Королева Камелота

— Сын Герцога Олдреда задержится в столице на неопределённый срок, — сказал граф Кадваллон. Он сидел напротив Гвиневры в её кабинете. — Этого следовало ожидать, — ответила королева, пытаясь разобрать текст в договоре о возмещении долга короне герцогом Меллигенсом. Бессонные ночи давали о себе знать. Она не могла сконцентрироваться на насущных задачах. Мысли постоянно путались, а в желудке будто дьявол танцевал. Приступы тошноты становились всё чаще, вызывая внутри неприятные спазмы. — Так будет даже лучше. Чем больше человек увидят королевскую справедливость и скорость её исполнения – тем будет лучше, — Кадваллон усмехнулся, — Граф Роланд со дня на день получит первое послание от «Морганы». Тогда начнётся наша большая игра. — А что, если он не станет отвечать? Побоится или будет слишком осторожным? – Гвиневра пыталась поддерживать диалог, из последних сил цепляясь за его нить. В ответах на эти её вопросы она не сомневалась. Граф Гвинедский знал, что делал. — Он ответит, — спокойно сказал Кадваллон. Он констатировал факт, который для него был очевидным. — А если решит поделиться с другими лордами? – задала королева очередной вопрос. Она отложила договор, бросив попытки его изучить, и теперь всё своё рассеянное внимание обратила на собеседника. — На такой случай все пути к его замку стерегут специально-обученные люди. Они перехватят любое послание графа. Но он не захочет посвящать других в свои планы. Жадность Роланда сыграет нам на руку. — У вас всё предусмотрено, милорд, — она выдавила из себя улыбку, но в душе чувствовала только обжигающий холод его глаз. Ощущение опасности вновь прокатилось по её спине мурашками. — Иначе и быть не может, — он не выглядел слишком самоуверенным. Кадваллон просто мог трезво оценивать личности других людей. Он бы никогда не стал прыгать выше своей головы. Так решила для себя Гвиневра. Но так ли оно было на самом деле? — А что по поводу епископа? Я с нетерпением жду новостей. — Мои люди ведут поиски по всем монастырям королевства, — он с прищуром поглядел на королеву, — А вам не терпится припереть Благия к стенке. Позвольте спросить, откуда такая ненависть? — Мы с епископом никогда не испытывали хороших чувств друг к другу. С первого моего дня в Камелоте он обвинял меня в неподобающем поведении. — Правда? – теперь граф проявил искренний интерес к беседе. Черты лица его стали чуть мягче, усмешка превратилась в дружелюбную улыбку. Он ждал подробностей. Хотел увидеть изнанку этих взаимоотношений. И Гвиневра не стала томить его ожиданием. Она решила раскрыть лорду Кадваллону этот аспект своей жизни. — Двор замка раньше был другим. Придворные дамы были заперты в покоях королевы Игрейн. Только ткали да вышивали целыми днями. С мужчинами разговаривать на равных – для них было немыслимо. Все женщины покрывали голову, пряча красоту от посторонних. А потом приехала я. В Камелиарде несколько другие порядки. Я никогда не прятала свои волосы под косынками. Я никогда не боялась высказывать мужчинам своего мнения. Как только я приехала в Камелот, Артур поставил для меня трон рядом со своим. Я ездила с ним и его рыцарями на охоту. Я подала пример местным женщинам. Они перестали скрывать свои волосы, перестали сторониться мужчин. Светская власть брала верх над духовной. Видя всё это, епископ Благий не мог ничего мне противопоставить, ибо Артур сразу обозначил границы для всех. Все эти годы Благий считал, что моя сила зависит от Артура. Он был неприятно удивлён тем, что я не побоялась взять власть в свои руки. Для него я лишь нарушительница порядка, который был здесь десятки лет. Он не может принять того факта, что времена меняются. — Потрясающе, — в голубых глазах Кадваллона сверкнул огонёк восхищения, — Времена действительно меняются. И те, кто не готовы к этим переменам – обречены. А те, кто эти времена меняют – будут увековечены в летописях истории, — он вновь улыбнулся, но как-то задумчиво. Гвиневра сдержано улыбнулась в ответ. Но улыбка её была недолгой. Через мгновение она почувствовала подступившую к горлу тошноту и в приступе неконтролируемой паники резко поднялась с места. Комната перед глазами поплыла, а в ушах появился шум, заглушивший взволнованный голос графа. Всё стало таким нечётким, будто она проваливалась в сон. Окружающее пространство темнело и вскоре сузилось до непонимающего лица лорда Кадваллона. Он резко вскочил, отбросив кресло с глухим стуком. Его руки схватили её, прежде чем она рухнула на каменный пол. — Ваше величество! – его голос, всегда ровный, сорвался на полтона выше. Последнее, что почувствовала Гвиневра – это его руки, держащие её крепко, но с деликатной осторожностью. Она открыла глаза спустя несколько часов в своей постели. Такая слабая и уязвимая, что стало тошно от себя самой. Во рту пересохло от жажды, а глаза резало от света нескольки свечей. — Воды, — прохрипела Гвиневра, когда разглядела одинокий женский силуэт подле своей постели. — Ваше величество, — выдохнула леди Элейна, дежурившая у кровати своей госпожи. Она тут же подала королеве кружку с водой и помогла ей приподняться. Её тёплые ладони аккуратно поддерживали Гвиневру, пока она пила воду. — Что случилось? – спросила женщина, когда утолила свою жажду и снова откинулась на подушки. Воспоминания в голове путались со сновидениями, создавая тревожные образы. — Вас принёс сюда лорд Кадваллон. Сказал, что вы внезапно потеряли сознание. Все так испугались! Сэр Бедивер решил, что