Королева Камелота

Когда наступило новое утро, яркое и свежее, королева раскрыла глаза от стука в дверь. — Войдите, — пригласила она и в покои вошли фрейлины. Леди Элейна выглядела несколько взволнованной. Леди Исельда с невинным личиком, но бегающими любопытными глазками. Леди Диана сдержанная и грациозная. — Ваше величество, — бодро обратилась Элейна, — Сегодня мы ведь сегодня едем в казармы оруженосцев с сэром Бедивером, а вы ещё в постели. — Я помню, Элейна, — ответила Гвиневра, поднимаясь с постели, — Никак не могла проснуться. — Сэр Бедивер уже ожидает, — королева заметила странный блеск в глазах наперсницы. Это было странно. — Тогда не будем медлить, — Гвиневра улыбнулась. Диана и Исельда помогли ей умыться и причесаться, а затем облачиться в тёмное платье. От завтрака Гвиневра отказалась, ограничившись тёплым отваром из трав. Ей предстоял важный день. Смотр будущих рыцарей, которые однажды встанут на её защиту. Раньше подобными смотрами занимался сам Артур. Он приезжал в казарму в сопровождении верных рыцарей, разговаривал с оруженосцами, ел с ними за одним столом и из одного котла. Воин не будет искренне и самоотверженно защищать того, кого не знает. Теперь и сама королева должна изредка навещать своих будущих защитников. Она не сможет стать им товарищем в битве, но сможет завоевать их сердца. Леди Элейну Гвиневра взяла с собой по её просьбе. Она хотела оберегать свою королеву и быть ей опорой. Королева это ценила. Гвиневра с Элейной вышли во двор замка, где их ожидал Бедивер с небольшим отрядом рыцарей. — Доброе утро, государыня, — с поклоном поприветствовал рыцарь. — Приветствую вас, сэр Бедивер, — кивнула королева. Конюхи вывели из конюшни несколько лошадей. Гвиневра погладила морду своей Летящей, которую Артур подарил ей в прошлом году. Гнедая кобылка отличалась кротким нравом, но могла развить большую скорость на ровной дороге. Королева при помощи рыцарей взобралась в седло. Сначала она сильно сжала поводья, но заставила себя успокоиться. После злосчастной охоты она порой боялась ездить верхом. Приходилось преодолевать свои страхи. — Поедем в спокойном ритме, — сказал Бедивер, быстро переведя взгляд со своего коня на Гвиневру. Он знал о её страхе перед лошадьми. Рыцарь посмотрел на леди Элейну и Гвиневра заметила, как уголки его губ дрогнули. Показалось? Или что-топроизошло между ними, пока Гвиневра занималась другими делами? — Пожалуй, — согласилась королева и тронула кобылу с места. Они выдвинулись из Камелота, пройдя Каменный Пояс, где рыцари Бедивера оседлали своих лошадей. Всего их было около дюжины. В полной экипировке под гербом Бедивера они выглядели внушительно. Стена Камелота оказалась позади. Всадники продвигались по улицам Верхнего города не спеша, заполняя пространство цокотом копыт. Гвиневра оглядывала Верхний город с любопытством и каким-то наслаждением. Выйти за стены замка всегда было для неё чем—то необычным и приятным. Будто весь груз на её плечах оставался в замке. В одно мгновение у неё в голове промелькнула мысль, что быть может всё же стоило уйти с Ланселотом. А вся эта тяжесть осталась бы здесь. Но она отбросила эту мысль с яростью на себя саму. Сбежать с рыцарем, бросить Логрию… Это было бы страшным предательством Артура. Куда более тяжёлым, чем та ночь, которую она подарила Ланселоту. Королева слегка встряхнула головой. Нужно было отвлечься и она принялась осматриваться. Они проезжали несколько больших зданий. Дома купцов и знатных господ с высокими ограждениями, покрытыми плющом и виноградом. Далее они вышли на площадь с каменным колодцем в центре. Вокруг колодца кругом располагались торговые лавки с провиантом, пряностями, тканями и много чем ещё. В центре кипела своя жизнь. Там спорили две служанки из-за очереди к колодцу, тут один человек торговался с торговцем, чуть дальше купеческая дочь ругала какого-томальчишку за то, что он измарал её юбку. Гвиневра вдохнула воздух и почувствовала аромат свежего хлеба, специй и чего—то едва ощутимого. Она заметила, как люди стали поворачиваться в их сторону. Кто-то начинал шептаться, кто-то сразу опускался на колени, кто-то прятался в торговых лавках или за углом. — Ваше величество! Королева! Государыня! Королева Гвиневра! — стали доноситься возгласы со всех сторон. Вскоре уже почти все люди на площади старались столпиться вокруг всадников, но рыцари Бедивера окружили Гвиневру и Элейну, не подпуская зевак слишком близко. Королева не в первый раз выезжала в город, но такой реакции толпы раньше не встречала. Обычно все так сбивались в кучу вокруг Артура. От Гвиневры все держались на почтительном расстоянии, иначе Артур воспринимал это как угрозу для её жизни. Среди людей могли скрываться враги и король всегда велел держаться от Гвиневры подальше. — Дорогу! Дайте дорогу! — требовательно приказывал сэр Бедивер и люди, нехотя, расступались. Они почему-то глядели на Гвиневру с надеждой. С почтением и восторгом. Она старалась улыбнуться каждому на площади. Не хотела упустить ни одного взгляда. Наконец они прошли к Стене Благородства, что отделяла Верхний город от Нижнего. Привратники открыли ворота, когда увидели сэра Бедивера. Все всадники прошли ворота без задержки. По ту сторону стены Гвиневру ожидала менее приятная картина. Люди, не такие чистые, как в Верхнем городе, но с такими же любопытными взглядами смотрели в их сторону. Прямо перед всадниками