. — Ты же ездила на днях. Мне Накамура-сан сказал. Рин остановилась. Повернулась к нему медленно. — «Мне» или «нам»? Тут есть разница. Мицуя не ответил, но чуть заметно напрягся. — Такаши Мицуя, — голос Рин звучал спокойно. — Я вообще-то думала, ты умеешь держать язык за зубами. Какого чёрта у меня на работе проходной двор? То вы, то ваши женщины! Мицуя слегка отступил. — Значит, про Россию — неправда? — Ну а ты сам подумай, — Рин скрестила руки на груди. — На кой хрен мне брать отгул посреди недели, чтобы слетать туда, куда без денег не попадёшь? Ещё и без Мичи? — Я откуда знал, что ты не взяла бы Мичи… — Да дело даже не в этом, — перебила она. — Почему ко мне на работу приезжает банда малолетних гопников? И ты их приводишь? Мицуя молчал. — Я предупреждал, — сказал он наконец. — О чём? — Что на тебя охота. Что они сами увязались. — И это делает тебя невиновным? — Нет, — признал Мицуя. — Но я не врал. Рин выдохнула. — Ладно. Проехали. Она развернулась и пошла дальше. *** — Слушай, Такаши. Дай свой байк погонять. Мицуя не удивился. Или сделал вид, что нет. — Нет. — Ну пожалуйста? — Рин не просила, она констатировала. — Я умею. Давно не каталась, но умею. — Учитывая твой характер, ты посадишь двигатель на первой же минуте. — Это комплимент? — Это прогноз. — А покатать? Мицуя вздохнул. Посмотрел на неё. Волосы растрепал ветер, глаза блестят — усталые, но живые. Она стояла перед ним, засунув руки в карманы новой куртки, и ждала. Не требовала. Не просила. Просто ждала. Он заметил, как свет от уличного фонаря падает на её лицо, подчёркивая скулы, как она кусает губу, когда он молчит слишком долго, как её глаза — карие, почти чёрные, с отливом в медовый — смотрят на него в упор, без страха, без смущения. И почему-то ему стало трудно дышать. «Почему мне так трудно отказать ей? — подумал он. — Раньше я мог. А сейчас…» Она была красивой. Не той кукольной красотой, которую показывают по телевизору, а своей — живой, неровной, настоящей. И это пугало. Потому что он не должен был этого замечать. — Покатаю, — сказал он. И сам удивился, как легко это вылетело. — Правда?! — Сам. И без глупостей. И без попыток вырвать руль. — Такаши, ты чудо, — сказала Рин и навалилась на его плечо. — Знал это? Мицуя ничего не ответил. Только чуть заметно улыбнулся. Солнце клонилось к закату, тени вытягивались, становились длинными и тонкими. Где-то вдалеке лаяла собака, в воздухе пахло жареным луком — кто-то готовил ужин. Рин шла медленно, не глядя под ноги, и Мицуя не торопил. Рин не оборачивалась, но краем глаза видела — он смотрит прямо перед собой. Спокойно. Без вопроса. Без давления. «Странно, — подумала она. — Я не люблю, когда лезут в душу. А он больше и не пытается. Просто… идёт рядом». Они прошли ещё несколько шагов. Рин уже хотела спросить, который час, но Мицуя вдруг остановился. — Рин. — Мг? — Ты сказала, они затихли. Она не ответила. Просто смотрела на него. — Это не значит, что они ушли, — продолжил он. — Это значит, что они готовятся. Ты понимаешь? — Понимаю. — И тебя это не пугает? — Пугает, — Рин посмотрела ему в глаза. — Но я не могу сидеть и ждать, пока что-то случится. Поэтому я буду жить дальше. Работать. Ходить за куртками. Спорить с тобой. — Это не жизнь. — Это моя жизнь, — поправила она. — И какие-то короли переулка не изменяет этого факта. Мицуя хотел возразить, но передумал. — Если они объявятся… ты мне скажешь. Не молчи. — Скажу-скажу, — ответила Рин. — Обещаю. Он кивнул. — Тогда… не пропадай. К остановке подъехал автобус — не спеша, будто ждал этого момента. Рин оглянулась. — Всё, я побежала. Байк! — Обещал. — И печеньки. — И печеньки. Она улыбнулась — коротко, тепло — и прыгнула в автобус. Плюхнулась на сиденье у окна, прижала пакет с курткой к груди. «Хороший день, — подумала она. — Даже несмотря на осень. И даже несмотря на местных маргиналов». Автобус тронулся. Мицуя остался на остановке. Смотрел, как номер 12 увозит её в сторону города. Не уходил сразу. Автобус скрылся за поворотом. Мицуя остался на остановке, глядя вслед. «Хайтани, — подумал он. — Она пересекалась с Хайтани. И молчала. Дура. Какая же дура». Он выдохнул, провёл рукой по лицу. «И почему меня это так бесит? Она не моя ответственность». Но внутри всё кипело. Злость. На неё — за скрытность. На себя — за то, что не заметил раньше. На Хайтани — за то, что они вообще существуют. «Если они тронут её — я не прощу себе». Он сунул руки в карманы и пошёл домой, не оглядываясь.

