Королева Камелота

К Камелоту движется целый караван! — воскликнула леди Исельда, вбежав в малый зал для аудиенций. Все присутствующие воззрились на неё с вопросом и настороженностью, — Говорят, что это граф Кадваллон из Гвинеда! Гвиневра поднялась со своего места. Она сохранила серьёзное лицо, но в глубине души обрадовалась новости. Постепенно на её доске становится больше нужных фигур. — Его нужно встретить, как полагается, — распорядилась она, кивнув леди Элейне и сэру Алану, который являлся управителем замка. Они быстрым шагом направились во двор Камелота, раздавая приказы слугам. Гвиневра удовлетворённо кивнула и направилась в тронный зал. Необходимо было быть готовой к прибытию лорда. Спустя полчаса она уже сидела на троне, ожидая лорда Кадваллона на аудиенцию. На ней было траурное серебристо—черное платье, контрастирующее с почти белой кожей. Голову венчала корона. Почему-то с каждым днём эта корона казалась всё тяжелее. Подле трона стоял герцог Меллигенс, всё так же охраняемый сэром Габбатисом. Вести о приезде графа Гвинедского он явно не обрадовался. Недалеко от лорда Меллигенса стоял и епископ Благий, окружённый своей небольшой свитой. По другую сторону от трона стоял Бедивер в полном обмундировании. Он только утром прибыл из казарм, что располагались недалеко от столицы. Провёл смотр среди новоприбывших оруженосцев и оценил скорость обучения. Конные рыцари — главная сила Логрии. Артур делал всё, чтобы рыцарство процветало. По лицу сэра Бедивера Гвиневра поняла, что он устал, но был доволен проведённым смотром. Ему больше приходились по вкусу тренировки с мечом и щитом, чем придворные политические игрища, и только ленивый не знал об этом. Двери в тронный зал распахнулись, привлекая всё внимание присутствующих, и герольд звучно протянул: — Граф Кадваллон Гвинедский, властитель железных земель, просит аудиенции у её величества, королевы-регента Логрии! Гвиневра кивнула и герольд дал знак кому-то за дверью. Лорд Кадваллон вплыл в тронный зал, озарив всех своей улыбкой. Высокий с подтянутой фигурой, вышагивал так, словно он являлся хозяином замка. В безупречном тёмно-зелёном камзоле с вышитым на груди гербом — белый горностай, обнимающий серебристый меч на черном фоне. Плечи его покрывал короткий плащ, скреплённый серебряной фибулой. Чёрные короткостриженные волосы были аккуратно уложены, короткая борода и усы придавали его виду статусности. Голубые как лёд глаза глядели на королеву без тени страха или раболепия. Его улыбка казалась искренней, но Гвиневра отметила усталость на его лице. «Значит, ехал без долгих остановок. Спешил. Это хорошо», — сделала вывод женщина. Уголки её губ чуть дернулись вверх. Мужчина остановился на положенном от трона расстоянии и совершил идеальный глубокий поклон. — Приветствую мою королеву и её верных придворных, — громко проговорил граф Кадваллон, — Ваше величество, примите мои глубочайшие соболезнования. Светлая память о короле Артуре будет жить не только в Камелоте, но и в горах Гвинеда, которые когда-то он спас от голода. Я рад был получить приглашение ко двору и прибыл, чтобы лично засвидетельствовать вам свою верность и предложить скромную помощь короне в эти тяжёлые времена. — И мы приветствуем вас, милорд, — добродушно ответила королева, — Спасибо за вашу участливость. Я рада, что вы не замедлили явиться в Камелот. — Я никогда не посмел бы отказать нашей прелестной королеве, — он ещё раз почтенно склонил голову, затем сделал знак рукой герольду и тот вышел в центр зала, — Я привёз вам скромные дары из своих земель. Герольд держал в руках список. Он пробежался глазами по тексту и всё так же громогласно произнёс: — Десяток повозок лучшей стали для оружейников Камелота! Мастера-кузнецы с подмастерьями! Чертежи улучшенных горнов для королевских кузниц! Зерно из долин Гвинеда, дабы хлеб на королевском столе не оскудевал! Обученные охотничьи псы для королевской охоты! И лично для королевы духи с Ближнего Востока и ткани для пошива платьев! В тронный зал вошли слуги Кадваллона, одетые в одинаковые серо-зелёные туники. Они внесли увесистый сундук, поставили его у ног графа и открыли. Лорд Кадваллон достал из сундука небольшую шкатулку, обитую синим шёлком, и открыл. Внутри лежал красивый бутылёк из горного хрусталя с густой тёмной жидкостью внутри. — Выторговал у одного купца, — пояснил Кадваллон с улыбкой и позволил себе вольность подняться к трону. Бедивер напрягся, но Гвиневра одним взглядом сказала ему, что угрозы нет, — Такой аромат достоин того, чтобы его носила прекраснейшая из королев, — Кадваллон откупорил флакон и осторожно поднёс его к лицу Гвиневры. В нос тут же ударил пьянящий аромат, который прежде Гвиневра никогда не ощущала. Он чаровал, опьянял и окутывал каким-то теплом. — Это действительно чудесные духи, — кивнула королева и улыбнулась графу, — Я, признаться, польщена таким вниманием. Она говорила высокопарно, но понимала, к чему все эти крики о роскоши. Графство Гвинедское было одним из богатейших в Логрии. И вот уже многие годы не подвергалось нападкам соседей и врагов. Кадваллон умел договариваться. Или подкупать. Его столь широкие жесты напоказ, видимо, тоже должны были подкупить. Вопрос только в том, кого? Гвиневру или тех, кто против неё? Граф, должно быть, чувствовал себя потрясающе, произведя такое впечатление в первое же появление при дворе. Гвиневра видела заинтересованные взгляды фрейлин, недоумевающие лица некоторых баронов, раздраженные взгляды Благия, Меллигенса. Они были возмущены его появлением. Возмущены его таким показным восхищением Гвиневрой. Он обозначил, для кого и для чего приехал в Камелот. — Я всегда к вашим услугам, — сказал лорд Кадваллон, отступив от трона. Он спрятал флакон с духами в шкатулку, а ту осторожно положил в сундук поверх аккуратно сложенных тканей. Слуги закрыли сундук и вынесли из зала. — Я, как и весь Камелот, благодарна вам за ваши дары, но вы, верно, устали с дороги. Вам уже приготовили покои и сопроводят до них. Сегодня, прошу, отдохните. Завтра я приглашу вас на аудиенцию, — громко произнесла Гвиневра, сохраняя доброжелательную улыбку на лице. — Благодарю, государыня, — мужчина снова безупречно поклонился и поглядел на Гвиневру многообещающим взглядом. Она почувствовала в этом взгляде что-то знакомое. В груди кольнуло от какого-то предчувствия.

