2. Подачки
31 марта 2026 г., 22:55
Синчон-дон, Сондэмун-гу, северо-запад Сеула
4 октября, 4:47
Юнги поднимает прикованные к столу руки и устало трёт лицо, морщась от боли в висках. Голова гудит, а яркий свет, заполняющий комнату, в которой мужчина заперт, режет глаза, но по крайней мере не позволяет уснуть. Усталость от бессонной ночи и адреналиновый спад ощущаются громадной тяжёлой плитой на его плечах. Когда замок за спиной Мина щёлкает, мужчина вскидывает голову и отнимает ладони от лица, готовясь взглянуть на того, к кому его притащили. Понимание того, что ребята, задержавшие его – не полицейские, изрядно треплет нервы уже который час. Полиция, по крайней мере, действует по протоколу, а чего ожидать теперь Юнги не может даже предположить. Остаётся только надеяться, что неприятности, в которые он влип, не окажутся слишком серьёзными. Смертельно серьёзными, например. Наконец на стул по другую сторону узкого металлического стола, против всех ожиданий, опускается совсем ещё молодой человек. Он не похож ни на серьёзного политика, ни на крупного бизнесмена – только на мальчишку, родившегося с золотой ложкой во рту и от скуки играющего теперь во взрослые игры на деньги, цену которым не знает. И всё же что-то в нём настораживает. Мин раздражённо морщится, поймав на себе удивительно цепкий взгляд тёмных глаз, прикрытых элегантно уложенной чёлкой. Один вид этого человека отчего-то будит в нём всё самое худшее, что только сумел прорастить Пригород: презрение к чужому кичливому богатству и одновременно с ней жгучую, смолисто-чёрную зависть. Потому что ни одному человеку из тёмного района никогда не получить того же. Незнакомец оглядывает Юнги в ответ спокойно и внимательно, так, будто прикидывает цену, которую будет готов за него заплатить. Наверняка отмечает потрёпанный вид и одежду в пыли, очевидно задерживается взглядом на брызгах краски на тыльной стороне ладоней и рукавах куртки, обходит подживающий синяк на скуле – трофей из очередной неизбежной драки. А затем вдруг расслабленно усмехается, наконец найдя глаза мужчины. - Ты устраивал протесты всё это время? – спрашивает незнакомец так просто, будто признание не станет для Мина приговором, и, уловив его нежелание отвечать, продолжает с абсолютной убеждённостью. – Перед городской администрацией пару недель назад, на Кванхвамун на день города, у Лотте-тауэр в начале… - Я, и что? – прерывает мужчину Юнги, когда слушать перечисление собственных «заслуг» становится невозможно. Этот человек явно знает, о чём говорит, и знает, что его служба безопасности поймала не простого хулигана и нелегала. Его искали намеренно. - Ничего, - незнакомец пожимает плечами и расслабленно откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди. Его губы трогает удовлетворённая улыбка, от которой веет чем-то ужасно недобрым. – Просто интересно. Зачем? - Чтобы вам жизнь мёдом не казалась, - выплёвывает Мин и нервно поводит ушибленным плечом в попытке прогнать вдруг затопившее тело напряжение: чувство опасности пробуждает выработанные за годы жизни в темноте рефлексы. Мужчина лишь вздыхает и вдруг смотрит на него снисходительно, почти сочувственно, как смотрят взрослые на творящего глупости ребёнка. В тёмных глазах мелькает нечто, чего Юнги не успевает понять, но после незнакомец, кажется, берёт себя в руки, возвращая на лицо маску абсолютного равнодушия. - Ты понимаешь, что тебе угрожает хороший срок? – интересуется, прежде чем бросить скучающий взгляд на наручные часы, о цене которых Мин не хочет даже задумываться. Должно быть, одной этой побрякушки хватило бы, чтобы обеспечить ему жизнь на год вперёд, если не больше. - За хулиганство-то? Или за незаконное перемещение? – фыркает Юнги, заставляя себя показать уверенность, которой на самом деле не чувствует – не перед этим человеком. В другое время он был бы уверен, что ничего серьёзнее этих статей ему не угрожает, но теперь в нём отчего-то рождаются сомнения. – Ты даже не полицейский, чтобы притянуть меня за это. - Конечно, - легко соглашается незнакомец и снова приподнимает уголки губ в этой тошнотворной снисходительной полуулыбке. Даже его голос, и без того мягкий, опускается почти до шёпота – почти до угрозы. – Но я могу подсказать