пробежала толпа чумазых плохо одетых ребятишек. Последний, совсем малыш, едва не угодил под копыта коня Бедивера. — Прочь! В сторону! — кричали рыцари Бедивера, а ребятня продолжала перебегать дорогу из стороны в сторону. Они смеялись, визжали, корчили рыцарям рожицы. Гвиневру это позабавило и она не сдержала улыбку. Взрослые жители Нижнего города с настороженностью подступали ближе. Это были нищие, просившие милостыню у ворот, откуда богачи выезжали только по важным делам. — Именем королевы, приказываю освободить дорогу! — взревел Бедивер. Бедняки немного отступили, но дети и не думали останавливаться. Тогда Элейна достала из поясного кошелька несколько серебряных монет и бросила их в сторону. И бедняки и ребятишки наперегонки бросились в ту сторону. — Теперь можем пройти, — спокойно сказала она, поглядев на Бедивера. — Идём, — распорядился рыцарь и все двинулись дальше. Вдруг из толпы донесся крик: — Это королева Гвиневра! Королева! Люди снова направились в их сторону неконтролируемой волной. — Прошу милости, королева! — Мне нечем кормить детей! — Мой муж погиб на войне! — Мой дом сожгли воины Морганы! На королеву вмиг обрушились десятки голосов страждущих. Все пытались уловить её взгляд. Каждый хотел получить её справедливость. Они обступили всадников со всех сторон, игнорируя крики и угрозы Бедивера. Монеты, вновь брошенные Элейной, никто не подбирал. — Тихо всем! — вдруг разнёсся по улицам приказ Гвиневры. Люди замолчали, но отступать не думали, — Вы хотите моей милости, но я не решаю проблемы людей среди улицы! Сейчас меня ждут воины и их проблемы! — она заметила недовольство на некоторых лицах, — Завтра утром ожидайте здесь! Служитель из замка проведёт вас в Камелот, где вы получите мою милость! Люди продолжали глядеть на свою королеву с надеждой и постепенно расступались в стороны. Они продолжали высказывать свои проблемы, продолжали просить о помощи, но Гвиневра пока не могла им помочь. Она задумалась. В Камелот почти каждый день приходили просители со всех концов страны. Но чаще это были либо старосты деревень, либо ремесленники. Но нищих не было никогда. Тех, кому нечем было кормить детей. Она вдруг поняла, что даже не знает, кто из придворных отбирает просителей среди простолюдинов для аудиенции. «Пора бы этим заняться», — подумала она. Всадники шли по Нижнему городу, который производил удручающее впечатление. Здесь не было аккуратных улиц, выложенных камнем, не было чистой площади и хороших торговых лавок. Домишки населения выглядели ненадёжными с несуразными пристройками из дерева или камня. Запах рыбы, грязи и копоти наполнял улицы и вызывал у королевы приступы тошноты. Всюду стояли шум, ругань и крики простолюдинов. Бедивер был особо настороженным, реагировал на каждое движение в их сторону. Рыцари замахивались плётками на зевак, стоявших на пути. Когда они добрались до крайней стены, отделявший Нижний город от бескрайних полей Логрии, Гвиневра вздохнула с облегчением. Но она увидела, что и за стеной города появилось немало хижин и несуразных домишек. Люди тут жгли костры, готовили в котелках простые похлёбки. На появившихся в воротах всадников они не обратили внимания. Гвиневра увидела, какие измождённые лица у этих несчастных. Они пришли к столице, чтобы спрятаться от войны, найти новый дом, но нашли толпу таких же страждущих, сбились в своеобразное племя и пытались продолжить жизнь. — Этим людям не нашлось место даже в Нижнем городе, — сказала она, опустив глаза. — Так всегда бывало во времена войн, государыня, — спокойно ответил Бедивер, — Со временем они разбредутся, кто куда. По ближним поселениям или далёким деревенькам. А как придёт новая война, так снова побегут в столицу. — Я надеюсь, что войн больше не будет. — Каждый государь на это надеется. Они добрались до казарм до обеда. Это была небольшая крепость с дозорной башней, окружённая каменными стенами с дубовыми воротами. Внутри были конюшни, площадки для тренировок, каменные и деревянные постройки и небольшая кузница. Там кипела своя жизнь. Кухонные работники таскали вёдра с водой, дрова, мешки и большие кувшины. Несколько оружейников трудились в кузнице, обрабатывая металл. Пара поджарых пареньков стояла в карауле на вершине дозорной башни. Они затрубили в рог, стоило всадникам появиться на горизонте, а теперь с высоты птичьего полёта наблюдали, что же происходит там внизу. Гвиневра с глубочайшим облегчением покинула седло, чувствуя, как ныла спина, а ноги странно подрагивали от долгой тряской езды. Она потянулась, расправляя складки своего скромного дорожного платья, на котором уже осела легкая пыль с тракта. Леди Элейна, чей практичный плащ с капюшоном был теперь расстёгнут, встала рядом, незаметно поддерживая её под локоть. — Идёмте, я покажу вам всё, — сказал Бедивер, и его обычно хмурое лицо смягчилось деловой уверенностью. Здесь, в своём царстве муштры и стали, он был в своей стихии. Он провел их к невысокому деревянному помосту, откуда рыцари наблюдали и руководили тренировками. Под ногами скрипели неструганые доски, пахло смолой и нагретым деревом. Отсюда, как на ладони, открывался весь плац — огромная площадка с утоптанной до каменной твердости землей, полированной тысячами ног. Внизу кипело сражение, пока еще игрушечное. Совсем юные мальчишки, лет десяти—двенадцати, яростно лупили друг друга деревянными болванками мечей. Тут были и