Королева Камелота

— Мы при дворе всегда носим маски, — сказал король Леодегранс, — Запомни, Гвиневра, если они увидят твоё истинное лицо — ты проиграешь. Никто, даже твой муж не должен знать, какая ты настоящая. Ты всегда играешь роль. Роль доброй принцессы, роль хорошей жены, роль справедливой королевы. Иногда полезно выглядеть в глазах других незнающим, наивным и простодушным. Тогда никто не догадается, что по ночам ты затачиваешь кинжал и плетёшь сеть для поимки врагов. — Да, папочка, — ответила маленькая принцесса Гвиневра. Она всегда слушала своего мудрого отца. С первых дней жизни и до самого отбытия в Камелот. Он был её учителем. Король Леодегранс, который занял трон Камелиарда, обойдя других претендентов. И он смог годами удерживать этот трон. Для многих, даже для Артура, он представлялся добрым справедливым правителем. Но только Гвиневре было известно, кто скрывался под маской доброго короля. Порой его паранойя доходила до абсурда. Он травил, тайно казнил, подставлял тех, кто представлял хоть малейшую угрозу. И всё было ради блага королевства и его семьи. Так он говорил ей. «Сейчас наверняка ничего не изменилось», — подумала Гвиневра с мимолётной улыбкой. Воспоминания о былом оставили горький вкус ностальгии. Последние дни в тихом ожидании были особенно напряженными. Епископ затих, Меллигенс всё реже попадается на глаза, лорд Кадваллон так и не ответил на приглашение Гвиневры. — Леди Морвенна из Гленмора прибудет в Камелот в ближайший месяц, — сказала Элейна, прочитав маленькое послание от Бедивера, — Сэр Бедивер занят распределением новобранцев. Будет в Камелоте через несколько дней. — Хорошо, Элейна, спасибо, — ответила Гвиневра. Она выглядывала в окно, из которого открывался вид на замковую церковь. Послушники, монахини и прихожане сновали туда-сюда. Но не было видно ни епископа Благия, ни отца Луциуса, — Он наверняка уже направил посыльных в Рим, — задумчиво произнесла королева. — Что? — не поняла Элейна. — Это мысли вслух, милая, — улыбнувшись, королева отошла от окна и присела на стул. Элейна устроилась на другой стул рядом с Гвиневрой. Теперь они обе сидели у небольшого столика, на котором стоял кувшин с вином. Гвиневра разлила его в две чаши и протянула одну подруге. — Госпожа, как вы себя чувствуете? — решила осведомиться наперсница, отпив немного вина. Гвиневра прислушалась к своим ощущениям. Если исключить тошноту, которую она порой испытывала и легкое недомогание, то чувствовала она себя хорошо. В последние дни удалось поспать подольше. — Сейчас всё в порядке, Элейна, — женщина пригубила вино из своей чаши и поморщилась. Её любимый напиток показался на вкус отвратительным. Королева поставила чашу на столик и меланхолично вздохнула. — Тогда вам лучше поесть, госпожа. Иначе позже тошнота может помешать,— женщина по-доброму улыбнулась. Королева не сдержала ответной улыбки. Было приятно осознавать, что кто-то о ней заботится. Бескорыстно, не ожидая королевской милости взамен. Только простой человеческой благодарности и взаимного уважения. — Элейна, — обратилась королева к наперснице. Та вопросительно поглядела в ответ, — Скажи, ты не устала? — От чего же мне устать, госпожа? — Элейна искренне удивилась. — Ты ведь много лет служишь мне верой и правдой. А сама… Я не позаботилась о тебе, как следует. Не подыскала достойного мужа… — Ваше величество, вы слишком добры, но прошу, не беспокойтесь обо мне. Если достойный мужчина есть, то Бог не даст ему пройти мимо меня, — она хихикнула, смутившись. Видимо, вино уже оказало своё действие, — Но я приехала в Камелот много лет назад ради того, чтобы увидеть юную жену короля Артура. А как увидала вас, то поняла, что вы моя королева. Вы были такой юной, невинной. Мне захотелось оберегать вас. И я ни разу не пожалела о своём решении, — она отставила чашу и взяла руки Гвиневры в свои. — Спасибо, что ты со мной, — прошептала Гвиневра, искренне улыбнувшись, — Без тебя мне было бы гораздо труднее пережить всё это.

