Шляпа Наполеона

На следующий день, 7 июля 1807 года, был подписан Тильзитский мир. Договор, который менял лицо Европы, был скреплён подписями двух императоров в торжественной обстановке. После церемонии, под гром артиллерийского салюта, Наполеон и Александр обнялись на глазах у обеих армий. Французские и русские офицеры братались, менялись орденами, пили шампанское. Казалось, наступила новая эра. Вечером в резиденции Наполеона был устроен прощальный ужин. Наполеон был в прекрасном расположении духа: он получил всё, что хотел — союз с Россией, континентальную блокаду Англии, признание своих завоеваний. Александр, хотя и понимал всю тяжесть уступок, чувствовал странное облегчение. Война кончилась. И, кроме того, где-то в глубине души он знал, что завтра он уедет, и это последний вечер, когда он видит её. Жозефина в этот вечер превзошла саму себя. На ней было платье из бледно-розового атласа, с вырезом, который, казалось, существовал лишь условно. Ткань держалась на плечах, но грудь была открыта почти полностью, лишь тонкая полоска кружева, прикрывавшая соски, служила слабым напоминанием о приличиях. На шее у неё было бриллиантовое ожерелье, которое поблёскивало при каждом вздохе, и Александр поймал себя на мысли, что смотрит, как бриллианты то поднимаются, то опускаются на её коже. Вино лилось рекой. Гости — французские маршалы, русские генералы — были шумны, но ближе к полуночи они начали расходиться. Наполеон лично провожал последних из русских свитских, шепнув что-то на ухо генералу Беннигсену. Когда двери за последним гостем закрылись, в гостиной остались только они трое. Наполеон, слегка захмелевший, но сохранявший ясность ума, подошёл к Александру и, положив руку ему на плечо, сказал: — Мы сегодня изменили мир, государь. Это не шутка. Отныне наши судьбы связаны. Я считаю вас не просто союзником, но… другом. — Я ценю это, — ответил Александр, чувствуя, как тяжесть этого дня и вино сказываются на нём. — Друг, — повторил Наполеон, и в его голосе появилась странная, новая нотка. — Знаете, Александр, я много лет воюю, управляю, строю империю. И я привык получать то, что хочу. А чего хочу я сейчас? — Он посмотрел на жену, стоявшую у камина, затем снова на Александра. — Я хочу, чтобы этот вечер запомнился нам всем. Не как подписание бумаг. А как… начало настоящего союза. Александр напрягся. В воздухе повисло напряжение, плотное, почти осязаемое. Он взглянул на Жозефину. Она улыбалась той самой ленивой, тёплой улыбкой, и в её глазах не было ни удивления, ни испуга. — Вы предлагаете тост? — спросил Александр, пытаясь сохранить лёгкость. — Я предлагаю нечто большее, — Наполеон сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума. — За те два дня, что мы провели в переговорах, я понял одну вещь. Вы — единственный человек, который способен мне противостоять. И это… завораживает. Он взял Александра за подбородок, приподняв его лицо. Александр замер. Всё его естество кричало о том, что это безумие, что это нарушает все мыслимые границы. Но было в этом корсиканце что-то животное, неодолимое. И потом… Жозефина. Она смотрела на них из-за плеча мужа, и её рука медленно поднялась к вырезу платья, словно она играла с краем кружева. — Я никогда… — начал Александр, но Наполеон не дал ему закончить. — Сегодня мы уже всё решили, — прошептал он. — Осталось скрепить союз. И он поцеловал Александра. Это был не тот формальный, дружеский поцелуй, которым обменивались монархи при встречах. Это был глубокий, властный поцелуй, в котором чувствовалась вся страсть завоевателя. Губы Наполеона были твёрдыми, горячими, и они требовали ответа. Александр, ошеломлённый, не сопротивлялся. Наоборот, внутри него что-то сломалось — все запреты, все условности, вся его северная сдержанность. Он ответил на поцелуй, чувствуя, как руки Наполеона скользят по его спине, расстёгивая пуговицы мундира. — Наполеон… — выдохнул он в губы. — Теперь просто Наполеон, — усмехнулся тот, отстраняясь ровно настолько, чтобы начать стягивать с Александра сюртук. Мундир упал на пол. За ним последовал жилет. Александр, повинуясь какому-то внутреннему порыву, сам начал расстёгивать рубашку. Наполеон смотрел на его обнажённую грудь с одобрением знатока. — Атлетическое сложение, — прокомментировал он. — Лучше, чем я думал. В этот момент Жозефина, которая всё это время наблюдала молча, шагнула вперёд. Её пальцы коснулись плеча Александра, скользнули по ключице. — Вы прекрасны, — прошептала она. — Оба. Александр, освобождённый от одежды, чувствовал себя странно свободным. Он оглянулся вокруг. В центре гостиной стоял массивный дубовый стол, на котором ещё оставались остатки ужина — бокалы, вазы с фруктами, подсвечники. — Стол, — сказал он хрипло. — Мы всё время вели переговоры за столом. Наполеон понял его мгновенно. Он усмехнулся, быстрым движением смахнул рукой со стола бокалы и вазы. Те со звоном покатились по ковру, но никто не обратил на это внимания. — Садись, — приказал Наполеон, и в его голосе было столько властности, что Александр подчинился без раздумий. Он сел на край стола, обнажённый по пояс, чувствуя прохладную древесину под собой. Наполеон встал между его ног, всё ещё в мундире, но уже расстёгнутом. Их губы снова встретились, и теперь это был уже не поцелуй-вызов, а поцелуй-сговор. Руки Наполеона блуждали по груди Александра, спускаясь ниже, к пряжке брюк. — Нет, — вдруг сказал Александр, перехватывая его руку. — Не так быстро. Сначала вы. Он сам начал расстёгивать мундир Наполеона, помогая ему освободиться от одежды. Наполеон, чуть удивлённый, но явно довольный, позволил это делать. Вскоре их одежда валялась на полу рядом с разбитыми бокалами. Они стояли друг напротив друга — два императора, два врага, ставшие любовниками. Наполеон, плотный, мускулистый, с широкой грудью, покрытой тёмными волосами. Александр, стройный, гладкий, почти юношеский в своей наготе. — Это безумие, — прошептал Александр, когда Наполеон прижался к нему всем телом. — Это история, — ответил Наполеон, целуя его в шею. Их тела сплелись. Александр обхватил ногами талию Наполеона, и они задвигались в едином ритме, трусь друг о друга, целуясь, кусая губы, царапая спины. Наполеон был груб, но не жесток; Александр — податлив, но не сломлен. Это был танец равных, странный и дикий, под аккомпанемент их тяжёлого дыхания.