***

Когда придворные разбрелись из тронного зала, Гвиневра смогла откинуться на спинку трона и немного расслабиться. Сэр Бедивер тихонько кашлянул, напоминая о своём присутствии. — Сэр Бедивер, вы наверняка устали, — спохватилась королева, — Можете идти на заслуженный отдых. — Ваше величество, моя служба будет окончена только, когда вы отойдёте ко сну, — он чуть заметно улыбнулся, — Дисциплина закаляет в рыцарях характер. Если я буду позволять себе некоторые вольности, остальные возьмут с меня пример. — Тогда мне сегодня лучше отойти ко сну пораньше, — усмехнулась женщина и поднялась с трона. Но она и шагу ступить не успела, как в зал вошёл управитель замка, а следом за ним семенила леди Элейна. — Сэр Алан, — обратилась она к нему, — Что ж, порадуйте меня своим отчётом. Сколько людей привёл с собой граф Гвинеда? — он уже приготовился отвечать, но Гвиневра его прервала. Она заметила, какой уставшей выглядела Элейна. Будто лично разгружала повозки с гвинедской сталью, — Сэр Бедивер, проводите леди Элейну до её покоев. Ей стоит отдохнуть. Рыцарь не стал возражать, как и фрейлина. Бедивер подошёл к ней, остановился на почтительном расстоянии и коротким жестом указал на дверь. — Благодарю, — наперсница сделала реверанс и неспешно пошла к выходу. Бедивер шёл на шаг позади, гремя своими доспехами. Гвиневра чуть улыбнулась им вслед. Обоим стоило отдохнуть или хотя бы прогуляться. — Начнём, сэр Алан, — наконец сказала она. — С графом Кадваллоном прибыло около семидесяти человек. Среди них дюжина рыцарей Гвинеда, тридцать солдат в лёгкой броне, шестнадцать слуг для личного пользования графа, три кузнеца и девять их подмастерьев. Для всех я нашёл места. Покои для лорда в западном крыле замка. Слуг разместил отдельно от наших, но на том же уровне. Солдаты и рыцари найдут место в Камелотской казарме. Все дары уже отправлены на склады. — Отлично, сэр Алан. Не спускай глаз с его людей. И наши пусть следят за тем, что говорят. Предупреди всех, — распорядилась она. Сенешаль кивнул и Гвиневра его отпустила. Теперь и сама она могла отправиться на отдых. Королева вошла в свои покои и обнаружила сундук, который привёз в дар граф Гвинедский. Она раскрыла его и достала шкатулку с духами. Синий шёлк был приятен на ощупь. Даже от закрытой шкатулки исходил пряный аромат восточного парфюма. Гвиневра не сдержалась и открыла флакон. Она снова вдохнула этот чарующий запах и в этот раз не скрыла удовольствия на своём лице. Перед глазами всплыли странные пейзажи, которых она никогда не видела. Только слышала из рассказов о Ближнем Востоке. Песок, палящее солнце и женщины, скрытые под покрывалами, способные поразить мужчину одним лишь взглядом. Гвиневра подумала, что если бы ей повезло чуть больше, и она появилась бы на этот свет мужчиной, то быть может она смогла бы лично увидеть ту страну, в которой сделали эти духи. Но она родилась девочкой, дочерью короля и стала женой другого монарха. А теперь на её плечи свалилась огромная ответственность. За Логрию, за жизнь своего ребёнка, отцом которого вполне мог быть не её законный муж. Она поставила флакон с духами на тумбу у кровати, сняла платье, распустила волосы и устало рухнула в постель. Вжалась лицом в подушку Артура и проронила одну лишь слезу. Ещё один день без него. Она смогла прожить ещё один день. И сможет ещё. Вопреки всему. Аромат арабских духов пропитал её покои, навевая странные, но спокойные сны. Когда она проснулась и выглянула в окно, то сразу обратила внимание на небо. Пасмурное и тяжëлое, готовое вот-вот пролить на землю свои слёзы. Гвиневра позавтракала мало и с неохотой. Хоть Элейна и приговаривала: — Вам нужно есть, госпожа. Ребëночку ведь нужно расти. Леди Исельда и леди Мот помогли ей одеться и привести волосы в порядок. Гвиневра позволила себе нанести капельку восточного парфюма на шею. — Прекрасный аромат, — восхитилась Элейна. Тогда королева нанесла капельку и на её шею. Они улыбнулись друг другу. Наперсница довольная подошла к фрейлинам и наклонилась к ним, чтобы они смогли услышать аромат. — Потрясающе, — мечтательно вздохнула Исельда. — Я всё равно предпочитаю аромат лаванды, — с улыбкой, но горделиво сказала леди Мот. Гвиневра про себя отметила её постоянство. Сколько она знала эту фрейлину, столько она и пользовалась исключительно духами из лаванды. — Довольно, дамы, — строго сказала королева. Меня ждут дела государства, а вы пожалуйте заняться своими обязанностями. Леди мот и леди Исельда почтительно присели в поклоне и покинули королевские покои. Леди Элейна сопроводила Гвиневру к выходу, где её ждал рыцарь из гвардии Бедивера. На весь день он приставлен к королеве для её защиты. Гвиневра с нетерпением шла в теперь уже свой кабинет. Ей предстоял приватный разговор с графом Кадваллоном. Еë мучило множество вопросов. И главным из них был: «Будет ли он на моей стороне?» Если да, то еë шансы удержать власть повысятся. Хоть это и несло дополнительные риски. Если же нет, то ей придëтся найти способ отослать его обратно, в своë графство. Но был возможен и третий вариант. Кадваллон мог оказаться тем, кто будет улыбаться в глаза, а за спиной вести свою игру. В этом, кстати, Гвиневра почти не сомневалась. Королева уже продумала, какие наводящие вопросы ему задать, чтобы выяснить намерения. Но первая встреча еë, признаться, впечатлила. Она не хотела себе признаваться в том, что граф действительно умел расположить человека к себе. И ему почти удалось проделать это с ней. Кабинет, в котором когда-то работал Артур, всё ещё хранил его следы. На полке стояла его любимая чернильница, подаренная приёмной матерью. На спинке кресла лежал, аккуратно сложенный, шерстяной плед, которым он укрывался в холодные вечера. Гвиневра запретила убирать эти вещи. Сейчас они были безмолвными свидетелями её новой роли. Утро было пасмурным, свет из узкого окна был тусклым и серым. Гвиневра сидела за массивным дубовым столом, заняв кресло мужа. Так она чувствовала какое-то единение с ним. Или с его духом. Она верила, что это даст ей возможность принимать верные решения. Перед ней лежал развёрнутый свиток с отчётами из Гвинеда, но она не видела цифр. Все её чувства были натянуты, как тетива лука, в ожидании гостя. Он вошел после короткого, но уверенного стука. Не так, как в тронном зал — не «вплыл», а именно вошёл: легко, бесшумно, полностью контролируя своё тело. На нём был не парадный камзол, а тёмный, почти чёрный дублет без лишних украшений. Знак уважения к трауру или тактическая маскировка под общий фон? Гвиневре это понравилось в любом случае. — Доброе утро, государыня, — поклонился Кадваллон. Улыбка была на месте — приветливая, но не подобострастная. Его голубые глаза, холодные и ясные, сразу встретились с её взглядом, оценивая. — И вам доброго утра, граф. Прошу, садитесь. Он занял кресло напротив, не спуская с неё взгляда. Его поза была расслабленной, но не развязной. Он не ёрзал, не трогал предметы на столе. Он просто сидел и смотрел, излучая спокойную, хищную уверенность. — Я так понимаю, вы призвали меня в Камелот не просто для того, чтобы я занимал почётное место