худые, как тростинки, и пухлые, ещё не растерявшие детскую мягкость, коренастые крепыши и долговязые, неловкие жеребцы. Большинство махали оружием по наитию, зажмурившись от страха и усердия. Но Гвиневра с профессиональным взглядом дочери воина тут же отметила пару сноровистых парней: один, рыжий и веснушчатый, парировал удары с врожденной ловкостью, другой, черноволосый и хмурый, атаковал методично, словно рубил дрова. — Сейчас самые младшие оттачивают основы перед обедом, — пояснил подошедший рыцарь в потертом, но чистом дублете, следя, чтобы его голос не перекрыл шум битвы. — Те, что постарше — в поле, бегают с грузом. — Он покосился на чистое голубое небо, где солнце почти достигло зенита, отмеривая последние минуты утренних занятий. Бедивер, не дожидаясь, шагнул к краю помоста, и его бас, привычный командовать в грохоте сражения, без усилий перекрыл детский гам: — ВНИМАНИЕ! Эффект был мгновенным. Как по волшебству, деревянные мечи замерли в воздухе. Все головы повернулись к помосту. Увидев знакомую суровую фигуру сэра Бедивера, мальчишки превратились в солдатиков: бросились в строй, выравнивая шеренги, замирая в почти неестественной неподвижности. В наступившей тишине было слышно лишь их частое дыхание. — Сегодня, — прогремел Бедивер, обводя строй взглядом, — её величество королева—регент Гвиневра Пендрагон оказала нам высочайшую честь, явившись сюда! Сотня юных глоток выдохнула почти синхронно, и звук, чистый и звонкий, прокатился по плацу: — Добро пожаловать, ваше величество! И следом — волна неглубоких, но старательных поклонов. Перед Гвиневрой замерли не просто дети — перед ней стояло будущее Логрии. Через несколько лет из этих нескладных мальчишек вырастут те, кто будет держать щит перед ней и её ребёнком, кто будет жить и умирать под знаменами Камелота. Грудь сжало от внезапной тяжести этой мысли и странной нежности. Она сделала шаг вперед, к самому краю помоста, чтобы они все могли ее видеть. — Приветствую вас, юные оруженосцы Камелота, — голос её звучал громко, четко, наполненный той теплой твердостью, которую она так старательно оттачивала на троне. И, к легкому удивлению даже самой себя, она совершила неглубокий, но безукоризненный реверанс — жест уважения не сверху вниз, а от одной силы — будущей — к другой. — Я вижу ваше усердие. Берегите его. От вашей выучки сегодня зависит покой королевства завтра. Она поймала на себе десятки пар глаз — испуганных, восхищенных, пытливых. Взгляд рыжего веснушчатого мальчишки сиял неподдельным восторгом, а черноволосый юноша смотрел на неё с серьезной, почти взрослой оценивающей сосредоточенностью. — Продолжайте тренировку! — скомандовал Бедивер, и по его лицу промелькнуло что-товроде одобрения — к дисциплине ли мальчишек или к жесту королевы, она не знала. Строй снова рассыпался на пары, но теперь удары деревянных мечей звучали чуть звонче, движения были чуть отточенней, а украдкой брошенные на помост взгляды — полны новой решимости. Они бились уже не просто так — они бились перед королевой. Гвиневра отвернулась от края, давая волю чувствам, которые бушевали внутри. То была смесь гордости, щемящей грусти за их детство, отданное войне, и леденящей ответственности. Эти мальчики были живым, дышащим долгом, который завещал ей Артур. — Покажите мне остальное, сэр Бедивер, — тихо, но твердо попросила она. — Я хочу видеть всё. — Пойдёмте, — кивнул Бедивер, спускаясь с помоста. — Покажу, где они живут. Он провел их через плац к длинному, низкому зданию из грубого камня и темного бруса. Внутри пахло дымом, дегтем, мальчишеским потом и чем—то подобием мыла. Это был единый зал—казарма. Вдоль стен тянулись двухъярусные нары, на которых лежали узкие, туго набитые соломой тюфяки и свернутые в аккуратные валики грубые шерстяные одеяла. У каждой койки — нехитрый скарб: деревянная кружка, точильный брусок, у иных — потрепанная книга или самодельная игрушка, тщательно спрятанная под подушку. Все было поразительно чисто и выверено до сантиметра. «Дисциплина, вбитая в каждую щель», — подумала Гвиневра, и в её душе вновь шевельнулось что-томежду восхищением и жалостью. — Здесь они спят. Подъём с первым лучом, отбой после вечерней молитвы, — отрывисто пояснил Бедивер, указывая на дальний конец зала, где у небольшой каменной ниши с теплившейся лампадой стоял простой деревянный алтарь. — Едят вон там, в столовой. После занятий у них час свободного времени. Кто в бане моется, кто доспехи чистит, а кто… — он махнул рукой в сторону небольшого внутреннего дворика, где несколько подростков с азартом играли в кости под присмотром пожилого оруженосца, — …в игры глупые играет. Лишь бы честно. Их осмотр прервал нарастающий гул голосов и топот многих ног. С полей, пыльные и потные, вернулись оруженосцы постарше — юноши пятнадцати—семнадцати лет. Их лица, загорелые и уже с первыми загрубевшими чертами, были румяны от бега, тела дымились на прохладном воздухе, но в глазах горела не усталость, а какая—то дикая, животная энергия выполненного долга. Увидев на плацу королеву, они мгновенно смолкли и, без всякой команды, выстроились в безупрежно ровные, дышащие силой шеренги. Их поклон был не таким робким, как у младших, но более весомым, почти рыцарским. Гвиневра ответила кивком, и ей вновь подумалось, как тонка грань между этим юношеским пылом и той суровой силой, что будет нужна ей для защиты трона. — На обед! — рявкнул