***

После завтрака королева направилась к своему капеллану. В утро воскресенья она должна была обязательно прийти в часовню на молитву, но сегодня ей нужна была не формальность, а тишина его маленькой кельи и мудрость человека, знавшего её дольше, чем кто-либо в Камелоте. Брат Эгидий встретил её у дверей своей скромной обители. Его лицо, изборождённое морщинами, которые больше говорили о долгих размышлениях, чем о возрасте, озарилось тёплой, спокойной улыбкой. — Дитя моё. Входи, — его голос, тихий и бархатистый, был похож на шелест страниц в старой библиотеке Камелиарда, — Я чувствовал, что ты придёшь сегодня не только по долгу. Он никогда не обращался к ней титулами наедине. Для него она навсегда оставалась той девочкой с зелёными, слишком умными для её лет глазами, которую он когда-то учил молитвам и латыни. Гвиневра переступила порог. В келье пахло воском, сушёными травами и старым деревом. Сквозь узкое стрельчатое окно лился рассеянный свет, выхватывая из полумрака простой деревянный крест на стене и груду потрёпанных книг на столе. — Что беспокоит тебя, дочь моя? — спросил он, указывая ей на единственное удобное кресло, в то время как сам устроился на простой табурет. — Меня многое беспокоит, святой отец, — тихо проговорила она, снимая на мгновение маску королевы и позволяя усталости отразиться в глазах, — Мой муж погиб. Но скорбь — роскошь, которую я не могу себе позволить. Каждый день приносит новые испытания, и я боюсь… боюсь, что в этой борьбе я похороню ту, кем была. Ту, кого любил Артур. Эгидий внимательно слушал, его карие глаза, глубокие и проницательные, не выражали ни жалости, ни осуждения, лишь спокойное понимание. — Бог посылает нам столько испытаний, сколько мы способны вынести. Твоя скорбь не исчезла, Гвиневра. Она стала твоей опорой. Это не плохо. Королю Артуру нужна была жена. Логрии сейчас нужна правительница. — Но какой ценой? — её голос дрогнул, — Я уже вынесла жестокий приговор. Я веду тонкую, грязную игру с лордами. Я… я сомневаюсь в каждом своём шаге, но продолжаю идти. И кто может знать, в какой момент тонкий лёд подо мной треснет? Который мой шаг станет для меня последним? — Сомнение — удел мыслящих, — мягко сказал Эгидий, — А жестокость… Жестокость бывает разной. Бывает та, что сеется ради страха и власти. А бывает та, что отсекает гниль, чтобы спасти тело. Твоё сердце подскажет тебе разницу. Доверяй ему. Оно, пусть и ранено, но чище, чем ты думаешь. Он помолчал, его взгляд стал отстранённым, будто он видел что-то за стенами кельи. — Я помню, как ты, ещё юная, утешала вдову простого псаря в Камелиарде, когда все от неё отвернулись. Ты отдала ей своё ожерелье, чтобы она могла похоронить мужа достойно. Народ это видел. Люди запоминают не только жестокость, но и милосердие. Особенно когда оно искренне. Гвиневра смотрела на него, и в её сердце шевельнулась старая мысль, тщательно лелеемая. — Я пожалела жену псаря, потому что так велел отец. Это была игра… Я должна была сыграть сострадающую принцессу, — впервые Гвиневра раскрыла правду о том случае. Она не боялась осуждения или непонимания. Только отец Эгидий мог понять и принять ту её сторону, которая всегда была скрыта в тени, — Но я не играла. Мне действительно было жаль её. Псаря тогда забили насмерть палками… За то, что собаки пошли на охоту сытыми, — Гвиневра говорила, а перед глазами стояла та ужасная картина. Королевские рыцари по приказу лордов избивали палками молодого мужчину. Акт ужасающей, неоправданной жестокости. Поощрял ли это отец? Или забивание несчастного палками было самоуправством лордов? Гвиневра даже не знала, понесли ли истязатели какое-нибудь наказание. — Я всё это помню, — сказал капеллан и его карие глаза выразили глубокую скорбь, — Часто власть отрывает людей от Бога и бросает в руки дьявола. Но ты не