в тронном зале, — начал он, отбросив церемонии. Голос у него был ровным, приятным баритоном, каждое слово произносилось четко, без суеты. Гвиневра позволила себе лёгкую улыбку. — Перейдём сразу к делу, милорд? Я ценю прямоту. — Как и я, ваше величество. Наедине нам ни к чему играть в придворных и монархов. Жесты, намёки — это для толпы. Здесь же, я полагаю, речь идёт о выживании, — он сделал паузу, давая ей осознать, что он сразу назвал вещи своими именами. «Он не боится. Или делает вид», — подумала Гвиневра. Всем своим видом граф показывал, что воспринимает её не как своего сюзерена, но как равную себе. Не по статусу. По духу. — С каким настроем вы прибыли сюда, граф? — спросила она прямо, следя за малейшим изменением в его лице. Кадваллон слегка откинулся на спинку кресла, сложил пальцы. Его выражение стало задумчивым, но глаза не потускнели. Он заставил Гвиневру немного подождать, но не потому что подбирал правильный ответ. Этот ответ был готов ещё тогда, когда он получил её письмо. Королева это понимала. Чувствовала, что ему хочется сначала поиграть и придать своей персоне большей значимости. Мужчины. Они так любят себя возносить среди других. Так уверены в своей исключительности, в своей незаменимости. Гвиневра мысленно усмехнулась. Если Кадваллон хотел потешить своё эго, чтобы стать сговорчивее, то можно было и подыграть ему. — Получив ваше послание, я, признаюсь, колебался. Можно было ограничиться щедрым даром и сослаться на неотложные дела в своих землях. Никто не осудил бы меня за это, — Он сделал паузу, его взгляд стал пронзительным, — Но я понял, что это уникальный шанс. Шанс лично увидеть женщину, которая сумела вцепиться в трон, когда все уже потирали руки в предвкушении её падения. Вы сделали то, чего Моргана не может добиться годами, несмотря на все свои чары и армии. Даже её сын не помог ей в этом деле, хотя, признаться, он почти добился желаемого. Но ни Мордред, ни Моргана не учли в своих планах одного человека. Вас. Для них покойный король Артур казался единственной преградой на пути. Они и представить не могли, что прекрасная Гвиневра, которая до недавнего времени была любящей женой короля, сможет взять корону Пендрагонов и водрузить её на себя. Я уверен, что Моргана сейчас давится слюной от зависти и ненависти к вам, — он усмехнулся. Но усмешка эта была не столько небрежной, сколько горькой. Гвиневра понимала, что у Кадваллона с Морганой есть своя, никому не известная личная история, — Любая другая на вашем месте уже давно молилась бы в монастырской келье. Но вы... вы схватили лордов за глотку и заставили их признать вашу волю. Это вызывает не просто уважение. Это вызывает восхищение. Он говорил без лести. В его словах слышалась профессиональная оценка удачного политического манёвра. Это льстило, но и настораживало. Он осознавал, перед кем сидит. И то, что в его взгляде, жестах и словах не было смирения, раболепства или преклонения, показывало, что он не будет бояться её. Он сможет найти выход, вывернуться, если станет Гвиневре неугодным. «Он говорит на моём языке. На языке моего отца», — с тревогой осознала она. Теперь она поняла, что за укол она почувствовала при их первой встрече. В графе просматривались черты её отца. Не внешние, а личностные. За годы, проведённые в Камелоте среди прямолинейных воинов и глуповатых лордов, королева отвыкла от людей, способных мыслить как её отец. — Это очень лестно, граф. Но восхищение — не союз, — сказала женщина, чуть склонив голову. — Разумеется, — он усмехнулся, и в его глазах вспыхнул азарт, — Я, как человек, изучающий историю, прекрасно знаю: недостаточно просто взять. Гораздо сложнее — и интереснее — удержать. — Вы сомневаетесь в моих силах? — спросила Гвиневра, слегка наклонившись вперёд. Это был вызов. — Как раз нет, — ответил он быстро, тоже слегка подавшись навстречу. Расстояние между ними сократилось. Гвиневра уловила лёгкий запах — кожи, холодного металла и чего—то пряного, дорогого. Кадваллон же наверняка уловил от неё аромат духов, которые привёз в дар. В его глазах мелькнуло нечто неясное Гвиневре, а уголки губ чуть дернулись вверх, — Я вижу выдержку. Вижу, как вы крепко стоите на ногах, несмотря на то, что почва под ними больше похожа на зыбучие пески. Но одной стойкости мало. Нужны союзники. И ресурсы. — И всё же, вы так и не ответили на мой первый вопрос, — не отступала Гвиневра. «Он уводит разговор в сторону. Заставляет меня спрашивать снова. Уже показывает, кто здесь задаёт тон», — поняла женщина и постаралась скрыть своё недовольство. Кадваллон, наконец, выпустил лёгкий, почти театральный вздох. — Вы призвали меня, как человека, не связанного с этой камарильей годами дружбы, родства и общей крови, пролитой в десятках битв. Я — чужак. И в этом моя сила для вас. Обо мне ходит разная молва. Часто — возмутительная. Порой приходится... поправлять глупцов, — мужчина провёл рукой по идеально гладкой щеке, разгладил пальцами усы, и этот жест был настолько откровенно показным, что Гвиневра поняла — это тоже часть представления. Он демонстрировал, что знает о своей репутации и даже наслаждается ею. — Но к сути. Вы хотите, чтобы я помог вам в вашей борьбе за трон. Я готов это сделать. Но, ваше величество, у всего есть своя цена. Сердце Гвиневры ёкнуло. Вот он, момент истины. «Он не станет торговаться из-за титулов или земель. Ему нужно что-то большее». — Какова же ваша цена? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Для начала — место в совете, как вы и предложили в своём письме. Это необходимо для легитимности моих действий, — он сделал паузу, наблюдая за её реакцией. Гвиневра кивнула. Это было ожидаемо, — И ещё кое-что. Небольшая малость. Я хочу, чтобы мои люди могли быть повсюду. Они — мои глаза и уши в моих землях. И если мы будем работать вместе, они станут и вашими глазами, и вашими ушами. Гвиневра замерла. Эта просьба показалась ей несколько формальной. Всем своим видом, своими словами он показывал, что уже знает всё, что происходило в Камелоте. Гвиневра была уверенна, что Кадваллон давно получает информацию от кого-то из замка. Вопрос только в том, кто? Придворный, паж, стражник? Кто угодно. Но Кадваллон ни за что не признается. — Вы хотите шпионить за придворными? Или за мной? — её голос стал холоднее, взгляд цепкий, прикованный к его лицу. Кадваллон рассмеялся тихим, искренним смехом. — Не за вами, королева. За теми, кто вызывает сомнение. Вам нужна информация. Не та, что подают вам на серебряном блюде с поклонами, а та, что шепчут в темноте потаённых комнат. Кто ваш друг, а кто только притворяется? Кто готов предать за горсть серебра? Я могу это узнать. Но для этого мои агенты должны иметь доступ. — А кто будет следить за вами, милорд? — парировала Гвиневра, поймав его взгляд, — И за вашими... глазами и ушами? Он улыбнулся снова, и эта улыбка была уже откровенно хищной. — А разве за мной уже не следят? Уверен, что как только я попал в Камелот, то сразу попал под наблюдение нескольких десятков глаз. Люди епископа, солдаты герцога Меллигенского и ваши. Слуги, которых вы лично, или ваше доверенное лицо, отобрали для службы в замке, не отстают от меня ни на шаг. И это правильно. Это показывает, что вы не наивны. Но посмею дать совет на будущее: ошибки врагов лучше видно из тени. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд. В его глазах не было ни вызова, ни страха. Была лишь холодная, расчётливая ясность и интерес к её ответу. «Он предлагает стать моим самым опасным и самым полезным союзником». Страх боролся в ней с признательностью за такую откровенность. С Меллигенсом или Благием она вела бы двойную игру. С этим человеком игра была одна, но ставки в ней были выше. — Итак, мы договорились? — спросил он, всё ещё улыбаясь. — Будем считать, что да, — медленно ответила Гвиневра, — Но ваши люди не должны доставлять проблем ни мне, ни тем, кто мне дорог. Никаких самоуправств. Всё, что они узнают, стекается ко мне. Через вас. Ясно? — Само собой, государыня. Я не собираюсь подставлять своего самого ценного союзника, — он сказал «союзника», а не «королеву». Это тоже было важно для Гвиневры. Она на миг задумалась. А не сделала ли она хуже для себя? Появление Кадваллона возможно усложняло ей задачу. Или выводило на новый уровень. «Прежде всего, нужно найти точку давления на него. Иначе именно он и станет моим палачом», — сделала она вывод. По спине пробежал холодок от осознания, что человек, сидевший перед ней опасен. И возможно она пригласила льва в свою клетку, понадеявшись, что он поможет из этой клетки выбраться. Ошибка или нет? — Тогда первая задача, — сказала Гвиневра, переходя к делу. Стоило сразу дать Кадваллону занятие и за время, которое он на него потратит, она возможно поймёт, что с ним делать, когда нужда в нём отпадёт, — Епископ Благий. Его слуги распространяют гнусные слухи обо мне в городе и, я подозреваю, за его стенами. Это подрывает доверие народа в тот момент, когда оно нужно больше всего. Кадваллон кивнул, его лицо стало серьёзным, деловым. — Влияние на толпу — мощное оружие. Особенно в руках того, кто считает себя голосом Бога. Если вас это успокоит, я могу лично заняться этой... проблемой. — Вот так сразу? — не удержалась от вопроса Гвиневра. — Не сомневайтесь в моих средствах, ваше величество, — ответил он, и в его тоне прозвучала такая непоколебимая уверенность, что у неё по спине пробежал холодок. Она поверила ему. И испугалась этой веры, — Некоторые методы требуют не грубой силы, а... тонкого понимания человеческих слабостей. У епископа, я уверен, они есть. — Я написала письмо Папе Римскому. Церковь задолжала короне. Позже лорд Годвин ознакомит вас с отчётами. Вы можете заняться этим делом. — Я уверен, что сэр Лионель без проблем доберётся до Рима, — с самодовольной ухмылкой произнёс Кадваллон. Теперь он напрямую сообщал королеве, что в курсе всего, что происходит в замке. Для неё это был удар, выбивший из лёгких воздух. Гвиневра постаралась сохранить беспристрастное выражение лица. — Вам многое известно, милорд. Может мне не стоит тратить своё время на нашу беседу? — спросила королева, выдавив из себя подобие улыбки. — Ваше величество. Вы же не полагаете, что отъезд вашего верного рыцаря в Рим остался незамеченным людьми Благия? — он продолжал говорить с ухмылкой, — В замке полно ушей и глаз. Не все они служат вам. И не все они служат мне. Просто примите это как данность и в будущем ищите для решения таких проблем места более потаённые. Гвиневра вдруг задумалась. Ведь их с Лионелем последний разговор мог подслушать кто-то из слуг. И так же кто-то из слуг мог случайно или нет увидеть, как среди ночи Лионель покидает свои покои в дорожном костюме. Кто-то из тёмного угла мог наблюдать, как Гвиневра провожает рыцаря у Старых ворот. — Я ценю ваш совет. И последую ему, — сдалась Гвиневра. Так она говорила когда-то и своему отцу. Вопреки своим убеждениям, королева поняла, что за годы жизни вне Камелиарда, она всё-таки забыла многое из того, чему её учил король Леодегранс. — Всегда рад служить, государыня. И всё же, теперь дело епископа я возьму лично под свой контроль. Уверен, что найду способ если не низложить его, то хотя бы заставить следить за тем, что он говорит, — уверенно произнёс граф. В глазах его загорелся азарт. Гвиневра кивнула, решая не спрашивать подробностей. Она была бы рада избавиться от Благия. А каким способом — дело десятое. — Помимо Благия, открыто враждебен только Меллигенс. Но лорды слишком затихли. Даже многие фрейлины перестали шептаться в моём присутствии. Это не нормально. Это либо страх после казни... либо они чего—то ждут, — высказала она свои мысли. Кадваллон задумчиво постучал пальцем по подлокотнику кресла. — Страх — хороший поводок, но ненадёжный. Гораздо вероятнее, что они ждут. Какого-то знака. Ослабления вашей хватки. Или сигнала от кого-то более сильного. Я постараюсь выяснить, что за тишина царит в их рядах, — пообещал он, и это обещание вселило в Гвиневру странное спокойствие. Оно не было абсолютным. Это чувство было приправлено толикой недоверия. Ей хотелось верить, что Кадваллон сможет разобраться с этими проблемами. Но были сомнения. Сомнения в его способностях это сделать. И сомнения в его собственных намерениях. — Хорошо, — сказала она, натянув вежливую улыбку и получила в ответ точно такую же притворную улыбку, от которой веяло нечто пугающее и одновременно притягательное, — Тогда я могу вас отпустить. Через час в тронном зале будет объявлено о создании Совета. Кадваллон встал, изящно поклонился. — Тогда не смею вас более отвлекать. До заседания, ваше величество. Он вышел так же бесшумно, как и вошёл. Гвиневра осталась сидеть за столом, глядя на дверь, которую он за собой закрыл. Воздух в кабинете, казалось, всё ещё вибрировал от его присутствия. Она только что заключила сделку с демоном. И самым пугающим было то, что этот демон не скрывал своих когтей и рогов. Он предложил их ей в качестве инструментов. И теперь ей предстояло научиться ими пользоваться, не разрезав при этом собственных рук. Спустя час Гвиневра восседала на троне. Герольд громко зачитывал еë новый и первый указ. — Сим провозглашаю создание Нового Совета Круглого Стола! В совете будут состоять благородные лорды Логрии, а во главе его будет королева—регент Гвиневра Пендрагон! Герцог Олдред Меллигенский будет ответственен за армию и всë, что с ней связано. Сэр Бедивер будет ответственен за подготовку рыцарских войск. Граф Кадваллон будет ответственен за финансы короны. Епископ Благий будет ответственен за моральный дух жителей Логрии. Новые назначения будут оглашены по мере их принятия! Герольд закончил говорить и в зале повисла тишина. Гвиневра окинула взглядом тех, кто получил назначение. Меллигенс выглядел горделиво, окидывая других придворных надменным взглядом. Епископ глядел на Гвиневру с некоторым подозрением. С той перепалки из-за налогов они больше не встречались. Сэр Бедивер глядел то на Гвиневру, то на Кадваллона с некоторым недоверием. Лорд Годвин, казначей Камелота глядел на Кадваллона с завистью. Наверняка считал того чужаком и выскочкой, нагло занявшим его пост. Сам же Кадваллон не скрывал довольной улыбки. Гвиневру его уверенность и пугала и