Бедивер, и вся эта масса в сотню с лишним человек организованным потоком хлынула к следующему зданию. Столовая оказалась огромным помещением с тяжелыми дубовыми столами и скамьями. Воздух гудел от голосов и был густо пропитан запахом горячей похлебки, ржаного хлеба и чего—то тушеного. Гвиневру провели к главному столу на небольшом возвышении. Рядом сел Бедивер, пригласительным жестом указав место слева от себя леди Элейне. Та, слегка покраснев, заняла его. Когда все расселись, гул стих в ожидании. Гвиневра поднялась. — Приятного аппетита вам, будущие защитники Логрии. Пусть эта пища даст вам сил для доблестных свершений, — сказала она просто и ясно. — Благодарим, ваше величество! — грянуло в ответ, и зал наполнился звуками ложек о миски. Перед королевой поставили такую же грубую глиняную миску, как и у всех. Внутри дымилась густая похлебка с ячменем, кореньями и кусками баранины, лежал ломоть темного, душистого хлеба и кусок сыра. Еда была простой, сытной, без изысков. Гвиневра, подавив привычную брезгливость, взяла ложку и осторожно попробовала. Это было… честно. Землисто, солено, по-крестьянски сильно. Она ела медленно, глядя, как юные воины уплетают свою порцию с одинаковой жадностью и мальчишки, и почти взрослые юноши. Это был хороший знак — значит, кормят их досыта. Её взгляд невольно скользнул в сторону. Бедивер, разговаривая с одним из своих рыцарей, отломил кусок хлеба и, почти не глядя, протянул его Элейне — ту, что лежал ближе к её краю стола. Та, слушая что—то, автоматически приняла хлеб и откусила. И в этот миг их взгляды встретились. Не долго — всего на мгновение. Но Гвиневра увидела то, чего раньше не замечала: привычная суровая складка у рта Бедивера сгладилась, а в его стальных глазах, обычно видевших только дислокацию войск и слабости противника, мелькнул тёплый, живой блеск. Элейна же, поймав этот взгляд, опустила глаза, но на её щеках вспыхнул нежный, не от жара зала, румянец. Они тут же вернулись к прерванному разговору с рыцарем, но между ними уже висело это молчаливое, крошечное понимание. Гвиневра отвела взгляд, к сердцу её подступила странная смесь — легкой удивленной радости за свою верную наперсницу и острого, щемящего укола одиночества. «Так вот что за странный блеск был у неё с утра», — догадалась она. Но она не подала виду. Не улыбнулась, не подняла бровь. Она просто продолжила есть свою похлебку, давая им эту крупицу приватности в окружении сотни глаз. Пусть у них будет этот тихий, никому не заметный союз. В мире, где каждый её шаг — расчет, а каждое чувство — слабость или грех, такая простая, человеческая связь казалась редким и хрупким даром. Смущать их вниманием было бы жестоко. Пусть растет тихо, как полевой цветок меж камней. Закончив обед, она отставила миску, поймав на себе полный надежды взгляд рыжего оруженосца. Она кивнула ему, и его лицо озарилось такой безудержной радостью, что Гвиневре на миг стало теплее. Возможно, не все в этом королевстве строилось на долге и страхе. Обед прошел спокойно, и вскоре зал опустел — оруженосцы разошлись на положенный часовой отдых. Бедивер вывел Гвиневру и Элейну во внутренний двор, где обычно тренировали стрельбу из луков и арбалетов. Запах скошенной травы смешивался здесь с ароматом дерева и смолы от мишеней. Двор был пуст, если не считать одну одинокую фигурку. Невысокий, тщедушный мальчишка лет одиннадцати, с веснушчатым лицом и светлыми вихрами, выбивавшимися из-под простого холщового капюшона, отчаянно пытался справиться с луком, который казался ему явно великоват. Он натягивал тетиву, щурясь на мишень в двадцати шагах, но стрела, летя криво и слабо, раз за разом втыкалась в землю или пролетала мимо щита. — Джон, — раздался спокойный, но несущийся через весь двор голос Бедивера. — Ты снова пренебрегаешь отдыхом? Мальчик вздрогнул, обернулся и, увидев рыцаря и королеву, мгновенно вытянулся в струнку, лицо его покрылось краской смущения. — С-сэр Бедивер… я… я просто… Бедивер подошел ближе, и его суровое лицо смягчилось. Он посмотрел на мальчика не с гневом, а с той отцовской, требовательной заботой, которую видели лишь немногие. — Лук — не дубина, Джон. Им не машут, а управляют, — сказал он, и в углу его глаза дрогнула едва заметная усмешка. — Плечи не задирай. Левая рука должна быть прямая, как копье, а не согнутая, как крюк. И дыши ровно перед выстрелом. Не задерживай воздух, а то весь содрогнешься. Мальчик кивнул, стараясь впитать каждое слово. Он снова принял стойку, стараясь скопировать указания. Натянул тетиву, замер… и выстрелил. Стрела с жалобным свистом просвистела в сантиметре от края мишени и воткнулась в забор. Плечи Джона безнадежно опустились. Тут к нему подошла Гвиневра. Её тёмное платье мягко шуршало по траве. — Позволь мне, — тихо сказала она, и её голос прозвучал не как приказ, а как просьба. Мальчик, завороженный, молча протянул ей лук, но она мягко отстранила его руку. — Нет, ты будешь стрелять. Я помогу. Она встала сбоку от него, её движения были неторопливыми и уверенными. Она легонько поправила его хват на рукояти тёплой ладонью. — Вот так. Пальцы не сжимай, будто хочешь задушить. Обними лук, он — часть тебя. Затем она коснулась его локтя, выправляя линию. — И не торопись. Видишь мишень? Не глазами, а… здесь, — она легонько ткнула пальцем ему в солнечное сплетение. — Чувствуй её. А теперь дыхание. Вдох… и на выдохе