***

В субботу Рин стояла перед дверью квартиры Хиро, переминаясь с ноги на ногу. В руках — коробка с пирожными. «Зачем я согласилась? — подумала она. — Мы просто коллеги. Идиотка». Она нажала на звонок. Хиро открыл почти сразу. Домашний, в мягких штанах и футболке с забавным принтом. — О, Рин-Рин! А ты не опоздала. — Думала сбежать, — честно призналась она. — А я бы тебя догнал. Он пропустил её внутрь. Квартира была маленькой, но уютной. Детские рисунки на холодильнике, запах жареного лука. Из кухни вышла Юки — невысокая, с короткими тёмными волосами, в переднике в горошек. — А ты не такая страшная, как он рассказывал, — сказала она, улыбнувшись. — Юки! — возмутился Хиро. — Что? Я правду говорю. Рин пожала ей руку, прошла в гостиную. Села на диван, не зная, куда деть руки. Чужая квартира, чужие запахи, чужая жизнь. У них всё своё — рисунки на холодильнике, любимые тарелки, место каждого за столом. А она здесь — чужая. И почему-то от этого не грустно, а странно тепло. «Может, потому, — подумала она, — что меня не проверяют на прочность?» Мина вылетела из коридора — копия Юки, только с хвостиками и огромными бантами, которые почти закрывали уши. Она остановилась перед Рин, задрала голову и уставилась на неё снизу вверх с нескрываемым любопытством. — Ты та самая волшебница? — спросила она серьёзно. Рин перевела взгляд на Хиро. Тот виновато пожал плечами. — Да, — вздохнула Рин. — Принесла тебе пирожные. Мина подбежала, забрала коробку и, не удержавшись, открыла её прямо на диване. — Шоколадные! — радостно объявила она. — Папа, она угадала! — Она волшебница, — серьёзно повторил Хиро. Мина снова повернулась к Рин. — А метла у тебя есть? — В ремонте, — ответила Рин, не моргнув глазом. — А гвоздики не мешают? — Мина ткнула пальцем в свою мочку уха, а потом губу, показывая. Рин на секунду зависла. Переварила вопрос. Потом перевела взгляд на Хиро — тот прятал улыбку в кружку. — Гвоздики? — переспросила Рин. — Ну, дырочки, — пояснила Мина. — Ты же с дырочками. Не мешает? Рин моргнула. Потом усмехнулась — невесело, скорее с удивлением от детской логики. — Вообще-то, когда я ем суп, у меня всё выливается, — сказала она, наклоняясь к Мине. — Поэтому лучше просто сделать обманку. Клипсы, например. — Но ты же с настоящей! — Мина нахмурилась, явно не понимая, зачем терпеть такие неудобства. — А я и супы не ем, чтобы не выливались, — ответила Рин с абсолютно серьёзным лицом. Мина задумалась. Так глубоко, что даже нахмурилась. Её маленький лоб прорезала складка, а губы сжались — она явно просчитывала услышанное. — То есть, — начала она медленно, — чтобы не выливался суп… ты просто не ешь суп? — Ага, — кивнула Рин. — И вместо дырочки… можно просто прицепить игрушку к уху? — Клипсу, — поправила Рин. — Да. Мина снова замолчала. Потом кивнула — уверенно, будто решила задачу по математике. — Тогда я сделаю пирсинг, когда научусь есть без дырок, — объявила она. — Разумный подход, — одобрила Рин. Хиро уже не прятал улыбку. Юки, стоявшая в дверях кухни, тихо фыркнула в полотенце. Мина же, довольная собой, взяла из коробки пирожное и отошла к дивану, на ходу бросив через плечо: — А ты приходи ещё. Я придумаю для тебя загадку. Ты волшебница, ты отгадаешь. — Постараюсь, — ответила Рин. И почему-то эта маленькая заноза в розовых бантах вызвала у неё улыбку. Самую настоящую. Юки прятала улыбку в кружку с чаем. Хиро тихо фыркнул. Они сели за стол. Юки налила суп, Хиро рассказывал про Мину, которая недавно пошла в подготовительную школу. — А ты кем хочешь стать? — спросила Мина у Рин. Рин задумалась. — Не знаю. Ещё не решила, но раньше хотела быть полицейским. — А папа говорит, ты боец. И детей учишь. — Учу, — кивнула Рин. — А меня научишь? — Когда подрастёшь. Мина надула губы, но спорить не стала. Рин смотрела на неё и думала: «Ей пять лет. А она уже знает, чего хочет. А я… я даже не знаю, хочу ли я чего-то». *** После ужина Хиро провожал её до автобуса. — Спасибо, что пришла. — Юки вкусно готовит. — Я ей передам. Он помолчал. — Рин-Рин, я вот что тебе хочу сказать… ты не должна быть такой сильной всегда. Иногда можно просто… быть. Падать. Ошибаться. Никто тебя за это не съест. Она не знала, что ответить. Кивнула и села в автобус.