это граф вам как-то навредил. Но сестра Агнесс сказала, что виной всему недомогание. Вы слишком мало спите, государыня, — голос Элейны немного дрожал, а в глазах блестели непролитые слёзы. — Боже, как же так? – Гвиневра протянула наперснице свою руку и та мягко сжала её в своих пальцах. Только тогда королева поняла, насколько холодными были её руки. — Благо, что граф Кадваллон был рядом и не дал вам упасть, — причитала Элейна. Гвиневра была не в состоянии обдумать всё услышанное. Она сконцентрировала свои мысли на тепле ладоней Элейны, пропуская большую часть сказанного ею, — Сейчас вам лучше отдыхать, госпожа, — заботливо проговорила фрейлина, встретив отсутствующий взгляд госпожи. — Я не могу, — королева вдруг будто пришла в себя. Как может она отдыхать? Как может позволить себе занемочь? Для неё это приговор. Лорды обязательно воспользуются её слабостью. Гвиневра сделала попытку подняться, но Элейна мягко надавила ей на плечи. — Не беспокойтесь, государыня. Несколько дней за порядком будем присматривать мы с Бедивером. Граф Кадваллон постарается скрыть ваше отсутствие. Никто не узнает, что вам нездоровится, — успокаивающе говорила наперсница. Теперь смысл слов стал доходить до Гвиневры. А с ними проявлялись и последние воспоминания. Кабинет, беседа с графом, тошнота, шум в голове, темнота в глазах, ощущение безопасности в его руках и безмятежность. Эти чувства перемешались друг с другом, образовав странную смесь стыда и надежды. Она невольно показала ему свою слабость, свою уязвимую женскую природу, но он скрыл её от других. Доверил только тем, кому доверилась бы она сама. — Кадваллон? Как он скроет? – королева была растеряна подобными словами. Как можно скрыть полное её отсутствие на несколько дней? Едва лорды прознают, что она плохо себя чувствует, как обвинят её в слабости. Такого допустить она не могла, — Пригласи графа сюда, — приказала она слабым голосом. — Ваше величество. Разве уместно… — хотела было возразить фрейлина, но Гвиневра не дала ей договорить. — Более чем, Элейна. Моя слабость может стоить мне жизни, — осознанность теперь полностью вернулась к ней. Шум в голове прошёл, глаза стали ясными. Но слабость в теле отступать не хотела. Элейна дальше спорить не стала. Увидев прежний взгляд своей госпожи, полный решимости, она вышла, и спустя четверть часа в её покои вошёл уже граф Кадваллон. Он был серьёзен, но выдавил из себя слабую улыбку, едва встретившись глазами с Гвиневрой. — Государыня, — он поклонился, — Рад, что вам стало лучше, — он прошёл вглубь покоев и присел на стул возле кровати, на котором прежде дежурила леди Элейна. — Да, спасибо. Если бы не вы… — она не смогла выразить эту мысль до конца. И Кадваллон наверняка прекрасно понимал, чем могло бы обернуться падение Гвиневры, окажись она одна или в компании другого лорда. — Благодарности излишни, ваше величество, — сказал мужчина. Они встретились взглядами, и королева заметила, каким отстранённым был граф. Будто стал на это мгновение другим человеком. Он словно видел её в первый раз. И спустя мгновение Кадваллон будто вновь вернулся к прежнему себе. На его губах снова заиграла лёгкая усмешка, одна бровь чуть приподнялась. — Элейна сказала, что вы хотите скрыть моё отсутствие. Но как? – Гвиневра требовательно поглядела на графа, но встретила очередную холодную улыбку и ледяной взгляд голубых глаз. — Понимаю. Дела важнее тела, — он слегка покачал головой, — Но вы не должны рисковать здоровьем будущего наследника. Поэтому я настоятельно рекомендую вам оставаться в постели, пока силы не вернутся к вам. Я гарантирую, что ни один из лордов не узнает о вашем отсутствии, — произнёс граф Кадваллон. Уже всё спланировал. И снова не ждал от Гвиневры согласия. Он только ставил её в известность. А был ли у неё вариант отказа? Рисковать ребёнком ради удержания трона казалось немыслимым. И все это понимали. — Как вы хотите это сделать? – спросила королева спокойным тоном. Кадваллон сделался серьёзным. — Подготовлю вашего двойника, — тихо ответил он. — Двойника? – Гвиневра едва не потеряла дар речи. Подобная мысль никогда не пришла бы ей в голову. Но граф мыслил куда изощрённее. Это вызывало восхищение и бросало в дрожь одновременно. Королева вдруг увидела перед собой не простого человека, а коварного кукловода, который видит вокруг себя лишь марионеток. И она почувствовала, как от его пальцев тянутся нити ко всем её конечностям. С тех самых пор, как она решила пригласить Кадваллона в Камелот, она обрекла себя на участь куклы в представлении. Но это осознание только распаляло в ней желание избавиться от нитей, контролирующих её. В конце концов, марионетка избавится от мастера-кукловода и создаст новый спектакль. — Возьму служанку, похожую на вас, — начал объяснять Кадваллон ровным голосом, будто говорил не о подмене королевы, а о простых вещах, вроде замены кувшина с вином, — Она наденет ваше платье, сделает прическу как у вас. Будет окружена таким количеством стражей, что никто и близко подойти не сможет. Будет периодически мелькать в замке то там, то тут. И об этом будем знать только мы с вами, Бедивер и Элейна. Рыцари из гвардии не разболтают, а саму служанку я отправлю отсюда подальше. — Это безумие, — Гвиневра закрыла глаза и помассировала виски, пытаясь вообразить весь план графа в исполнении, — Если хоть кто-то прознает об этом – я погибну. У лордов появятся все основания отлучить и даже изгнать меня. И даже ребёнок Артура меня не спасёт. — