Королева Камелота

Похороны остались позади. В одной из малых зал Камелота, куда ещё не дотянулся траурный этикет, царила иная атмосфера. Бедивер, сбросивший на мгновение маску официальной скорби, с силой обнял Ланселота, а затем и Лионеля. В его хриплом голосе слышалось неподдельное облегчение. — Чёрт возьми, где вы пропадали? Мы думали, вы в плену у Морганы или того хуже! Ланселот ответил на объятие, но его собственные похлопывания по спине Бедивера были скорее формальными. Взгляд его был отсутствующим. — Мы были в западне, — тихо, но чётко начал объяснять Лионель, всегда более словоохотливый, чем брат, — Артур отправил нас усмирять набеги на западных рубежах и после велел присоединиться к его войску. Мы выполнили приказ, но на обратном пути попали в засаду. Отряд Морганы. Не большой, но подготовленный. Они не пытались нас уничтожить, они гнали нас, как дичь, отрезая все пути к Камелоту. Создавалось ощущение, что они просто хотели нас задержать, вывести из игры… — Лионель умолк, и тягостная догадка повисла в воздухе: их умышленно устранили с главного театра военных действий, чтобы оставить Артура без поддержки. — Мы пробились только неделю назад, — наконец проговорил Ланселот, его голос был глух и лишён эмоций. — И первое, что услышали на подъезде к крепости… — Он не договорил, но все и так поняли. Они вернулись в Камелот, уже зная о гибели короля. В этот момент в залу вошла Гвиневра, которая всё это время слушала разговор за прикрытой дверью. Она сняла испачканную вуаль и теперь держала её в руке. Траурный наряд делал её лицо неестественно бледным. Тем сильнее на бледном лице сияли её зелёные глаза. — Сэр Ланселот. Сэр Лионель. Камелот рад вашему возвращению, — её голос был ровным, учтивым и безжизненным, как ледяная гладь озера. Она смотрела куда-то в пространство между братьями, целенаправленно избегая встречи взглядом с Ланселотом. — Ваши мечи и ваша преданность сейчас нужны королевству как никогда. — Мы к вашим услугам, ваше величество, — с почтительным поклоном ответил Лионель. Чуть замешкав, Ланселот тоже сделал поклон, не сводя с королевы глаз. Она чувствовала на себе его взгляд. Будто этот взгляд оставлял на её коже следы, подобные ожогам. Но Гвиневра продолжала глядеть на Лионеля. Ей казалось, что стоит только обратить свой взор на Ланселота и вся правда вскроется. — Ваш отчёт о западных рубежах крайне важен, — продолжила Гвиневра, обращаясь исключительно к Лионелю, — Я выслушаю его завтра на рассвете, перед советом. В зале Круглого Стола. Ваше возвращение меняет расстановку сил в Совете. Артур доверял вам больше, чем кому—либо. И я намерена воспользоваться вашим бесценным опытом. Я хочу видеть вас обоих в Новом Совете Круглого Стола. Бедивер, до этого молча наблюдавший, мрачно хмыкнул. — Совет — это хорошо. Но пока мы будем заседать, за стенами творится нечто худшее, — Он тяжело вздохнул, — Мы потеряли не только нашего короля. Сэр Персиваль погиб от ядовитой стрелы. Сэр Галахад пропал без вести. И… тело Мордреда так и не было найдено. Имя «Мордред» прозвучало, как удар хлыста. По лицам всех троих мужчин пробежала судорога ярости. Лионель с силой сжал эфес меча. Бедивер оскалился, словно волк. — Моргана — колдунья, — прошипел Ланселот, и его голос впервые за весь разговор приобрёл живость, отлитую из ненависти. — Она могла спасти его. Спрятать. И если этот выродок жив… — Он не договорил, но все поняли: это значит, что смерть Артура не стала полным поражением