отпускай. Плавно, как будто выпускаешь птицу. Её слова лились тихо, почти шёпотом, полные спокойной силы. Джон, слушая её, словно обретал опору. Он вдохнул, выровнял лук по новой линии, которую ему задали её руки, и на медленном, ровном выдохе разжал пальцы. Стрела взвилась и с глухим стуком вонзилась в мишень! Не в яблочко, но в самую гущу чёрного круга. Это была первая за сегодня попаданная цель. Мальчик ахнул, и его лицо озарилось восторгом, смешанным с недоверием. Он обернулся на Гвиневру, и в его глазах читался немой вопрос. — Ваше в—величество… а вы… вы умеете стрелять? Гвиневра улыбнулась. Она взяла у него лук и одну из его стрел с оперением, уже немного помятым. — Давай посмотрим, — сказала она просто. Она встала в стойку, движения её были отточенными и грациозными, выдавшими годы тренировок в Камелиарде. Она прицелилась, держа лук с той же уверенностью, с какой держала скипетр. Тетива натянулась… и стрела полетела. Она вонзилась в мишень, в паре дюймов от яблочка — отличный выстрел для большинства, но не идеальный. Гвиневра опустила лук и повернулась к мальчику, который смотрел на неё с обожанием. — Вот видишь, — сказала она, и в её голосе зазвучала тёплая, участливая нота, — я не так уж и хороша. Я могу попасть рядом, но в самое сердце цели — не всегда. Поэтому мне и нужны такие стрелки, как ты, Джон. Ты будешь расти, тренироваться, и однажды твоя стрела будет попадать точно в яблочко. И тогда ты будешь защищать Камелот. Меня. И всех, кого любишь. Мальчик смотрел на неё, затаив дыхание. Его смущение растворилось в волне безмерного восторга и внезапно обретённого смысла. Он кивнул, не в силах вымолвить слова. И только тогда Гвиневра заметила, что они не одни. Из-за угла казармы, из дверей столовой, тихо столпившись, наблюдала кучка оруженосцев — и младших, и тех, что постарше. Они стояли в почтительном, но живом молчании, наблюдая за сценой. В их глазах не было и тени насмешки над неудачником Джоном — только любопытство, уважение к королеве, а у некоторых и та самая, только что зажжённая в мальчике, искра надежды. В этом простом дворе, пахнущем деревом и травой, она только что завоевала нечто большее, чем формальную верность. Она затронула самое сердце этой будущей армии. После двора лучников Бедивер повёл их дальше, к крытому манежу, где даже в самый зной или дождь шли тренировки. Звуки ударов дерева о дерево, сдавленных выкриков и тяжёлого дыхания встретили их ещё на подходе. Внутри царила атмосфера сосредоточенной ярости. Здесь дрались старшие оруженосцы — юноши, чьи плечи уже начали наливаться силой, а движения обрели опасную резкость будущих воинов. В центре, на отгороженном помосте, шли учебные поединки. Деревянные мечи—болты со стуком и скрежетом встречались в атаке и парировании, тела, облитые потом, двигались в сложном, смертельном танце. Гвиневра остановилась у края, наблюдая. Её взгляд, привыкший оценивать не только красоту, но и суть, скользил от одной пары к другой, отмечая грубую силу одного, неуклюжую выносливость другого. И тогда она увидела его. На дальнем конце помоста, в паре с коренастым черноволосым юношей, дрался светловолосый оруженосец. Он не был самым высоким или мускулистым, но в его движениях была та самая змеиная грация, что отличает мастера от ремесленника. Он не рубил — он фехтовал. Его деревянный клинок казался продолжением руки, живым и послушным. Он парировал яростные атаки противника не силой, а точным, почти небрежным отклонением, заставляя того спотыкаться о собственную инерцию. А затем следовал контратака — стремительная, неожиданная, как удар молнии. Удар пришелся точно по ребру, и коренастый юноша с стоном выронил меч, потирая бок. Светловолосый отступил на шаг, сделал короткий, учтивый поклон противнику, и в этом жесте, в плавном наклоне головы, в том, как прядь влажных волос упала ему на лоб… что-токольнуло Гвиневру в самое сердце. Ланселот. Это было словно призрак, явившийся из её памяти и воплотившийся в этом незнакомом юноше. Та же естественная, врождённая элегантность в бою. Тот же ясный, сосредоточенный взгляд, видящий не просто врага, а всю шахматную доску поединка. Та же тихая, невысказанная уверенность, не нуждающаяся в криках. Сердце её сделало болезненный, тяжёлый переворот. Она внезапно ощутила не привкус пыли и пота в воздухе, а запах ночного сада, смешанный с ароматом вина и её собственного страха… и желания. Она услышала не скрежет дерева, а тихий, мелодичный голос, говорящий слова, которые не должны были быть сказаны никогда. «Остановись», — приказала она себе мысленно, сжимая пальцы в складках платья. Это не он. Это всего лишь мальчик. Думай о деле. Думай о королевстве. Но сердце, глупое, непокорное сердце, уже сорвалось с цепи. Оно не хотело слушать разум. Оно активно противилось, накатывая волной щемящей, запретной тоски. Она переживала не просто за рыцаря, пропавшего без вести на поле брани. Она переживала за него. За того, чьи руки помнили тепло её кожи, чьё дыхание смешивалось с её дыханием в ту единственную, роковую ночь. Она боялась не просто за потерю опытного воина — она боялась, что его тело лежит где-то в холодной грязи, что его светлые глаза навсегда закрыты, что он никогда больше не посмотрит на неё тем взглядом, полным поэзии и обречённой страсти. Это была не забота королевы. Это была мука женщины. — Кажется, у нас растёт достойная смена, — голос Бедивера, грубый и реальный, словно верёвкой, вытащил её из пучины воспоминаний. Гвиневра вздрогнула, силой воли заставив дыхание выровняться. Она кивнула, не доверяя своему голосу. Когда она снова посмотрела на светловолосого юнца, то уже видела не призрак Ланселота, а просто талантливого оруженосца. Но глубоко внутри, в той части души, что принадлежала не короне, а ей самой, тревога продолжала тлеть, тихим, настойчивым огнём. Она пыталась заглушить его долгом, засыпать пеплом расчёта, но он не гас. Он просто ждал.