***

Рин вернулась домой уже затемно. В коридоре пахло чем-то жареным и чаем с травами — Саори, наверное, заварила тот самый, что они привезли с рынка месяц назад. Из гостиной доносились голоса. Не ссора — спокойные, иногда повышающиеся, но без злости. Она заглянула в дверь. Аккун и Мичи сидели на полу, скрестив ноги, перед ними была расстелена настольная игра с фишками и кубиками. Кажется, что-то вроде «Монополии», но с японскими названиями улиц, которые Рин не удосужилась запомнить. — Ты жульничаешь, — сказал Мичи, не поднимая головы. — Не жульничаю! — возмутился Аккун. — У меня просто везение. — Везение, когда ты выбросил шесть шесть раз подряд? — Это судьба. — Это ты кубик подкрутил. — Не докажешь. Саори сидела на диване, поджав под себя ноги, и смотрела на них поверх чашки. На ней был мягкий кардиган, волосы распущены — она редко позволяла себе расслабиться при детях, но сегодня, видно, был такой вечер. — Мичи, не будь занудой, — сказала она с улыбкой. — Пусть мальчик радуется. — Он не мальчик, он жулик, — буркнул Мичи, но бросил кубик — и выпала единица. Аккун радостно заёрзал. В углу гостиной, на старом кресле с потертыми подлокотниками, сидел Кэнго. Рин редко видела его без работы — он всегда приходил поздно, всегда уставший, часто с папкой бумаг. Но сегодня он был в домашней футболке, с кружкой в руках, и смотрел на сына с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — Присаживайся, — сказал он, кивнув на пустое место рядом. Рин подошла, опустилась на край кресла — не села, а скорее притулилась, будто не была уверена, что её приглашали всерьёз. — Я не помешаю? — Ты живёшь здесь, — ответил Кэнго. — Это твой дом. Ты не можешь помешать. Рин не нашлась, что ответить. Просто взяла кружку — тёплую, с мятным чаем — и прижала ладони к её стенкам. В гостиной было тихо, но не напряжённо. Мичи и Аккун спорили из-за игровых денег, Саори хихикала, прикрывая рот ладонью, Кэнго иногда вставлял короткие замечания, от которых Мичи бледнел, а Аккун наоборот — расцветал. Рин смотрела на них и думала о том, что такого у неё никогда не было. В России она почти жила у тёти Марины, но там всегда было многолюдно, шумно, никто не смотрел друг на друга с такой… теплотой. Там все были заняты собой. Иногда мальчики устраивали вечер-кино, но Ваня вырос и стал чаще проводить время у друзей. У самой Рин были пары до самого вечера. А Мичико...