такая. Вскоре люди сами в этом убедятся. — Люди… Они идут к тебе, святой отец. Я вижу, как после служб они не спешат расходиться, ждут твоего слова. К тебе приходят не только придворные, но и горожане, крестьяне. Даже некоторые солдаты. Они доверяют тебе. Эгидий слегка смутился и опустил взгляд на свои натруженные руки. — Я всего лишь слушаю, дитя моё. Людям часто не нужно решение от духовника. Им нужно, чтобы кто-то выслушал их боль без осуждения. Чтобы напомнил, что Бог видит их не только в праздничные дни, но и в будничной нужде. У епископа Благия… иной подход. Он видит грех прежде, чем человека. В его голосе не было критики, лишь констатация факта, но Гвиневра уловила тончайшую ноту сожаления. Она сделала следующий, осторожный шаг. — Его подход… сеет раздор. Он видит в моей власти угрозу, а в моей потере — Божью кару. Его слова раскалывают двор, когда нужно единство, — Она посмотрела прямо на Эгидия, — Логрии сейчас нужен не судия, а пастырь. Тот, кто сможет уврачевать раны, а не сыпать соль на них. Тот, кого люди уже слушают. В келье повисла тишина. Эгидий медленно поднял на неё глаза. В них не было ни удивления, ни алчного блеска от намёка на высокий пост. Была глубокая, почти печальная мудрость. — Ты говоришь о вещах, которые решаются не в кельях и даже не в тронных залах, а в иных кабинетах, куда мне, простому служителю церкви, хода нет. Моё место — здесь, с теми, кто приходит со своей ношей. А епископская митра… она тяжела. Порой тяжелее короны. Она требует политика, а не простого священника. — Но разве истинный пастырь не должен вести свою паству? — настаивала Гвиневра, выбирая слова с ювелирной точностью, — Защищать её от волков, одетых в рясы? Если паства тянется к одному, а ведёт её другой… это путь к пропасти. Церкви нужен человек, чьё влияние рождается не из страха перед анафемой, а из уважения к его слову. Из веры в его доброту. Такой человек мог бы стать… настоящей опорой трона. И совестью королевства. Эгидий долго смотрел на неё, и казалось, он читает между строк все её страхи, все её расчёты и эту отчаянную надежду, которую она возлагала на него. — Ты многому научилась у своего отца, Гвиневра, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая усталость, — Видеть на несколько шагов вперёд. Это дар и проклятие. — он вздохнул, — Я не буду давать тебе пустых обещаний или клятв. Знай лишь одно: пока я дышу, я буду молиться за тебя и твоё дитя. И буду служить душам, вверенным мне Господом, так, как подсказывает мне моя совесть. Если когда-нибудь моё служение сможет стать тем мостом, который нужен Логрии… я не отвернусь. Но не проси меня играть в игры, для которых я не создан. Моё оружие — слово, а не интрига. Гвиневра опустила голову. Это было не решительное «да», которого она тайно жаждала, но и не отказ. Это была правда. Честная и твёрдая, как скала. В мире, полном лжи, это было дороже любого коварного согласия. — Прости меня, святой отец. Я не хотела возлагать на тебя лишнее бремя. Просто… в этой буре твой голос — один из немногих, в котором я слышу не эхо моих страхов, а тишину. — В этом и есть моя служба, дитя мое, — он поднялся и, к удивлению Гвиневры, благословил её, мягко положив руку на её голову, — Иди. Направляй людей к идеалу, которого мечтал достичь твой муж. И помни: чтобы вести других, иногда нужно позволить вести себя. Своему сердцу. И своей вере. Они проведут тебя вернее, чем самый изощрённый расчёт. Гвиневра вышла из кельи, чувствуя, как тяжёлый камень в груди немного сдвинулся. Она не получила союзника в своей политической игре. Но она получила нечто большее — напоминание о том, ради чего, в конечном счёте, эта игра ведётся. И тихую уверенность в том, что когда придёт час, у Логрии может найтись пастырь, достойный её народа. А пока ей предстояло самой расчищать для него путь.