***

Гвиневра вернулась в Камелот уже к закату. Она чувствовала усталость, но была довольна прошедшим днём. Смена обстановки всегда шла ей на пользу. У самых дверей в замок её перехватил сэр Ронан. — Ваше величество, герцог Меллигенс ожидает вас, — оповестил он с поклоном, — В кабинете. С ним его сын. — Сын? Который из них? — с усмешкой спросила Гвиневра. — Не могу знать, — коротко ответил рыцарь. Гвиневра уловила его осторожный взгляд. Судя по всему, Ронан уже имел честь познакомиться с гостем. И, судя по взгляду, Гвиневре на голову свалилась ещё одна проблема. — Благодарю, сэр Ронан, — она поглядела на Элейну и Бедивера, которые после вести о сыне Меллигенса молча переглядывались с очень настороженным видом, — Сэр Бедивер, можете проводить леди Элейну до её покоев и идти отдыхать, — королева постаралась скрыть свою улыбку, когда заметила, как блеснули их глаза, — Сэр Ронан, проводите меня к лорду Меллигенсу. Он, должно быть, уже заждался. Зайдя в замок, они разошлись в разные стороны — сэр Ронан шёл позади Гвиневры в кабинет, сэр Бедивер шёл с леди Элейной почти наравне в сторону восточного крыла. До кабинета в спокойствии добраться Гвиневра не смогла. На полпути ей встретился лорд Кадваллон. Вынырнул из тени коридора, будто уже давно ждал там королеву. — Добрый вечер, ваше величество, — поприветствовал он с поклоном. — Приветствую вас, милорд, — она старалась сохранить непроницаемую маску на своём лице. Кадваллон же улыбался своей доброжелательной улыбкой. — Наш многоуважаемый герцог вызвал из своих земель одного из своих сыновей, — граф не стал тратить время на пустые разговоры, — Как я уже успел убедиться — умнейшего из своих отпрысков. Очаровательный молодой человек, — он усмехнулся, а в глазах его застыл лёд. — Приехал он сюда не просто так, — сказала Гвиневра. — Верно. Есть две причины его прибытия сюда. Официальная — навестить отца и выразить своё почтение королеве. Реальная — помочь отцу в нашей тихой невидимой борьбе, — теперь Кадваллон стал серьёзным. Черты его лица стали жёсткими, как сталь, — С этим парнем нужно быть осторожнее. Через своего отца он имеет влияние на основную армию Логрии. Герцог старый воин и смекалки в борьбе против вас ему не хватает. Мальчишка — совсем другое дело. Вы вскоре сами это поймёте, ваше величество. — Чем дальше в лес… — пробормотала Гвиневра, усмехнувшись, — Благодарю, милорд, за столь оперативное информирование. — Всё, согласно нашего уговора, — он откланялся, напоследок окинув королеву неоднозначным взглядом, и ушёл. Гвиневра задумалась на мгновение. Граф Гвинедский будто всегда был на шаг впереди всех. Его умение узнавать всё и обо всём впечатляло и пугало одновременно. Если однажды он обернётся против королевы, то она обречена. «Он – лишь одна из фигур на моей доске. Мне решать, доживёт он до конца партии или станет жертвой во имя моей победы», — твёрдо сказала себе женщина. Она вошла в свой кабинет полная решительности показать лорду Олдреду и его сыну своё превосходство. — Ваше величество, — поприветствовал молодой мужчина и поклонился. Меллигенс-старший сделал тот же жест, но более небрежно. — Добрый вечер, господа, — Гвиневра по-деловому прошла к столу и грациозно присела в кресло. Она сразу принялась изучать документы и отчёты, лежавшие на её столе. Она не читала содержимого, но разглядывала буквы и цифры с таким видом, будто в данный момент нет ничего важнее в целом мире. — Позвольте представить вам своего среднего сына, — сухим голосом проговорил герцог и продолжил лишь, когда Гвиневра подняла на них глаза, — Ваймунд из герцогства Меллигенского. Его сын ещё раз поклонился, и Гвиневра теперь уже рассмотрела его. Такой же высокий, как отец, но худощав. Он носил длинные волосы ниже плеч, в отличии от отца, который с незапамятных времён брил голову налысо. В его серых глазах не было той же стали, что у отца. На гладковыбритом лице не было ни единого шрама. Тёмная одежда идеально сидела на худощавой фигуре. Он был серьёзен, но в глазах сверкал честолюбивый огонёк. — Чем обязана вашему неожиданному визиту? – спросила королева. Она не указала гостям на места, приглашая присесть, и они остались стоять перед её письменным столом. — Ваше величество, мой визит в Камелот обусловлен неотложными делами нашего герцогства, — учтиво ответил Ваймунд, подарив Гвиневре обворожительную улыбку, — И я не мог не выразить вам лично свои соболезнования. Знайте, что всё герцогство Меллигенское скорбит о гибели своего сюзерена. — Ваша преданность памяти короля Артура трогательна. Теперь по последней его воле ваш сюзерен – я, — напомнила она. — Несомненно, пока длится регентство, — уголки его губ дрогнули, взгляд опустился на бумаги на письменном столе. Кровь в жилах Гвиневры начала вскипать, но она не выразила своих эмоций. «Будь стойкой. Пусть обломают свои зубы о сталь твоей маски», — прозвучали