Он старался не дать традиции исчезнуть, поэтому устраивал вечер-аниме с уставшей сестрой. Здесь же — здесь они просто сидели вечером, пили чай из обычных кружек (и кто сказал, что в Японии так не делают? С этой семьёй они переняли у Рин и Мичи много привычек — может, и эта стала одной из них), спорили из-за ерунды и улыбались. «Странно, — подумала она. — Я не знала, что так бывает». — Рин, — позвал Аккун, не оборачиваясь. — Скажи ему, что я не жульничаю. — Ты жульничаешь, — ответила она без раздумий. Аккун возмущённо обернулся. Мичи усмехнулся. — Сдаётся мне, — сказал Кэнго, отпивая из кружки, — что в этой игре жульничают все, просто не все попадаются. — Я не попадаюсь, — гордо заявил Аккун. — Потому что ты хороший жулик, — парировал Мичи. Рин отставила кружку, сложила руки на груди. — Так, — сказала она. — Если тут собрались одни жулики, я немедленно должна вас поймать. Аккун возмущённо обернулся. — Ты вообще-то тоже сообщница! — И покрывательница, — добавил Мичи, не поднимая головы. — Так что это круг анонимных жуликов. — От анонимности тут одно название, — усмехнулась Рин. — Я всех вас вижу насквозь. — И кого ты видишь? — спросил Аккун. — Жулика, жулика, жулика и… — она перевела взгляд на Кэнго, — потенциального сообщника. Кэнго поднял бровь, но промолчал. Только усмехнулся в кружку. Саори громко фыркнула, и уже не стала прятать улыбку. Рин сжала кружку. Чай был мятным, горьковатым, с капелькой мёда. Вкус детства, которого у неё не было. Но сейчас — был. «Может, — подумала она, — дом — это не место. А люди, с которыми пьёшь чай и споришь, кто из вас жульничает больше». Она улыбнулась своим мыслям и откинулась на спинку кресла. Сегодня можно было просто быть. Не спасать, не решать, не анализировать. Просто сидеть, пить чай и слушать, как брат спорит с другом братом из-за игровых денег. Кэнго, не глядя на неё, тихо сказал: — Ты давно не улыбалась. По-настоящему. Сейчас улыбаешься, это хорошо. Рин не ответила. Только вздохнула — спокойно, ровно, без боли. Потом поставила кружку на подлокотник. — Аккун, если ты сейчас не выиграешь, я расскажу Мичи, кто съел его печенье на прошлой неделе. Аккун побледнел. Мичи поднял голову. — Какое печенье? — Неважно, — быстро сказал Аккун. — Рин, ты обещала молчать! — Я передумала, — усмехнулась Рин. — Я женщина, имею право. Саори тихо засмеялась. Кэнго покачал головой. Аккун проиграл. Мичи улыбался до ушей. А Рин сидела в старом кресле, в чужой квартире, и чувствовала себя так, будто наконец-то вернулась домой.

***

Рин не знала, что в ту же ночь, в нескольких кварталах от их дома, у края тёмного переулка остановился чёрный мотоцикл.