восхищала одновременно. — Милорды, теперь прошу, пройдëмте в зал Круглого стола на наш первый совет, — сказала Гвиневра и поднялась с места. За еë спиной встали два рыцаря, которые сопроводили до самого входа в зал. Гвиневра села на прежнее место Артура. Бедивер занял своë. Он немного недовольно окинул взглядом лордов. Считал, что они все недостойны сидеть за этим столом. Лорд Меллигенс занял место напротив Гвиневры. Епископ сел рядом с ним. Лорд Кадваллон занял место справа от королевы, сев между ней и Бедивером. — Пока наш совет мал, но скоро всë изменится, — сказала Гвиневра, многообещающе поглядев на Меллигенса и Благия. Всë поменяется не в их пользу. — Я никогда себе и представить не мог, что мне удастся посидеть за Круглым столом, — восхищенно сказал Кадваллон, погладив пальцами гладкую каменную поверхность стола. — Времена, как видите, меняются, — ответила Гвиневра. — Мы будем решать насущные вопросы? — вскипел Бедивер, скривившись в сторону Кадваллона. — Разумеется, — с усмешкой ответил тот. — Это мой первый совет в таком формате, — сказала Гвиневра, — Начнëм с самого важного, — она поглядела на Меллигенса, — В каком состоянии наша армия? — Спустя месяц после окончания войны… в плачевном состоянии. Потери были велики. Многие солдаты до сих пор залечивают раны при церковных монастырях. Сейчас идëт набор новобранцев и закончится он, пожалуй, к концу лета. Лояльные нам лорды оказывают содействие и к следующему лету подготовят воинов на своих землях. Ветераны разосланы по владениям для проведения обучения. В казармах Камелота подготовка идëт полным ходом. Новобранцы с окрестных земель прибывают. — Есть ли какие—то проблемы? Оружие, лекарства, провизия? — Сейчас лето, государыня. Проблемы будут зимой. Судя по подсчëтам моего управителя, тëплой одежды и зимнего снаряжения на всех новобранцев не хватит. — Этот вопрос нужно решить как можно скорее. Обсудите этот вопрос с графом Кадваллоном и бароном Годвином. Возможно в казне короны найдутся средства на нужды армии. — Да, государыня. — Лорд Кадваллон, неразумно спрашивать у вас про финансы Камелота, ведь вы второй день здесь находитесь. До следующего заседания у вас будет время изучить ситуацию с лордом Годвином. Я передам ему распоряжение, чтобы он подробно посвятил вас во все тонкости, — она перевела взгляд на епископа, — Господин епископ, есть ли вопросы, беспокоящие прихожан и служителей церкви? — У некоторых церковных госпиталей появились проблемы с недостатком провианта и лекарств. Больных и раненных слишком много. Так же много обездоленных калек, стариков и сирот просят приюта в монастырях. Война своë дело сделала. Войска Мордреда разрушили и сожгли много поселений. — Распорядитесь передать часть сирот в Приют для обездоленных. Мы найдëм им хорошие семьи, — королева задумалась. — Разумно будет направить сирот в столицу, — подал голос Кадваллон, — мальчиков постарше можно сразу пристроить в армию. Тех, что младше отдать в семьи ремесленников. Пусть выращивают новое поколение мастеров. А самых маленьких можно будет оставить в приюте. Большую часть разберут те, у кого война или болезнь забрала детей. — А что же с девочками? — Гвиневра подняла бровь. — Девочек разбирают не так охотно. Подмастерьями им не быть, просто так никто не хочет кормить кого-то. Поэтому разумно распределить их по монастырям, дабы дать должное воспитание. А как подрастут, так можно найти им хороших мужей. Часть из них всё равно останутся служить в монастырях. — Значит, маленькие девочки не достойны оказаться в хороших семьях и вновь обрести родителей? — Увы, но это так, — Кадваллон потёр переносицу. — Я подумаю, что с этим можно сделать. — Я тоже. Надеюсь, решение найдётся. — Бедивер, как обстоят дела с рыцарями? — Королева, вам известно, что в последнем бою с Мордредом, гори он в пекле, погибло много хороших воинов. В данный момент я занимаюсь отбором бойцов для того, чтобы набрать оруженосцев. Мальчишки из знатных домов прибудут в столицу в ближайший месяц. А пока я присматриваюсь к парням из простого народа. Артур построил казарму для оруженосцев и это отличное подспорье. Там можно разместить до полутысячи молодчиков. Сейчас нужды ни в чём нет. Казарма сама себя кормит, одежды достаточно. — Хоть что-то хорошее на сегодня, — выдохнула королева, — Тогда поздравляю вас, господа. Наш первый совет окончен.

***

Королева стояла напротив овального зеркала. Она разделась донага и разглядывала своё тело — пыталась уловить мельчайшие изменения, которые принесла ей беременность. Низ живота чуть выдался вперёд. Грудь стала больше. Какое—то странное пятнышко появилось на животе. Или оно всегда там было? А вот шрам на левом бедре. Белый, неровный, запечатлевший в себе одно из самых ярких воспоминаний. Распущенные волосы королевы ниспадали с плеч и закрывали спину и большую часть груди. Женщина положила ладони на живот, повернулась к зеркалу боком. «Пожалуйста, пусть это дитя Артура. Молю. Только от Артура», — мысленно взмолилась она уже в тысячный раз. И в тысячный раз укорила себя в своём грехопадении. Ей вдруг стало некомфортно. Она оглядела своё отражение ещё раз, и ей представилось, будто она стояла, вся в грязи с остриженными волосами. Пожалуй, так и выглядела её душа. Грязная, утопающая в грехах, которых становилось всё больше. Гвиневра отвернулась от зеркала, накинула ночную сорочку и легла в постель. Она закрыла глаза и задумалась. Что послужило отправной точкой для её необъяснимой страсти к рыцарю, укравшему её любовь у Артура? Когда Ланселот стал для неё чем—то большим, чем друг и защитник? Она знала ответ на этот вопрос. Это было шесть зим назад. Стояло знойное, душное лето, когда воздух над Камелотом дрожал от марева, а каменные стены накалялись, словно печь. Тоска была тихой, но назойливой, как жужжание мухи в запертой комнате. Гвиневра чувствовала, как её дух медленно увядает в этой парадной тюрьме под взглядами придворных и тяжестью не родившегося наследства. Она стала тенью самой себя — идеальной, улыбчивой, пустой. Артур уловил это. Он всегда улавливал её молчаливые бури. Однажды вечером, когда солнце, словно раскалённый щит, кренилось к зубцам башен, он застал её у окна в их покоях. Она не слышала его шагов, пока его руки не легли ей на плечи, тёплые и твёрдые. — Твои выстрелы самые меткие во всём Камелоте, — сказал он, не глядя в окно, а глядя на её отражение в темнеющем стекле. Его голос был ласковым, но в нём звучала та же тревога, что висела в воздухе, — К тому же лесной воздух — лучшее лекарство от пыли и сплетен. Ни к чему тебе задыхаться в этих каменных стенах. Они давят на тебя. Я это вижу. Гвиневра вздохнула, положив свою ладонь поверх его. — Не только стены давят, Артур. Он знал, о чём она. Знание легло тенью в глубину его карих глаз. Он притянул её к себе, обнял сзади, и его подбородок коснулся её макушки. — Тогда решено. Завтра с рассветом мы уедем отсюда, хоть ненадолго. Возьмём луки, соберём старую компанию. Если хочешь — позови Элейну. — Не хочешь, чтобы ещё одна ваша охота прошла без добычи? — она попыталась шутить, но голос предательски