Морганы. Её наследник, её орудие мести, всё ещё может существовать. Ланселот выпрямился, его голос стал твёрдым и решительным. Он обратился к Гвиневре. И она заставила себя взглянуть на рыцаря. Настоящие чувства по его лицу было невозможно прочесть. Но в глазах была видна лишь скорбь. — Ваше величество, позвольте мне возглавить отряд. Я найду Галахада, живого или мёртвого. И я узнаю правду о Мордреде. Жив он или мёртв — я привезу вам его голову. Это будет мой последний долг перед Артуром. После этого я смогу всецело посвятить себя службе своей королеве и её будущему наследнику. Он встал на колено перед ней и опустил голову. Сердце Гвиневры сжалось и пропустило удар, когда рыцарь упомянул о наследнике. «Значит, эта новость достигла и твоих ушей. Наверное, ты уверен, что этот ребёнок твой по крови». Она поняла это с мучительной ясностью. И, пряча дрожь в пальцах, сжатых в кулаки, она ответила с ледяным спокойствием: —Хорошо. Вы правы, это дело важнее заседаний. Соберите отряд. У вас есть моё благословение. Гвиневра подошла к стоявшему на колене рыцарю и положила руку ему на плечо. Она делала это непринуждённо, стараясь выглядеть естественно и не выдать своё волнение. Ланселот Озёрный поднял взгляд на неё и встал. — Найдите пропавшего рыцаря, сэр Ланселот, — громко сказала она и тут же едва различимым шёпотом добавила, — Библиотека. Полночь. И она вышла из залы, не оглянувшись, оставив за собой гробовую тишину, в которой смешались облегчение от возвращения братьев, горечь утраты и тяжёлое предчувствие грядущей бури.

***

Дверь в потайную комнату за библиотекой отворилась беззвучно, пропуская внутрь лёгкий тёмный силуэт, и так же бесшумно закрылась. Гвиневра откинула капюшон. В тесном помещении, хранящем запахи воска, старого пергамента и сушёных трав, воздух замер, словно прислушиваясь к стуку её сердца. Ланселот стоял у стола, спиной к входу. Его плечи, обычно такие прямые под тяжестью доспехов, сейчас были ссутулены. Он не обернулся, но его спина, напряжённая струна, выдавала его. Стоило Гвиневре разглядеть его силуэт в полутьме, как она почувствовала лёгкое онемение в руках и ногах. Такое случалось редко и лишь в моменты сильного волнения. — Моя королева рискует, назначая мне тайные встречи, — его голос прозвучал приглушённо, словно вобрав в себя всю тишину этой комнаты. Но он, как всегда был мелодичным и нежным. Именно таким голосом Ланселот говорил с Гвиневрой тогда, в ту самую ночь. От навеявших воспоминаний в сердце королевы вспыхнули стыд, вина и что-то такое, чего она испытывать не должна. В этот миг ей подумалось, что она и впрямь зря явилась сюда. Но эту мысль она заставила отступить. Гвиневра прислонилась спиной к шершавой древесине двери, отсекая путь к отступлению. — Этого больше не повторится. Это наша последняя приватная встреча, — произнесла она, пытаясь сохранить спокойствие в голосе. Рыцарь резко обернулся. В его глазах, обычно таких ясных, бушевала буря — боль, ярость, надежда. Он сделал два стремительных шага вперёд, но замер, увидев, как её рука инстинктивно легла на живот. Этот жест обжёг его больнее меча. — Я мог бы забрать тебя отсюда, — выдохнул он, и слова понеслись стремительным потоком, — От этих стен, что стали тебе усыпальницей. От этих взглядов, что видят в тебе только вдову, прибравшую власть к рукам. Я мог бы подарить покой тебе и твоему ребёнку. И неважно, чей он, — Ланселот наблюдал за реакцией королевы. Она стояла неподвижно, всё так же