в голове слова её отца. — А какие дела вашего герцогства требуют моего внимания? – задала королева вопрос, чуть склонив голову и, не моргая, уставилась на Ваймунда. — Я прибыл по поручению моего старшего брата, который держит в порядке земли в отсутствие нашего отца. Дело в том, что нам внезапно пришло уведомление о требовании выплатить долг в казну короны, — он сделал шаг в сторону Гвиневры, и положил на стол письмо со сломанной печатью Пендрагонов. Королева продолжала держать в руке один из отчётов. На положенное перед ней письмо она даже не взглянула. Она глядела на сына герцога, пыталась считать его эмоции. — Как досадно, когда финансовые обязательства напоминают о себе в самое неподходящее время. Уверена, что у столь упорядоченного дома, каким вы являетесь в глазах многих, архивы велись безупречно. Внезапность – лишь для нерадивых. И всё же по этому вопросу вам лучше пообщаться с графом Кадваллоном и бароном Годвином. Сейчас они отвечают за финансовые вопросы королевства, — сказала Гвиневра и снова вгляделась в документ в руках. Ей хотелось показать, сколь незначительными для неё являются эти двое по сравнению с другими делами королевства. — И всё же, милость и рассудительность – добродетели истинного правителя. У кого, как не у вас следует просить отсрочки? – Ваймунд продолжал гнуть свою линию. Королева снова отвлеклась от отчёта и встретилась взглядом с собеседником. Он глядел на неё прямо, не выражая эмоций. В серых глазах не было надежды или мольбы. Он не просил – требовал, пытаясь надавить на те точки Гвиневры, в которых она могла быть наиболее уязвимой. Тогда она решила прекратить весь этот фарс. Ваймунд , скорее всего, даже не подозревал, на какой тонкий лёд он ступил, приехав в Камелот. Королева впервые за весь разговор позволила себе лёгкую, ледяную улыбку. — Вы тонко льстите мне, юной сын лорда. Милость проявляется к тем, кто признаёт свою вину. Рассудительность – к тем, кто не пытается торговаться с короной, прикрываясь её же добродетелями. Моя рассудительность велит мне прекратить нашу беседу с вами, ибо вы не являетесь главой своего дома. Всё-таки герцогом является ваш отец, — она перевела взгляд на лорда Олдреда. Он оставался скалой. Её слова и замечания не задевали его. Либо он был слишком туп, чтобы понять их, — А моя милость… Она закончится вместе с моим терпением слушать посредников. — Государыня, времена тяжёлые… — Они тяжёлые для всего королевства. И тем не менее, есть лорды, которые свои долги выплачивают или не берут в долг вовсе, — теперь Гвиневра не глядела на Ваймунда. Она смотрела в лицо его отца, показывая тем самым, что сын герцога более не заслуживает её внимания к своей персоне. — Извините, — снова подал голос Ваймунд. Теперь он звучал громче и требовательнее, — но из всех знаменосцев именно наш герцог отдаёт в армию Логрии большее количество человек. Именно наше герцогство кормит большую часть войск, которые гарантируют королевству спокойствие и защиту. Я считаю, что наш денежный долг короне можно справедливо пересчитать с учетом этих фактов. Королева не потеряла самообладания в этот момент только благодаря железной силе воли. Она, хоть и ожидала подобного разговора, всё же надеялась его избежать. Меллигенс прекрасно понимал, что его влияние на армию неоспоримо. Ведь большая часть солдат в Камелоте – уроженцы его герцогства. Лицо Гвиневры потеряло все оттенки вежливости. Она смерила Ваймунда ледяным взглядом. — Вы заботитесь о спокойствии? Как трогательно. Знайте же: истинное спокойствие королевства зиждется не на сомнительной бухгалтерии одного герцогства, а на нерушимом принципе – долг должен быть выплачен. Армия служит Логрии, а не герцогство содержит армию из милости. Не смешивайте эти понятия. А что до справедливости, — Гвиневра замолчала, наблюдая за лицами своих гостей. Лорд Олдред по-прежнему стоял перед ней – точно статуя. Его сын глядел на неё с некоторой растерянностью, но старался держать лицо. Глаза его выдавали. Он не мог выдержать долгого зрительного контакта, — Справедливость вершит корона. И мой вердикт таков: вы говорите не по делу, юный сын лорда. Ваш отец утомлён ожиданием. Не заставляйте его ждать дольше. — Ваше величество, мой сын говорит то, что велю сказать ему я, — вдруг подал голос герцог, — Это позволяет сгладить некоторые углы, ибо в данном споре я сам могу быть слишком резок в своих высказываниях. — Милорд, в нашем споре я считаю вашего сына лишним. Посредники в таких деликатных делах ни к чему, — она красноречиво поглядело на Ваймунда и он, нехотя, откланялся и покинул кабинет, — Теперь поговорим с глазу на глаз. Быть может, у нас получится найти компромисс? – теперь она указала рукой на кресло напротив себя, пригласив герцога присесть. — Компромисс – это когда сходятся две воли. Моя воля связана клятвой. Ваша воля… пока неясна. О чём нам договариваться? — он опустился в кресло и откинулся на спинку кресло, выглядя при этом так, будто очень сильно устал. И это наверняка так и было. Герцог Меллигенский был уже почтенного возраста. Воины редко доживали до таких лет. Он был ветераном множества битв и повидал многое, пережил двух королей и ни разу не восставал против Логрии. Это заслуживало, если не восхищения, то уважения и признания со стороны Гвиневры. И она была признательна. Но даже её глубокое уважение к этому человеку не могло перечеркнуть её сомнения