***

Вечер. Роппонги. Тусклый свет уличного фонаря выхватывал из темноты фигуру — высокую, расслабленную, но внутренне напряжённую. Ран Хайтани стоял у своего байка, опершись локтем на руль. Волосы — светлые с чёрными прядями — были заплетены в две косички. В одной руке он вертел зажигалку, в другой — телефон. Риндо знал это состояние брата. Знал по движению пальцев — когда Ран начинал перебирать зажигалку слишком часто, без огня, просто звук. Знал по тому, как он молчал — не отстранённо, а выжидающе, будто прицеливался. В такие дни лучше было не попадаться Рану на пути. В лучшем случае отделаешься переломом или сотрясом. В худшем… Риндо не любил вспоминать о худшем. Рядом, на корточках, Риндо возился с цепью на своём мотоцикле. Волосы собраны в пучок на макушке. — Долго ты будешь пялиться в этот телефон? — спросил Риндо, не поднимая головы. — Пока не надоест. — А когда надоест? — Не знаю, — Ран пожал плечами и убрал телефон в карман. — Сегодня уже нет. Риндо выпрямился, отряхнул колени. Посмотрел на брата. Тот стоял, глядя куда-то в сторону, но не на дорогу. В пустоту. Риндо знал этот взгляд. Так Ран смотрел, когда проигрывал в уме чужой бой — и находил способ выиграть. Только сейчас он проигрывал не в драке. И это было хуже. — Что-то случилось? — спросил Риндо. — Нет, — ответил Ран. — Ага, — Риндо не стал настаивать. Он давно перестал задавать лишние вопросы. Ран не впускал в душу без приглашения. Риндо привык быть тем, кто молча ждёт, пока брат сам заговорит. Или не заговорит. В любом случае, он будет рядом — Поехали. Ран завёл мотоцикл. Двигатель взревел — низко, тяжело, властно. — Едешь? — бросил он через плечо. — А смысл спрашивать? — усмехнулся Риндо, забираясь на свой байк. Они сорвались с места одновременно — чёрный и тёмно-серый. Риндо держался чуть позади, не обгоняя, не отставая. Всегда рядом. Всегда следом. Это было их правилом с тринадцати лет, когда они вдвоём зачистили Роппонги. Ветер свистел в ушах, но Ран не чувствовал холода. Только пустоту, которую не мог заполнить ничем. А Риндо, ехавший сзади, смотрел на брата и молчал. Вопросов не задавал. Потому что знал: если Ран захочет сказать — скажет. А пока — они просто едут. Он выжал газ сильнее.

***

А в это время в тихом районе, где жила Рин, горел тёплый свет в окнах гостиной. Аккун уже проиграл, Мичи убирал фишки, Саори зевала, прикрывая рот ладонью, Кэнго отнёс кружки на кухню. Рин осталась в кресле на минуту дольше, чем нужно. «Странно, — подумала она. — Я не знала, что так бывает». Она встала, потянулась, пожелала всем спокойной ночи и ушла в свою комнату. Рин лежала в кровати и смотрела в потолок. За окном было тихо, только ветер иногда шевелил занавески. Она перебирала в памяти события последних недель — день рождения Мичи, прогулку с Эммой и Хинатой, поход за курткой, вечер у Хиро, игру в гостиной. Всё это случилось не в один день, а растянулось на недели. И в каждой из этих маленьких историй были люди, которые не обязаны были заботиться о ней, но почему-то заботились. «Удивительно, — подумала она. — Я пришла сюда с одним Мичи. А теперь у меня есть Аккун, Саори, Кэнго, Хиро, его семья, Эмма, Хината. И даже Мицуя, который бубнит, но рядом». Она усмехнулась. «И я до сих пор не знаю, заслужила ли я это». А потом — тишина. И в этой тишине — мысль о Ране. Он затих. Не пишет. Не звонит. Рин не ждала сообщений, но их отсутствие чувствовалось как затишье перед бурей. Бомба, которая тикает где-то в темноте. И неизвестно, когда рванёт. Она думала о нём не как о парне — пока нет. Слишком рано, слишком опасно, слишком неправильно. Но его образ иногда всплывал в памяти: длинные светлые волосы, собранные в две косы, насмешливый взгляд, тонкие пальцы, сжимающие чужую кепку. «Коничева», — сказал он тогда. И усмехнулся. Рин закусила губу и перевернулась на бок. А потом у нее в мыслях всплыл Казутора, Изана, семья Шиба. «Преступники редко рождаются монстрами, — вспомнилась ей лекция Быстрова. — Чаще ими становятся, когда не видят другого выхода». Рин закрыла глаза. «Надеюсь, у моих будет этот выход». «А завтра снова на работу», — подумала она. И заснула.