дрогнул. Она упомянула про недавнюю вылазку Артура и его верных друзей в Королевский лес. Несколько дней они гоняли по дебрям несчастных зверушек, но не смогли подстрелить ни одну. Сэр Кей тогда сказал, что это потому, что Гвиневры не было с ними. Уж она-то умеет стрелять из лука! Но Гвиневре тогда было не до охоты. В очередной раз к ней пришли регулы. В очередной раз она почувствовала себя неправильной, поломанной, никчёмной. Артур развернул её к себе и посмотрел так прямо и глубоко, что у неё ёкнуло сердце. — Конечно, не хочу, — он улыбнулся, — И я хочу, чтобы ты развеялась. Прогулки в лесу тебе по душе. Там ты всегда выглядишь такой счастливой и свободной. Он поцеловал её — нежно, но с подспудной силой, поцелуем, который был и обещанием, и приказом, и мольбой. В этом поцелуе была вся их жизнь — страсть, долг, невысказанная боль и упрямая надежда. — Как пожелает мой король, — прошептала она, уткнувшись лицом в его грудь, в знакомый запах кожи, стали и ладана. Но в этот раз даже его близость не смогла до конца развеять холод, поселившийся у неё внутри. На следующее утро, когда первые лучи солнца только начинали золотить зубцы крепостных стен, у главных ворот кипела несуетливая, деловая жизнь. Воздух был свеж, прозрачен и полон новых надежд. Артур, в простом походном дублоне, проверял стремена своего мощного гнедого жеребца. Рядом, уже в седлах, перебрасывались тихими шутками Бедивер и сэр Кей — названый брат короля, часто ворчливый и вечно преданный. Сэр Персиваль, светловолосый и задумчивый, будто античный бог, заблудившийся во времени, тихо перелистывал маленький томик в кожаном переплёте. А Лионель, точная, но более озорная копия своего старшего брата, уже полный энергии, дразнил коня Бедивера пучком травы. И был ещё он. Ланселот. Он стоял чуть в стороне, поправляя перчатку. Утреннее солнце играло в его светлых, убранных назад волосах, очерчивая чистый, благородный профиль. Он был одет для охоты просто, без лишних доспехов. Но даже в этой простой одежде в нём была невероятная грация. Он не смеялся с остальными, а наблюдал — его голубой, казалось бы, отстранённый взгляд скользнул по появляющейся в дверях Гвиневре и тут же, будто обжёгшись, отвелся в сторону. В этом взгляде была привычная ей поэтическая преданность, но в тот миг ей почудилось в нём что-то ещё — тень той же тоски, что глодала её саму. Гвиневра позволила себе вольность. Вместо сложной придворной причёски её золотые волосы были заплетены в одну тяжёлую, сверкающую на солнце косу, переброшенную через плечо. Вместо пышного платья — практичный камзол и раздельная юбка для верховой езды. Она чувствовала себя почти девочкой из своего далёкого Камелиарда, а не королевой. Элейна, сияя, последовала её примеру. Артур помог Гвиневре забраться в седло, его пальцы на её талии были твёрдыми и уверенными. — Готовы? — его голос прозвучал бодро, разрезая утреннюю тишину. Ответом ему было нетерпеливое ржание коней и одобрительные возгласы рыцарей. Лионель уже рвался вперёд. Они выехали за ворота, и мир будто вздохнул полной грудью. Свежий ветер, пахнущий полынью и нагретой землёй, ворвался в лёгкие. Гвиневра встряхнула головой, и тяжёлая коса захлестнула её по спине. Она отпустила поводья, позволив своему резвому рысаку перейти на размашистую рысь. Ветер рвал пряди волос из косы, хлестал по лицу, и она впервые за много месяцев почувствовала не обязанность, а радость. Чистую, дикую, физическую радость движения и скорости. Рядом с ней, смеясь, скакала Элейна, её обычно сдержанное лицо было раскрасневшимся и счастливым. Королева обернулась и увидела Артура. Он скакал чуть позади, наблюдая за ней, и на его лице светилась такая тёплая, облегчённая улыбка, что у неё сжалось сердце от внезапного приступа любви и вины. А потом её взгляд скользнул дальше — на Ланселота. Он скакал чуть сбоку. Он смотрел не на дорогу, а на неё. На её развевающиеся волосы, на её улыбку, которую он, возможно, не видел целую вечность. И в его взгляде не было уже ни отстранённости, ни поэтичности. Был немой, жадный восторг, как если бы он увидел внезапно ожившую статую. И этот взгляд, пойманный на лету, обжёг её сильнее утреннего солнца. Она резко отвернулась, внезапно смущённая, и пришпорила коня, пытаясь ускакать от этого ощущения. Путь до Королевского леса был недолог, но для Гвиневры он пролетел как один освобождающий миг. У опушки они остановились. Перед ними вздымалась тёмно-зелёная, почти чёрная стена древнего леса. Воздух здесь сменился: стал влажным, прохладным и густым, наполненным запахом хвои, влажного мха и прелой листвы. Солнце с трудом пробивалось сквозь переплетение крон, окрашивая лесную чащу в таинственные, зелёно—золотистые тона. Было тихо, но тишина эта была живой, насыщенной шелестом листьев, щебетом невидимых птиц и далёким стуком дятла. — Здесь мы расходимся, — сказал Артур, его голос звучал приглушённо в этом зелёном соборе, — Больше добычи, больше веселья. Бедивер, Кей, Персиваль — на запад. Лионель, Ланселот — на север. Мы с дамами — на восток. К полудню собираемся у ручья. Он помог Гвиневре поправить лук за спиной, его прикосновение было быстрым и деловым. — Удачи, — улыбнулся он ей, и в его глазах снова вспыхнул тот самый огонёк азарта, который она так любила в нём на турнирах. Но когда она взглянула на лесную глушь, куда им предстояло въехать, старый, забытый страх — страх перед дикой, неподконтрольной мощью природы — кольнул её где-то глубоко внутри. Она даже не подозревала, что этот страх окажется пророческим, и что эта охота станет не началом её исцеления, а точкой, с которой начнёт раскручиваться новая, куда более опасная спираль её судьбы. Она лишь почувствовала, как ветер снова усилился, зашелестев вершинами. Они въехали под сень вековых дубов и буков. Мир сузился до колоннады стволов, покрытых бархатом мха, и зыбкого, пятнистого света, пробивавшегося сквозь плотный навес. Звуки отряда — бряцание стремян, сдержанный смех, фырканье лошадей — быстро растворились в зелёной мгле, уступая место иной, первобытной симфонии. Гвиневра слышала, как скрипит подков её коня по валежнику, как шуршит что-то мелкое в подлеске, как высоко над головой с криком пронеслась сойка. Воздух был густым, пряным и влажным, им дышалось почти как водой. Артур ехал впереди, выбирая путь. Его спина в походном дублоне была прямой и уверенной, он часто оборачивался, чтобы убедиться, что дамы следуют за ним. Элейна, обычно такая сдержанная, не могла скрыть восхищения, её глаза блестели, она то и дело указывала на яркий гриб или на невидимую птицу, чья песня лилась с верхушки кедра. — Мне кажется, что погода портится, — выдохнула вдруг Элейна, задрав голову. Сквозь редкие просветы в листве действительно было видно, как с запада наползают тяжёлые, свинцово—сизые тучи. Ветер, игравший с ними на опушке, здесь, в чащобе, стал другим — не освежающим порывом, а глухим, настойчивым гулом в кронах, заставляющим ветви поскрипывать и кланяться. — Миледи боится попасть под дождь? — спросил Артур без тени насмешки, обернувшись в седле. Его лицо в зеленоватом полусвете казалось