Шляпа Наполеона

Резиденция французского императора в Тильзите была устроена в небольшом, но изящно отделанном особняке на главной улице. Всё здесь дышало Парижем: мебель в стиле ампир, тёмное красное дерево, бронзовые орлы на дверных ручках, тяжёлые шёлковые портьеры, сдерживающие летний зной. Александр прибыл к обеду, как было условлено. Наполеон встретил его в прихожей, но, вместо того чтобы сразу вести в столовую, с загадочной полуулыбкой придержал его за локоть. — Позвольте представить вас моей супруге. Жозефина, — позвал он, повысив голос, — mon amie, наш северный гость здесь. Из гостиной, мягко шурша шелками, выплыла женщина. Александр приготовился увидеть зрелую даму, возможно, пышную и надушенную, как это было принято при французском дворе. То, что он увидел, заставило его внутренне замереть. Жозефина Богарне, императрица французов, была… неописуема. Ей шёл уже четвёртый десяток, но годы словно не касались её. В ней была та зрелая, тёплая красота, которая не кричит, а манит. Её лицо с правильными чертами, чуть длинноватым носом и мягким, ленивым ртом обрамляли тёмные, искусно уложенные локоны. Но не это приковало взгляд русского императора. На ней было платье из тончайшего белого муслина, почти прозрачного, в духе последней парижской моды. Вместо привычных высоких воротников и глухих лифов, это платье имело вырез, который невозможно было назвать иначе как вызывающим. Он начинался у плеч и плавно, словно небрежный взмах кисти художника, спускался вниз, открывая не просто шею и ключицы — он открывал почти половину груди. Мягкие, полные округлости возвышались над тканью, разделённые лишь тонкой, едва заметной полоской кружева, которое, казалось, скорее подчёркивало, чем прикрывало. Каждое движение Жозефины заставляло этот вырез чуть колыхаться, играть с тенями и светом, и Александр поймал себя на том, что смотрит туда, куда смотреть не следовало. — Ваше величество, — Жозефина сделала изящный реверанс, её голос был низким, чуть хрипловатым, с лёгкой креольской ленцой. — Мы так много слышали о вас. Мой муж говорит, что вы самый красивый монарх в Европе. — Ваше величество преувеличивает, — Александр взял её руку, поднесённую для поцелуя, и, повинуясь порыву, задержал её в своей ладони на мгновение дольше, чем требовал этикет. Кожа её была удивительно мягкой, тёплой. — Теперь я вижу, что вся красота Европы собралась здесь, в Тильзите. Наполеон, стоявший чуть позади, наблюдал за этой сценой с непроницаемым лицом. В его тёмных глазах мелькнул странный огонёк — не ревность, нет, скорее, удовлетворение мастера, который знает, что его самое ценное произведение произвело должный эффект. — Прошу к столу, — сказал он, жестом приглашая их в столовую. — Мы не будем сегодня говорить о политике. Только о культуре, о театре, о жизни. Обед тянулся долго. Жозефина сидела напротив Александра, и каждое её движение, каждый наклон за бокалом или к тарелке снова и снова обнажали то, что скрывать она явно не собиралась. Александр пытался сосредоточиться на беседе, отвечал Наполеону о Петербурге, о русской литературе, но его взгляд то и дело возвращался к этой белой, мягкой плоти, едва прикрытой тончайшей тканью. Он заметил, что и Наполеон иногда бросает взгляды на жену, но не с недовольством, а с какой-то привычной, собственнической гордостью. Было в их паре что-то древнее, почти языческое — император-завоеватель и его полуобнажённая жрица. Когда подали десерт и шампанское, Жозефина, слегка раскрасневшись от вина, спросила напрямую: — Ваше величество, вы так пристально смотрите на моё платье. В Петербурге не носят таких? Александр почувствовал, как кровь прилила к щекам. Наполеон усмехнулся в усы. — Простите, мадам, — Александр нашёл в себе силы улыбнуться. — В Петербурге зимы слишком суровы для таких… смелых нарядов. Но я должен признать, что ваша смелость достойна восхищения. Это… прекрасно. — О, — Жозефина рассмеялась, откинув голову, и вырез на её платье расширился ещё на дюйм, — вы льстите, государь. Но мне это нравится. Наполеон говорит, что я слишком легкомысленна, когда дело касается туалетов. — Я говорю, что ты прекрасна и в мешке, — проворчал Наполеон, но в его голосе не было упрёка. — Однако, друг мой, — обратился он к Александру, — нам завтра снова садиться за карту Европы. Думаю, сегодня хватит впечатлений. Позвольте, я провожу вас. Александр поднялся, поцеловал руку Жозефине, чувствуя, как её пальцы чуть сжали его ладонь в ответ. — До завтра, ваше величество, — прошептала она. — До завтра, — ответил он, и в этом коротком обмене фразами прозвучало обещание большее, чем просто встреча.