прикрывая живот рукой. Ни тени улыбки не проскользнуло на её лице. Рыцарь опустил глаза, — Но я знаю, что ты не пойдёшь со мной. Даже, если этого желает твоё сердце. Ты не пойдёшь… — Логрия — королевство, которое мне доверил мой муж. Ты предлагаешь бегство? Предлагаешь снова предать его? — её голос был ровным, отточенным, как клинок, но в его глубине таилась бездонная усталость. — Я лишь хочу, чтобы ты была в безопасности, — проговорил он. Его взгляд устремился на живот Гвиневры и она поняла, к чему он клонит. — Это дитя Артура. И мне нечего бояться. — Тогда тем более тебе нельзя оставаться в Логрии! — настойчиво сказал рыцарь, — Моргана не даст покоя ни тебе, ни твоему ребёнку, который ещё даже не родился! Корона Пендрагонов — вот чего она жаждет. А ты и твоё дитя лишь препятствие на пути к ней. Отрекись, покинь королевство… — Нет! — непреклонно ответила Гвиневра. И Ланселот склонил голову. — Что ж… Если таково ваше желание, то я буду верно служить вам до последнего вздоха, — сказал он. Королева смотрела на него прямо, не отводила взгляд. Часть её хотела согласиться на предложение сбежать. Но тяжкий груз вины перед мужем и его последняя воля пригвоздили Гвиневру к трону Логрии. Она не смогла сохранить верность мужу, но должна сохранить верность Логрии. Даже, если ей придётся вырвать своё сердце из груди, она должна это сделать. Быть может так она сможет заслужить прощение. — То, что было между нами... — её голос дрогнул, выдавая внутреннюю дрожь, — Мы оба должны забыть ту ночь. Никогда не вспоминай. Этого никогда не было. И никогда не будет. Я твоя королева, а ты мой верный рыцарь. И мы оба должны служить для будущего этой страны, — сказала она, из последних сил сдерживая подступающие слёзы. Это слёзы вины, печали, скорби. Скорби по той части себя, которую она замуровала этой ночью и обрекла на увядание. Ланселот смотрел на неё с горьким пониманием. На его губах дрогнула невесёлая, пронзительная улыбка. — Как прикажет моя королева, — он изящно поклонился, и Гвиневра оставила его в одиночестве, осторожно прикрыв за собой дверь. Она спешила сбежать от рыцаря Озерного, чтобы он не заметил, как покраснели и заблестели её глаза. Женщина тихо прошла по коридорам замка, надеясь остаться незамеченной. Плащ, который скрывал её лицо и фигуру служил ей воображаемой стеной от всех любопытных глаз. Когда она уже подходила к своим покоям, её встретила монахиня. Престарелая женщина с серыми глазами и тонкой линией губ. Она поклонилась королеве, и ей пришлось поприветствовать монахиню в ответ кивком головы и добродушной улыбкой. Не вступая в диалог, Гвиневра скрылась в своих покоях. Она сбросила плащ и опустилась в мягкое кресло перед камином. — Монахиня караулит мои покои? — задала вопрос в пустоту женщина. Похоже, епископ Благий решил шпионить за ней. Но почему так открыто? Большую часть ночи Гвиневра не спала. Она обдумывала всё, что произошло за последние несколько дней. Мысли, подобно рою пчёл, перекидывались с одной темы на другую. Неожиданная беременность, похороны Артура, след грязи на одежде, предстоящий суд, разговор с Ланселотом, монахиня у дверей… Королева отказывалась верить, что всё это происходит по-настоящему. Ей больше хотелось верить в то, что она просто спит и видит ночной кошмар. И всё никак не может проснуться. Невольно нагрянули воспоминания о прошлых спокойных днях, где не было места печали, предательству и интригам. Гвиневра прикрыла глаза, окунаясь в эти воспоминания.