в том, что герцог продолжит хранить свою верность клятве в дальнейшем. Гвиневра ещё раз окинула взглядом лорда. Он глядел не на неё, а куда-то в сторону. Морщины изрезали его суровое лицо не хуже шрамов. — О благополучии Логрии, лорд Олдред. Способны мы прийти к соглашению, как вы считаете? — Я уверен, что соглашения между нами не будет никогда, — он говорил спокойно, лишь констатируя факт. Эти слова Гвиневру не задели. Она и сама это понимала. — Каковы на то причины, лорд Олдред? – она чуть усмехнулась. — Мы с вами никогда не были соратниками. Не бились на одном поле против одного врага. Вы не Пендрагон по крови. Я до сих пор служу в Камелоте лишь потому, что надеюсь на рождение наследника Артура. Спорить с вами о долгах, которые я давно выплатил Пендрагонам собственной кровью – это последнее, чем мне хотелось бы заниматься. — Моргана – Пендрагон по крови. Почему вы не перешли на её сторону? Разве это сложно? Избавиться от меня, сдать Камелот Моргане? – Гвиневра говорила, и чувствовала, как душа её замирает. Вдруг сейчас он осознает, что это действительно не худший вариант? Но Меллигенс молчал, всё так же глядя на неё устало и немного надменно, — Кажется я поняла. Моргана ведь тоже женщина. Видимо, сама мысль о том, что вам нужно преклонять колено перед слабой женщиной тяготит вас, как человека привыкшего к тому, что миром правят сильные мужчины. Скажите, милорд, что будет, если я рожу девочку? Закончится ли ваша верность дому Пендрагонов на дочери Артура? — Я никогда не стану клятвопреступником. Я дал клятву Утеру Пендрагону служить ему и его потомкам, Пендрагонам по крови, — он ответил несколько резко. Сомнения в его верности династии Пендрагонов задевали его за живое. Возможно, что у этой реакции была своя история, уходившая корнями в далёкое прошлое. — Почему Моргану ваша клятва обошла стороной? – Гвиневре действительно было интересно. Ни Артур, ни кто-либо другой, никогда не раскрывали ей этой непостижимой тайны. Почему Моргана ополчилась против Артура? Как вышло, что она осталась обездоленной после смерти Утера Пендрагона? — Морганы эта клятва никогда не касалась. Утер не признавал в ней свою наследницу. Считал, что её способность к колдовству погубит всю династию. И оказался прав в какой-то мере. Ублюдок Морганы погубил моего короля. Я никогда не склонюсь перед ней. Но и вам я не могу быть предан. Я повторю свою клятву ребёнку, которого вы родите. Если вы родите. И если этот ребёнок — действительно дитя Артура, — он теперь поглядел на Гвиневру. В его глазах не было насмешки или желания увидеть её уязвлённой. Он сказал то, что думает, не боясь последствий своих слов. Прямолинейный и честный воин. Не политик. Гвиневра подавила подступившую к горлу панику. Её понадобилось неимоверное усилие, чтобы не проявить свою дрожь от нахлынувшей липкой эмоции страха. — Милорд, подобные высказывания чести вам не делают. И всё же, я благодарна вам за вашу прямоту, — она сделала паузу, взяла в руки письмо о долгах герцога, — Теперь, что касается вашего долга короне: если у вас нет возможности платить золотом и серебром, то платите ресурсами. Чем и в каком количестве – решит лорд Кадваллон. На этом наша беседа может быть окончена, — она поглядела на герцога холодно, без тени вежливой улыбки. Он поднялся с кресла и медленно, без поклона покинул кабинет. Гвиневра сжала кулаки, до боли впилась ногтями в ладони. Живот скрутило тугим узлом, к горлу подступил спазм тошноты. Всё это время она была, как натянутая пружина. Не могла позволить себе проявить слабость, страх, боль или обиду. Она понимала, что за её спиной среди знати и простолюдинов ходят слухи о сомнительном отцовстве её ребёнка. Так было бы даже, если Гвиневра сидела бы взаперти. Ведь Артур умер, не зная о её беременности. Он не объявил всему королевству о том, что это его наследник. А такое всегда было поводом для слухов. Меллигенс выразил свои сомнения в открытую. Но то были лишь сомнения, а не твёрдая уверенность в правдивости слухов. Это было благоприятным знаком. Если Гвиневра родит ребёнка Артура, то Меллигенс присягнёт на верность. Но если его сомнения подтвердятся, то ничто не сможет уберечь королеву и её дитя от опалы, изгнания и даже смерти. Тогда Меллигенс сможет без зазрений совести взять власть в свои руки. Грубо, кроваво и бескомпромиссно. Гвиневра должна сделать всё, чтобы лишить герцога силы до рождения своего ребёнка. «В его руках сильнейшая провинция и армия Логрии. В моих – меч и корона мужа. Что я смогу?» Королева стала ходить из угла в угол в кабинете. Её движения были полны тревоги. День родов близился с каждым днём. А её уверенность в том, что ребёнок от Артура, становилась всё призрачнее. Угроза разоблачения нависла над ней, подобно топору палача. И только судьба могла приговорить её к смерти или помиловать. Но что, если она сможет укрыть правду от всех? Что, если дитя Ланселота выдаст за законного наследника и сможет обмануть целое королевство? «Если я поступлю так во имя мира в Логрии, простишь ли ты мне эту ложь, Артур?» Королева выглянула в окно. Сумерки уже накрыли королевство. А Гвиневру с головой накрыло желание во что бы то ни стало выжить и дать возможность жить своему ребёнку. Не так важно, кто его отец. Она – его мать. И не даст ему погибнуть даже, если придётся казнить всех и каждого в Камелоте. Это её ребёнок. И он будет жить вопреки всему!