Там, где статус не имеет значения

Четыре года спустя После того дня в лечебном крыле всё изменилось. Не сразу — не в тот же вечер и не на следующее утро. Но что-то сдвинулось, и обратного пути уже не было. Аарон больше не избегал Кевина. Он по-прежнему пропадал в библиотеке и лаборатории, по-прежнему отвечал коротко и часто хмурился, когда его отвлекали от дел. Но когда Кевин приходил в лечебное крыло — под предлогом проведать отца или без всякого предлога, просто так, — Аарон не уходил в другую комнату. Он оставался. Сначала они просто сидели в тишине. Кевин — с донесениями или книгами по военной тактике, Аарон — с трактатами о ядах и противоядиях. Иногда Кевин задавал вопросы — о том, что читает Аарон, о травах, о том, как лечат ту или иную хворь. Аарон отвечал — сначала односложно, потом всё подробнее, пока однажды Кевин не поймал себя на том, что слушает уже не о свойствах белладонны, а о том, как горят глаза Аарона, когда он рассказывает о том, что его увлекает. — Ты слушаешь? — спросил тогда Аарон, заметив его взгляд. — Слушаю, — солгал Кевин. — Врёшь, — Аарон усмехнулся, но без обычной колкости. — Ты смотришь на меня, а не на книгу. — Ты интереснее книги. Аарон замер. Щёки его порозовели, и в комнате вдруг стало трудно дышать — потому что запах мяты и цитруса стал сильнее, настойчивее, и к нему примешалось что-то новое, тёплое, древесное — его собственный ответ. Они оба почувствовали это. Аарон первым отвернулся, снова уткнувшись в фолиант. Кевин тоже опустил глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Не говори так, — тихо сказал Аарон. — Почему? — Потому что это… — он не закончил. Кевин не стал настаивать. Но запомнил.

***

С годами их странное, ни на что не похожее соседство превратилось в нечто большее. Они нашли общие темы. Кевин, который должен был изучать только военное дело и управление государством, вдруг заинтересовался травами — и Аарон, сначала скептически, а потом всё более увлечённо, объяснял ему, чем крапива отличается от мяты, а белена — от валерианы. — Зачем принцу знать о травах? — спросил Аарон однажды, когда они сидели в лаборатории, и Кевин помогал ему перебирать сушёные коренья. — Чтобы отличать яд от лекарства, — ответил Кевин. — Ты сам говорил, что разница только в мере. Аарон поднял голову. В его карамельных глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Ты запомнил, — сказал он. — Я запоминаю всё, что ты говоришь. Снова эта тишина. Снова запахи, сплетающиеся в единый, неделимый аромат. Аарон опустил взгляд, но Кевин заметил, как дрогнули его пальцы, перебирающие коренья. — Ты должен перестать так говорить, — сказал Аарон, и голос его дрогнул. — Не могу, — честно ответил Кевин. Аарон ничего не сказал. Но в тот день они просидели в лаборатории до самого вечера, и никто из них не спешил уходить.

***

Иногда Кевину казалось, что Аарон забывает о том, кто они. Особенно когда они спорили. Аарон любил спорить. О книгах, о лечении, о том, как устроен мир. Он не уступал просто потому, что перед ним принц, и Кевин, который привык, что все с ним соглашаются, сначала злился, а потом… потом понял, что именно этого ему всегда не хватало. — Ты не прав, — заявил Аарон как-то, когда они обсуждали новый указ короля о налогах. — Это разорит мелких торговцев. — Мой отец… — Твой отец не выходит за стены замка и не знает, сколько стоит буханка хлеба на рынке, — отрезал Аарон. — А я знаю. Кевин хотел возразить, но вспомнил те прогулки с Эндрю, узкие улочки, запах дешёвого эля, женщин, торгующихся из-за цены на репу. — Расскажи, — попросил он. Аарон рассказывал. Долго, обстоятельно, с цифрами и примерами. Он говорил о том, что видел своими глазами, о том, что знал от отца, лечившего горожан. И Кевин слушал, чувствуя, как в груди растёт что-то, похожее на гордость — и на страх. Потому что этот мальчик, этот упрямый, резкий, умный мальчик, который не боялся ему перечить, был опасен. Опасен для его сердца. — Что? — спросил Аарон, заметив его взгляд. — Ничего, — Кевин покачал головой. — Просто… когда ты так говоришь, я забываю, что ты сын лекаря. — А кто я? Кевин смотрел на него — на светлые волосы, на карамельные глаза, на губы, которые только что спорили с ним так жарко и так свободно. — Ты — тот, кто видит то, чего не вижу я, — сказал он. — И я… я благодарен тебе за это. Аарон смотрел на него долго. Потом отвернулся, и Кевин заметил, как покраснели его уши. — Глупости, — буркнул он. — Пойдём лучше, я покажу тебе, как отличить сушёную мяту от мелиссы. Кевин улыбнулся и пошёл следом.