скульптурным и спокойным. — Я люблю дождь, — ответила наперсница, но в её голосе прозвучала лёгкая неуверенность, — Он очищает всё. — И всё же будет неприятно простыть, возвращаясь в замок мокрыми до нитки, — заметила Гвиневра, ощущая, как по её спине пробежал внезапный холодок не от ветра, а от предчувствия. Лес внезапно показался ей не дружелюбным убежищем, а огромным, живым существом, которое вот-вот сменит милость на гнев. — Не беспокойтесь, дамы, — Артур усмехнулся, и в его улыбке блеснул огонёк старого, беззаботного озорства, — В случае настоящего ливня, я мастерски сооружу укрытие из ваших юбок и пары крепких веток. — Ваше величество! — воскликнула Элейна, покраснев до корней волос, но глаза её смеялись. — Надеюсь, мы обойдёмся без этих крайних мер, — с достоинством, но тоже со смешком ответила Гвиневра. Шутка мужа на миг развеяла её мрачные мысли, — Кажется, мы забыли, зачем сюда пришли, — сказала она, решая сменить тему и вернуть себе ощущение контроля, — Олени и зайцы от наших голосов точно не повыскакивают. Артур кивнул, его лицо снова стало сосредоточенным, охотничьим. Он поднял руку, призывая к тишине. Все трое замерли, и в наступившую внезапную тишину ворвался лес — уже не дружелюбный, а настороженный, прислушивающийся. Гвиневра затаила дыхание, её слух, отточенный годами на охоте с отцом, улавливал малейшие звуки. И тогда она различила его — не шелест, а скорее мягкий, влажный шорох, будто что-то тяжёлое и пушистое продирается сквозь папоротник. Артур медленно, плавно повернул голову. Его взгляд был острым, как лезвие. Он не сказал ни слова, лишь молча указал пальцем вправо, вглубь чащи, где завеса из хмеля и колючей ежевики скрывала небольшой просвет. И в этот момент природа будто сделала последний предупреждающий вдох. Ветер резко рванул, завыв на высокой ноте, срывая с ветвей молодые листья. Кроны закачались с грозным скрипом. Сверху, сквозь прореху в листве, на них упали первые редкие, тяжёлые капли — холодные и крупные, как слёзы. Они шлёпались о кожу Гвиневры, о плащ Артура, о гриву её коня. — Под дуб, — коротко скомандовал Артур, уже поворачивая своего жеребца к массивному, раскидистому дереву, чья листва обещала хоть какое-то укрытие, — Быстро! Он спешился с ловкостью, удивительной для человека в лёгких доспехах, и двумя шагами оказался у стремени Гвиневры, чтобы помочь ей сойти. Его лицо было сосредоточено, но спокойно, в глазах — привычная решимость встретить любую непогоду. Он протянул ей руку, сильную, с выдавленным на ладони узором от уздечки. И тут мир взорвался. Ослепительная, бело-голубая молния рассекла сгущающуюся тьму под кронами, ударив куда-то совсем рядом. Одновременно с ней обрушился оглушительный, всесокрушающий удар грома. Он был не звуком, а физической силой, встряхнувшей землю и воздух, от которого звенело в ушах и сжималось сердце. Конь Гвиневры, обычно такой смирный и выезженный, взревел от животного ужаса. Он вздыбился так резко, что её откинуло назад в седле. Она инстинктивно вцепилась в его гриву, её пальцы погрузились в тёплую, влажную шерсть. — Стой! — крикнул Артур, пытаясь ухватить повод, но было поздно. Обезумевшее от страха животное рвануло с места, сметая кусты и низко висящие ветви. Мир превратился в мелькающий, зелёно-коричневый калейдоскоп, в грохот копыт по корням, в хлёсткие удары ветвей по лицу и рукам. Она слышала за спиной отчаянный крик Артура — не приказ, а вопль ужаса: «ГВИНЕВРААА!» — но он тут же был заглушён рёвом ветра, гулом в ушах и бешеным стуком её собственного сердца в висках. Она пыталась натянуть поводья, пригнуться, слиться с конём, но он нёсся, не разбирая дороги, гонимый слепой паникой. В глазах мелькали стволы деревьев, несущиеся навстречу с пугающей скоростью. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что её догонят — Артур, Ланселот, кто угодно. Но когда она, превозмогая страх, рискнула оглянуться, в промозглом полумраке не было видно никого, только колеблющаяся завеса дождя и колышущийся лес. И тогда конь, спасаясь от воображаемой погони, сделал резкий, почти под прямым углом поворот, чтобы объехать внезапно возникший перед ним склон, поросший мхом и папоротником. Но расчёт был неверен. Гвиневра, уже ослабевшая, с выбитыми из стремян ногами, не смогла удержаться. Её тело, как тряпичную куклу, выбросило из седла с силой, которой она не могла противостоять. Полёт был коротким и странно безмятежным. Потом — удар. Не о землю, а о склон, усыпанный скользкой хвоей и острыми камнями. Она кувыркнулась, мир вращался: мелькало тёмное небо, зелёная стена, снова земля. Голова ударилась о что-то— корень или кочку. Яркая вспышка боли в виске, и затем — ничто. Тихое, тёмное, беззвёздное ничто, в котором утонули и крик Артура, и рёв грома, и страх, и весь этот проклятый, прекрасный день. Сначала было ощущение. Холодная, липкая влага, просочившаяся сквозь ткань рубахи к коже спины. Потом — запах. Едкий, сырой аромат влажной земли, прелых листьев и чего—то медного, знакомого — крови. И только потом пришла боль. Не сразу, а волнами: тупая, пульсирующая в виске; острая, жгучая в лодыжке; сотня мелких, саднящих царапин на руках, спине, щеках. Она застонала, и звук собственного голоса, хриплый и чужой, вернул её к реальности. Веки были тяжёлыми, будто приклеенными. Она заставила их открыться. Над ней было не небо, а низкий, зелёный потолок из нависших ветвей ольхи, с которых капала вода. Она лежала на дне небольшого оврага, в грязи и хворосте. Дождь уже превратился в тонкую, назойливую морось, пробивающуюся сквозь листву. И тогда она увидела его. Ланселот сидел рядом, его лицо было так близко, что она могла различить каждую каплю дождя на его ресницах. Всё привычное — поэтическая отстранённость, лёгкая улыбка, благородная сдержанность — исчезло. Его черты были искажены таким страхом, неприкрытым ужасом, что у неё перехватило дыхание. Он был бледен, бледен как полотно, и его глаза, широко раскрытые, метались по её лицу, ища признаки жизни. — Гвиневра... — его голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Он протянул руку, но замер, будто боялся прикоснуться и убедиться в худшем, — Жива... Слава Богу. Он сглотнул, и его кадык резко дёрнулся. Потом его взгляд, профессиональный и цепкий, быстро осмотрел её с головы до ног, останавливаясь на неестественно вывернутой стопе и на тёмном, растущем пятне на светлой ткани её юбки выше колена. Его лицо исказилось новой гримасой — уже не страха, а сосредоточенной, холодной ярости на ситуацию. — Нога... и здесь, — пробормотал он больше для себя. Его голос приобрёл металлический, командный оттенок, — Сейчас, потерпи. Только не смотри. Он действовал быстро, без лишних слов. Его пальцы, сильные и удивительно нежные, обхватили её правую лодыжку. Гвиневра успела лишь увидеть неестественный угол, как он сделал резкое, точное движение. Раздался приглушённый, влажный щелчок, и волна острой, белой боли пронзила её снизу вверх. Она вскрикнула — коротко, как подстреленная птица. — Вывих... был, — сказал он, его дыхание стало чуть тяжелее, — Прости. Сейчас перевяжу. Он уже не смотрел ей в