***

Это была вторая осень в Камелоте для Гвиневры. Она была счастлива. От чувств к Артуру кружилась голова. Их жизнь была наполнена радостью и смехом. Конец лета. Гвиневра и Артур с рыцарями выбрались из замка на охоту в ближайшем лесу. В полдень они устроились на привал на залитой солнцем поляне. В воздухе пахло лесом, дымом костра и жареным мясом. Рыцари нашли себе удобные места и каждый занялся тем, что было ему по душе. Артур присел на поваленное дерево и пригласил к себе свою королеву. Она устроилась в его объятиях и огляделась. Бедивер сидел на небольшом пне и, немного сгорбившись, натачивал свой нож. В то время Гвиневра ещё не особо ладила с ним, ведь он всегда словно держался в стороне. — Охотится — так охотиться, — бухтел он себе под нос, — а не пикники устраивать. Пару кролей поймали, а такие довольные, будто стаю кабанов завалили… Артур только улыбнулся на эти слова. Его никогда не задевала ворчливость этого рыцаря. — Бедивер, иди к костру. Ни то тебе и косточки с этих кролей не перепадет, — сказал король. Рыцарь кивнул, проронив улыбку. В миг его стальные серые глаза потеплели, морщины на лбу разгладились. — Что правда — то правда, — усмехнулся он, окинув некоторых рыцарей взглядом. Гвиневра перевела взгляд на Ланселота. Он, прислонившись спиной к стволу дерева, перебирал струны небольшой лютни и что-то тихо напевал. Гвиневре нравилось следить за его игрой и слушать баллады. Голос рыцаря Озёрного был до того прекрасным, что порой доводил придворных дам до слёз. В сочетании с красотой рыцаря это оставляло неизгладимое впечатление. По прекрасному Ланселоту вздыхали даже те дамы, что давно были замужем. Ланселот, продолжая напевать, огляделся и встретился взглядом с королевой. Он часто глядел на неё с каким-то поэтичным восхищением. И эти взгляды смущали юную Гвиневру. Вот и в этот раз она быстро отвела взгляд и невольно стала свидетелем коварного преступления. Ещё совсем юный сэр Лионель, почти точная копия Ланселота, осторожно высыпал горсть сухих еловых иголок в капюшон дремлющего сэра Кея — названного брата короля Артура. Гвиневра не сдержала смешок, чем привлекла внимание мужа. На его вопросительный взгляд она кивнула подбородком в сторону Лионеля, который уже крался в сторону костра с таким хитрым выражением лица, что впору было и на него собак спустить. Артур, понимая, что рыцарь опять решил подшутить над его братом, улыбнулся и решил подыграть. — Сэр Кей, — строго выкрикнул он, — Как смеете вы спать в такой час?! Кей растерянно подскочил с места и иголки посыпались с его головы. Рыцарь огляделся, немного опомнился и принялся стряхивать с темных волос и одежды «подарок» Лионеля. Сердитым взглядом он окинул поляну, в поисках виновника. — Лионель, клянусь, однажды ты дошутишься! Я скормлю тебя медведю, — выкрикнул он, когда увидел юношу, — А вы, господин король, вместо того, чтоб защитить своего брата, позволяете изгаляться над ним. Стыдно должно быть, — он говорил с серьезным видом, но не сдержал улыбки в конце. Лионель и Артур рассмеялись. — Статус не позволяет мне самому всё это проворачивать, старший брат, — ответил король. Его карие глаза с теплотой глядели на Кея. — Мало вас пороли в детстве, ваше величество, — парировал сэр Кей, усмехнувшись. — И каждая порка только на твоей совести, брат. Ведь благодаря твоим идеям мы попадали впросак! — сказал Артур, и все засмеялись. Даже суровый Бедивер не сдержал усмешки. Гвиневра перевела взгляд на сэра Персиваля. Он посмеялся со всеми и уткнулся взглядом в потёртый томик, который всюду носил с собой. Его кудрявые светло—русые волосы поблёскивали под лучами солнца. Гвиневра всегда думала, что именно так и выглядели