***

Запахи возвращались всегда. Не так сильно, как в тот первый раз, когда Кевин вывихнул плечо, но всегда — всегда — когда они оказывались рядом. Когда Аарон смеялся — а смеяться он стал чаще, и это была тайная победа Кевина, которую он ни с кем не делил. Когда они спорили. Когда сидели слишком близко и их плечи соприкасались. Когда Кевин ловил себя на том, что смотрит на Аарона, и тот смотрит в ответ, и в карамельных глазах плещется что-то, от чего у принца перехватывает дыхание. Мята и цитрус становились сильнее, когда Аарон был счастлив. Или зол. Или когда он волновался — а волновался он за Кевина всегда, даже когда тот делал вид, что ничего страшного не случилось. — Ты мог разбить голову, — сказал он однажды, когда Кевин неудачно упал с лошади. Голос его дрожал, и запах ударил в ноздри так остро, что Кевин закашлялся. — Со мной всё в порядке, — ответил он, пытаясь успокоить. — Ты мог разбить голову, — повторил Аарон, и в его голосе было столько злости и столько страха, что Кевин замолчал. В тот день Аарон сам перевязывал ему ссадины. Пальцы его дрожали, он злился на Кевина, на лошадь, на стражников, которые не уберегли, и на себя за то, что не может успокоиться. А Кевин сидел, чувствуя запах мяты и цитруса, и понимал, что пропадает. Окончательно и бесповоротно.

***

Им было пятнадцать и шестнадцать. Кевин знал, что скоро станет на год старше. Знал, что время бежит неумолимо, и что скоро ему придётся принимать решения, которые изменят всю его жизнь. Но сейчас, глядя на Аарона, на его светлые волосы, на карамельные глаза, которые смотрели на него с такой надеждой и таким страхом одновременно, он знал одно: что бы ни случилось, он не отступит. Не теперь. Не тогда, когда они так близко.

***

Эндрю, конечно, всё видел. Он был молчалив, как всегда, но Кевин замечал его взгляды — внимательные, изучающие. Однажды, после тренировки, когда они сидели на траве и смотрели на закат, Эндрю сказал: — Ты влюблён в моего брата. Это был не вопрос. Кевин молчал так долго, что Эндрю уже, наверное, решил, что он не ответит. Но потом принц сказал: — Да. Эндрю кивнул, словно ожидал этого. — И что ты будешь делать? — Не знаю, — честно ответил Кевин. — Но я знаю, что не могу его потерять. — Тогда не теряй, — Эндрю пожал плечами, как будто всё было так просто. — Но если сделаешь ему больно, я тебя убью. Кевин посмотрел на друга. В тёмных глазах не было угрозы — только спокойная уверенность человека, который никогда не говорит того, что не может исполнить. — Не сделаю, — сказал Кевин. — Знаю, — ответил Эндрю. — Иначе бы я не позволил вам даже приблизиться друг к другу. Он поднялся, отряхивая штаны, и ушёл, оставив Кевина одного с его мыслями. Кевин сидел на траве, смотрел на закат и думал о том, как изменилась его жизнь за эти годы. О том, как Эндрю стал ему почти братом. О том, как Аарон, который казался таким недосягаемым, стал тем, без кого он не представлял своего будущего. Он думал о запахе мяты и цитруса, который теперь был для него роднее всех дворцовых ароматов. О взгляде карамельных глаз, который заставлял его сердце биться быстрее. О тихих вечерах в библиотеке, о жарких спорах, о редких улыбках, которые он научился выигрывать. И он знал: настанет день, когда он скажет Аарону всё. Этот день приближался. Конец пролога.