полицейским, куда им следует смотреть. Например, на политический контекст твоего хулиганства, - намеренно выделяет последнее слово, будто сомневается, произнося его, хотя Мин готов поставить свою задницу на то, что изо рта этого человека не вылетит ни одного необдуманного звука. Юнги стискивает зубы и каким-то чудом выдерживает чужой взгляд, хотя страх сворачивает внутренности в тугой холодный узел. Если его протесты квалифицируют как несанкционированную политическую акцию, то штрафом или несколькими сутками в обезьяннике он уж точно не отделается. Если его посадят, всё окажется зря. - Начинай говорить правду, - заметив чужое замешательство, предлагает незнакомец, и склоняется ближе, опирается локтями на стол, так и не разорвав зрительный контакт. – Зачем всё это? От чужого пристального внимания хочется закрыться, но Мин не может даже скрестить руки на груди из-за наручников, не то что прекратить разговор, который превращается теперь в сущую пытку. Он чувствует себя идиотом, сидя здесь, перед каким-то любопытным богатеем, который требует от него едва ли не душу наизнанку вывернуть. Потому что то, за что Юнги борется – не более чем наивная мечта в глазах таких, как этот человек. Просто любопытная безделушка, на которую Мин делает вставку в собственную жизнь. Признаваться в таком по меньшей мере опасно – почти настолько же, насколько вложить в руку своего злейшего врага заряженный пистолет и ожидать, что выстрела не произойдёт. Но мужчине перед ним, кажется, и вовсе не нужно никакого признания. - Хочешь жизнь в Пригороде менять, а? – в глазах незнакомца вновь вспыхивает то непонятное чувство, которое он позже прячет за нарочито понимающей улыбкой. И всё-таки жестокой насмешки в нём отчего-то совсем не находится. - Какое тебе, нахуй, дело? – шипит Юнги, сжимая кулаки с такой силой, что ногти оставляют на ладони глубокие болезненные бороздки: пытается держать себя в руках, несмотря на поднимающийся в груди ураган. - Может, я хочу предложить тебе сделку? – мужчина фыркает и наконец отстраняется, восстанавливает дистанцию, позволяя вздохнуть свободней. Будто знает, что не следует пугать того, с кем пытаешься договориться – по крайней мере, не слишком сильно. – Мне нужен кто-то вроде тебя на роль публичного лица. Кто-то из пригорода. - Я не собираюсь… - Мин качает головой и не собирается даже слушать чужое предложение. Что бы это ни было, его не интересует. Он не заключает сделок с павлинами из Города, не продаётся и уж точно не покупается – ни по какой цене. Ни за что. - Просто подумай об этом, Юнги, - имя срывается с языка так легко, что Мин не сразу улавливает значение, которое оно на самом деле имеет теперь. Не просто обращение – предупреждение. Этот человек знает, кто он. Знает, кого безуспешно ищет полиция последний год. И уж точно умеет пользоваться известной ему информацией в своих интересах. – Ты поможешь мне, я помогу тебе. Всё предельно честно. - Знаю я, как вы помогаете, – огрызается Юнги, но уже понимает, что на этот раз с треском проиграет любой возможный спор. Любые обсуждения теперь сводятся лично к нему, любые обвинения могут быть выдвинуты в его адрес. Как самонаводящаяся ракета, всё-таки нашедшая свою цель. - И всё-таки подумай, - предлагает незнакомец, судя по хитрому блеску в тёмных глазах, добившийся именно того, на что рассчитывал. - Я буду рад увидеть тебя здесь через два дня, - бросает почти непринуждённо, будто весь состоявшийся в этой комнате разговор никого ни к чему не обязывал, и поднимается из-за стола, оставляя на поверхности несколько аккуратно сложенных купюр. – На дорогу тебе должно хватить. - Мне не нужны твои подачки, - шепчет Мин уже после того, как дверь за мужчиной закрывается, а к нему подходит тот самый охранник, что и притащил его сюда – на этот раз, чтобы отомкнуть наручники. Прежде чем выйти из комнаты вслед за ним, Юнги всё же сгребает со стола брошенные ему деньги и раздражённо суёт их в карман куртки. Всё же пара десятков тысяч вон никогда не будет лишней. Даже если это чёртова подачка от напыщенного придурка, который возомнил, что может распоряжаться им как заблагорассудится. О том, что сама свобода его теперь – уже подачка этого самого придурка, Мин старается не задумываться.