древнегреческие боги, статуи которых ей приходилось видеть. Лионель подбежал к нему и заглянул в книжку. — Перси, ты, когда уединяешься с дамой, тоже читаешь книжку? — Юный Лионель, знаешь ли ты, что прежде, чем уединяться, на даме следует жениться? — с очень серьёзным видом спросил сэр Персиваль. — Как же жениться на той, кто уже замужем? — недоумённо вскинул брови Лионель. Эти слова вызвали новую волну смеха у всех, кроме Персиваля и Галахада. — Вот увидишь, Лионель, однажды твоё сердце поразит некая дама, — вдруг сказал Галахад, подходя к юноше. Его светлое лицо, обрамлённое чёрными волосами, было доброжелательным. Темные, почти черные глаза глядели на юношу с теплотой, — И ты будешь сражен её красотой. И все твои шуточки иссякнут, — договорив, Галахад заложил за ухо Лионеля небольшой полевой цветочек, который до этого хотел сохранить себе в свой гербарий. Лионель и хотел было что-то ответить, но решил промолчать. — Мясо готово, — объявил Бедивер и рыцари придвинулись к костру, надеясь ухватить самый лакомый кусочек. — Для нашей королевы — всё самое лучшее, — объявил Артур и подцепил кончиком меча одну кроличью тушку с костра, — В конце концов, это она подстрелила этих кролей. — Вы мне поддавались, — возразила Гвиневра. Но внутри она испытала гордость за себя. Всё-таки с детства она занималась стрельбой из лука, и вот её труд принес свои плоды. — Неправда! Мы просто не поспевали за тобой, — ответил Артур, отламывая лапку у жареной тушки. Он протянул её Гвиневре и она скромно откусила кусочек. — Мне кажется, что не хватает соли, — прожевав, сказала королева. — Да, — подтвердил Артур, — Сэр Кей, ты снова забыл про соль? Рыцари согласно закивали, глядя на Кея. Тот продолжал жевать мясо с невозмутимым видом и довольно улыбнулся. — Это мясо и без неё отличное на вкус, — проговорил он, откусив ещё кусок. Все посмеялись и продолжили трапезу.

***

Королева проснулась задолго до рассвета. Быстро одевшись, она послала служанку за Бедивером и Лионелем и велела прибыть им в зал для Круглого Стола. Ей предстояло решить судьбу обидчика и мысли об этом не давали покоя. Во время траурной процессии она надеялась стать новой надеждой для жителей Логрии, но ей придётся осудить одного из них. Хотя судить стоило её саму, ведь тот человек был прав. Прав в том, что обвинил её в грехе. Прав в том, что бросил в неё грязью. Гвиневра и без того броска чувствовала, как эта грязь обволакивала её душу. Но нельзя признаваться в том, что она совершила. Гвиневра тихо усмехнулась и с отвращением поглядела на своё отражение в зеркале. Ради того, чтобы скрыть свой грех, она должна совершить ещё один. И возможно так будет не один раз. Сколько же своих грехов она представит Богу в Судный день? Уже спустя четверть часа рыцари встретили свою королеву учтивыми поклонами. Они сели за Круглый стол. Гвиневра заняла место покойного мужа. Лионель и Бедивер устроились на своих прежних местах. — Сэр Ланселот уже отбыл с отрядом, — оповестил Лионель. Но королева и так это знала. Она стояла у окна в своих покоях и провожала взглядом рыцаря Озерного. — Хорошо, — сказала женщина и, по привычке сложив пальцы домиком, обратилась к обоим рыцарям, — Я должна услышать ваши мнения на счёт задержанного грубияна. Как бы милосердна я ни была, но обстоятельства требуют от меня суровых решений. Если я вынесу слишком мягкий приговор, то это могут счесть за слабость, — проговорила она. Рыцари, сидевшие с ней за одним столом, были задумчивыми. В глазах их не было сонливости и Гвиневра догадалась, что скорее всего этой ночью они не смыкали глаз. — Государыня, я бы не сомневаясь, вздернул этого клеветника на виселице, — произнес Бедивер. Его