глаза. Его внимание было приковано к левому её бедру. Он робко, почти виновато, приподнял разорванный подол мокрой юбки. Гвиневра почувствовала, как холодный воздух коснулся кожи, и попыталась дёрнуться, охваченная внезапным стыдом, но тело не слушалось. Боль парализовала. — Не двигайся, — его приказ прозвучал тихо, но с непререкаемой силой. Она приподнялась на локтях, игнорируя боль в спине, и сама увидела рану. На бледной коже бедра зияла глубокая, рваная царапина, из которой сочилась алая кровь, смешиваясь с дождевой водой и грязью. Картина была настолько отвратительной и противоестественной, что её желудок сжался спазмом. Закружилась голова. — Моя нога... — выдохнула она, и её голос прозвучал тонко, по—детски беспомощно. Она зажмурилась, пытаясь отогнать и тошноту, и унизительное ощущение собственной хрупкости. — Не смотри, — повторил он, и в его голосе появилась странная, успокаивающая мягкость, контрастирующая с решительными действиями, — Всего лишь царапина. Она почувствовала, как он сорвал с подола своей рубахи полосу чистой ткани. Его прикосновения к её коже были осторожными, точными. Воин, знающий цену крови и боли. Он плотно, но не туго, обматывал рану, и каждый его пас забинтовывал не только плоть, но и её панику, заключая ужас в аккуратные, контролируемые границы. Она чувствовала тепло его пальцев сквозь холодную ткань, слышала его сосредоточенное дыхание. И сквозь боль и стыд в ней начала пробиваться другая, тревожная волна — осознание невероятной, вынужденной интимности этого момента. — Пожалуй, это моя последняя охота, — проговорила Гвиневра, поглядев вверх. Небо совсем потемнело. Снова громыхнул гром, сверкнула молния. Издалека раздался глухой, завывающий рёв рога, едва различимый под вой ветра в кронах. — Это Артур, — констатировал Ланселот, и в его голосе прозвучало странное напряжение — смесь облегчения и досады, — Попробуй встать. Он не спрашивал, а просил. Его руки, только что такие уверенные и твёрдые в перевязке, теперь, казалось, колебались, едва касаясь её. Гвиневра кивнула, стиснула зубы и попыталась опереться на здоровую ногу, хватаясь за его предплечье. Острая, обжигающая боль в лодыжке заставила её вскрикнуть и тут же обмякнуть. Мир поплыл перед глазами. — Ничего не выйдет, — его голос прозвучал прямо у уха, низко и сдавленно, — Я вынесу тебя. Он не стал ждать ответа. Одним плавным, но невероятно сильным движением он подхватил её на руки — не как рыцарь спасает сюзерена, а как человек бережёт что-то хрупкое и бесценное. Он прижал её к своей груди так плотно, что сквозь тонкую, промокшую насквозь ткань его рубахи она почувствовала жар его тела и бешеный, учащённый стук сердца. Оно билось в такт её собственному, сметая все мысли, кроме одной: он боится. Этот бесстрашный Ланселот, гроза турниров, боялся за неё. Гвиневра инстинктивно обвила его шею руками, а лицо прижалось к влажной от дождя и пота ткани на его груди. Запах было не описать: дождь, лесная сырость, металл доспехов и что-то ещё, сугубо мужское, тёплое — его запах. Ей вдруг стало стыдно и страшно от этой близости, но оторваться было невозможно. Она была пленником его силы и своего бессилия. Он замер, окидывая взглядом склон оврага, выискивая путь. Его дыхание было ровным, но напряжённым, губы сжаты в тонкую линию. И в этот миг он посмотрел на неё — не как рыцарь на королеву, а пристально, глубоко, заглядывая прямо в душу. Его глаза, которые она всегда считала просто голубыми, оказались цветом грозового неба — пронзительными, с тёмными омутами зрачков, в которых отражалось её собственное бледное, испуганное лицо. В них не было ни капли привычной поэтической мечтательности, только страх, животная тревога и что-то, от чего у неё внутри всё оборвалось и ёкнуло. Его взгляд скользнул с её глаз на её губы, приоткрытые от быстрого дыхания, задержался там на мучительно долгое мгновение и с усилием, будто преодолевая невидимую преграду, вернулся обратно. — Всё... всё нормально? — прошептал он. Шёпот был грубоват, сорван ветром и чем—то ещё, что висело в воздухе между ними гуще дождя. — Да, — выдохнула она в ответ, и её собственный голос прозвучал чужим, тихим и сдавленным. Она видела, как сжались его челюсти, как напряглись мышцы на его шее. Его пальцы, обхватившие её под коленями и у лопаток, слегка впились в плоть — не больно, но ощутимо, властно. Это было не объятие — это было заявление, молчаливый и отчаянный жест обладания, которое никогда не должно было случиться. Он кивнул, словно давая команду самому себе, и, не сводя с неё глаз, сделал первый тяжёлый шаг вверх по склону. Земля осыпалась под его сапогами, корни скользили, но его хватка не ослабевала ни на миг. Он нёс её, как величайшую ношу и величайшую тайну. Гвиневра, прильнув к нему, не могла оторвать взгляда от его профиля: от мокрой пряди светлых волос, прилипшей ко лбу, от резкой линии скулы, по которой скатывалась не то капля дождя, не то… Она не закончила мысль. Ей казалось, она чувствует каждое движение его мышц, каждый вдох, каждый удар его сердца у своей щеки. Лес, дождь, боль, страх — всё это отступило, растворилось в жарком коконе, который образовали его руки и его тепло. В мире остались только он, она и этот немой, напряжённый подъём из оврага, длившийся целую вечность. Наконец, они были наверху. Его конь, верный и терпеливый, стоял под разлапистой елью, лишь изредка вздрагивая от раскатов грома. Ланселот, тяжело дыша, опустил её на ноги, но не отпустил, продолжая поддерживать, пока она не нашла точку опоры на здоровой ноге. Его руки нехотя разжались. — Держись за седло, — сказал он, и голос его снова стал обычным, почти официальным, но в нём дрожала неуловимая хрипотца. Он помог ей взобраться на коня, его пальцы, обхватывающие её талию, горели даже сквозь мокрую одежду. Заняв место в седле перед ней, он достал из сумки рог и его могучий, чистый звук разнесся по лесу, бросая вызов грому. И потом наступила тишина. Они сидели на одном коне, её грудь почти прижималась к его спине, мокрые одежды сливались воедино. Он сидел неподвижно, вытянувшись в струну, вслушиваясь в лес, но Гвиневра знала — он чувствует каждый её вздох, каждое движение. Она смотрела на его спину, на прядь волос на его затылке, на то, как напряжены его плечи под промокшей рубахой. В этом вынужденном, интимном молчании, под стук дождя по листьям, что-то сломалось и перестроилось навсегда. Граница между королевой и рыцарем, между другом и... кем-то ещё — испарилась, оставив после себя только тревожное, запретное понимание. Она видела не легендарного Ланселота Озёрного. Она видела мужчину, который только что держал её так, как не держал даже её муж. И он, наверняка, чувствовал за своей спиной не королеву Логрии, а женщину, которая только что смотрела на него так, как не должна была смотреть ни на кого, кроме короля. Это молчание было громче любого признания. И когда вдалеке послышались наконец голоса и топот копыт коней Артура и других, это прозвучало не как спасение, а как грубое, неизбежное вторжение в хрупкий, только что родившийся мир, который уже никогда не будет прежним.