взгляд был суровым. — Это было бы слишком простым наказанием, — покачала головой Гвиневра, — Этот суд должен запомниться всем. — Я считаю, что король никому не простил бы такую вольность, — высказался Лионель, — Но он поступил бы так, как того требует закон. Гвиневра задумчиво кивнула. Артур бы не оставил безнаказанным такой поступок. Если бы в него бросили грязь, то он простил бы. Но за Гвиневру он готов был убить любого. И это был известный факт. — Дело не только в том, что меня оскорбили, — сказала женщина, — Те слова, что он сказал… — Гвиневра мысленно попросила прощения у рыцарей и Бога за свою ложь, — Это мои недоброжелатели сеют смуту. И тот человек — это только первый росток всеобщего недовольства. Следует рубить на корню. — Я не совсем понимаю ваших речей, королева, — сказал Бедивер, — Однако, если так нужно, то наказание должно быть суровым, — руки его сжались в кулаки, а выражение лица стало хмурым, — Пусть все видят и знают, что топор палача всегда наточен, а веревка на виселице крепка. Спустить такое с рук простому крестьянину — завтра и лорды начнут себе позволять нечто худшее. — Король Артур остался в памяти людей добрейшим монархом. Но и он порой поступал сурово. Кто-то даже сказал бы, что некоторые его решения были жестокими. Но все они принимались тогда, когда этого требовала ситуация, — серьёзно сказал Лионель. Теперь в нём едва ли угадывался тот веселый шутник, каким он был когда-то . — Мы примем любое ваше решение, королева. И защитим в случае беды, — Бедивер посмотрел на Лионеля и тот ему кивнул, соглашаясь. — Спасибо вам, мои верные рыцари, — сказала Гвиневра, — Теперь мне следует встретиться с лордом Теренсом. Я не хочу, чтобы мой приговор противоречил закону. Рыцари оставили Гвиневру и она приняла более расслабленную позу в своём кресле. От недостатка сна она чувствовала себя такой слабой, что даже сохранение царственной осанки стало непосильной задачей. Бремя власти и тяжелые мысли рухнули на плечи женщины в один день. И с каждым новым днём груз это казался всё тяжелее. — Было ли тебе так тяжко, Артур? Или тебе всегда всё удавалось лишь потому, что Мерлин предрёк тебе судьбу славного короля? — прошептала женщина, массируя виски. До часа казни еще оставалось время и Гвиневре предстояло решить юридический вопрос с законоведом.

***

Утро выдалось пасмурным. Над Камелотом сгустились темные тучи, которые обещали с минуты на минуту опрокинуть сильный ливень. Гвиневра восседала на троне, сжимая в руке эфес меча Эскалибура, стоявшего вертикально. Он служил символом законной власти для придворных и самой регентши. Но сейчас он был для неё некоей точкой опоры. Гвиневра должна была провести суд над простолюдином. Не потому, что ей хотелось отомстить за испорченную церемонию. Не потому, что оскорбления из уст того человека как-то задели её гордость. Она должна была это сделать лишь по одной причине. Ей нужно было показать, что она не позволит втаптывать себя в грязь ни простолюдину, ни знатному лорду, ни представителю духовенства. Этот суд должен был стать уроком для всех. В том числе и для королевы. «Если хочешь править, ты должна показать свою непоколебимость. Для этого нужно иметь внутренний стержень. Нужно не только заботиться о благе людей, но и уметь наказывать», — мысленно повторила она слова своего отца, которые он сказал ей много лет назад. В тронный зал ввели подсудимого. От страха тот едва мог стоять на ногах. На лице были следы побоев: разбитая губа, сломанный нос и синяк под глазом. Стражники не стали церемониться с этим человеком. — Назови своё имя, — приказала Гвиневра громко. Она глядела на подсудимого сверху вниз. — П-п-патрик Г-гавин, — заикаясь, проговорил человек. Он выглядел таким жалким, что Гвиневра с трудом не отводила взгляд. — Скажи, Патрик, ты знаешь, почему ты здесь? — Я-я-я не виноват! Прош-шу прощения! — Ты знаешь, почему ты здесь находишься? — повторила Гвиневра вопрос, немного повысив голос. Испугавшись ещё больше, Патрик упал перед королевой на колени. — Я… оскорбил вас, государыня… — Как оскорбил? Что ты сделал, Патрик? — Я-я-я назвал вас п-п-прелюбодейкой и бросил грязью… — опустив голову, пробурчал мужчина. — То есть ты не просто оскорбил свою королеву, Патрик. Ты оклеветал её. Поднял на неё руку, — заявила королева, и Патрик ещё сильнее прижался к каменному полу. — Нет-нет-нет! Я не клеветал! — Значит, ты считаешь, что сказал истину, назвав меня прелюбодейкой? — Я… Я… Не знаю… — Скажи, Патрик, можешь ли ты предоставить свидетелей, которые подтвердят, что я прелюбодействовала? — Все об этом говорят… — пробормотал подсудимый. — Все? — королева обвела взглядом всех присутствующих в тронном зале. Слуг, крестьян, придворных, рыцарей. Её взгляд задержался на епископе. Он смотрел на неё с нескрываемым презрением. Гвиневра выдержала его взгляд, уголок её губ чуть заметно дернулся вверх, — Если в этом зале есть свидетели, готовые подтвердить его слова, прошу встать рядом с подсудимым. Никто из присутствующих не шелохнулся, и Гвиневра поглядела на Патрика. — Вот видишь, твои слова — ложь. Ты оклеветал свою королеву, Патрик. И посмел поднять руку на свою королеву. Какое наказание ты заслуживаешь, Патрик? — Прошу милости, государыня! Я кормилец в семье… У меня дети… — У меня тоже вскоре будет ребёнок. Это ребёнок покойного короля Артура Пендрагона. Я ношу его под сердцем. Сейчас этот ребёнок — часть меня. Подняв руку на меня, ты поднял руку на это нерождённое дитя. На кровь и плоть Пендрагонов, — она свысока поглядела на подсудимого без тени жалости, — Лорд Теренс, что предписывает закон в таком случае? — обратилась она к придворному, который знал все законы королевства. Это был невысокий мужчина почтенного возраста, худощавый с морщинистым лицом. Плешивую голову скрывал тёмный головной убор с белым пером. Лорд Теренс был одет неброско, старомодно, но при этом элегантно. Он держал в руках увесистый том — книгу, в которой перечислялись все законы, изданные за последние двадцать лет. — Закон гласит, что короли и их законные наследники неприкосновенны, — скрипучим голосом произнёс законовед, поглаживая одной рукой книгу, — Человек, оскорбивший, очернивший или оклеветавший королевскую особу должен быть выпорот прилюдно на площади, либо же.. — старик на мгновение принял задумчивый вид, вспоминая конкретную главу закона, — либо должен быть лишён языка. В этот момент толпа шокировано зашепталась. При правлении Артура редко случались показательные казни или порки простых людей. Страдали по большей степени перебежчики из числа солдат, рыцарей и дворян. И то подобные случаи в последние годы были редкими. — Человек, поднявший руку на королевскую особу должен нести наказание в соответствии с тяжестью причинённого вреда. В данном случае я полагаю, что уместно забрать у преступника руку, которую он поднял на нашу королеву, — закончил лорд Теренс. — Благодарю вас, милорд. Теперь я могу огласить приговор подсудимому, который не будет противоречить закону, — сказала Гвиневра стальным голосом, — Я бы отняла у тебя одну руку, Патрик Гавин, — обратилась женщина к преступнику, с трудом сдерживая дрожь, — если бы ты поднял руку только на меня. Но я, как уже было сказано, ношу под сердцем дитя Артура Пендрагона. Посему я приняла решение лишить тебя обеих рук. Чтобы впредь твои руки не причинили вреда королевской семье. А за твою клевету ты будешь лишён языка, чтобы впредь ты не смог оболгать честных людей. — Нет! Прошу милости, государыня! Ваше величество, помилуйте… — Палач! Исполни мою волю! — твердо произнесла Гвиневра. Часть её обуял ужас от собственных слов. Палач, всё это время стоявший неподвижно в сторонке, подошел к подсудимому. Двое стражников помогали держать мужчину, пока палач раскалёнными щипцами выдирал ему язык. Крики и вой становились всё невыносимее, но Гвиневра, внешне непоколебимая, наблюдала за страданиями приговорённого. Когда раздался характерный звук и палач высоко поднял руку с языком, зажатым в щипцах, женщина почувствовала, как к её горлу подступил ком. Она с трудом сглотнула и сделала глубокий вздох, сильнее сжала эфес меча. Патрик ревел в голос, как дитя, и его слёзы стекали по окровавленному подбородку. Сердце Гвиневры сжалось. Ей было искренне жаль этого человека, который за глупость свою заплатил высокую цену. Когда ему отрубили обе руки по локоть, она приказала вывести его прочь из замка. Солдаты, державшие его, наспех обмотали культи каким-то тряпьём и поволокли Патрика прочь. Осужденный от боли обмочился и потерял сознание. Гвиневра и сама чувствовала сильное головокружение и тошноту. Запах крови и мочи заполнил пространство. Женщине хотелось убежать прочь из зала и больше никогда не возвращаться сюда. Но такое она не позволяла себе даже в детстве. Она стиснула челюсти и глотала обильную слюну, которой стало так много из-за тошноты. — Уберите это, — холодно распорядилась она, указав подбородком на место казни. В этот же миг подбежали двое слуг с ведрами и тряпками. Они наспех протерли каменный пол, оставив на нем разводы. После Гвиневра обвела взглядом толпу придворных, которые глядели на неё с ужасом и благоговением. Никто не решался двинуться с места. Даже епископ побледнел. Лорд Меллигенс смотрел мимо неё. Сэр Габатис отвёл взгляд, как только встретился глазами с Гвиневрой. Леди Маргарита вообще была в предобморочном состоянии. Леди Элейна глядела на королеву испуганно, но с пониманием. Она не отвела взгляда и даже чуть заметно кивнула, выражая поддержку. Сэр Бедивер и сэр Лионель, словно каменные изваяния, не выражали никаких эмоций. Леди Исельда Пенмар уже что-то нашептывала другой придворной даме. Обе были бледными от шока. — Вы все свободны, господа, — наконец произнесла Гвиневра и толпа не сразу, но начала расходиться. Им, как и королеве, хотелось поскорее покинуть это место. Могла ли она их осудить за это? И да, и нет. Как королева она хотела от своих подданных повиновения, верности и преклонения. Как женщина она желала спокойствия себе и другим. Когда из зала вышли все, оставив Гвиневру под охраной безмолвного рыцаря из гвардии Бедивера, она и сама направилась к выходу. Всю дорогу до своих покоев она размышляла над произошедшим. Был ли у неё другой выход? Могла ли она обойтись простой поркой? «Нет», — решила женщина. Перед глазами возник Патрик, кричащий и рыдающий. Гвиневру передернуло от воспоминаний о его наказании. Эта картина теперь навсегда с ней. Королева закрылась в своих покоях. Она обессилено рухнула на кровать, обняв подушку. — Артур, кем я становлюсь? — прошептала она, закрыв глаза, — Было ли это проявлением силы, которую ты завещал мне? Что, если я ошиблась? Вдруг я стану такой, как Моргана? Ответом ей была тишина. Тяжелая. Давящая. — Ты бы не позволил такому случиться. Я знаю это. Но я не могу по—другому. Я должна задушить этот бунт в зародыше. Но возможно, что этот мой поступок послужит началом бунту ещё более страшному, — продолжила говорить королева, — И я должна продумать всё. Как там говорится: Бог одной рукой бьёт, другой — гладит.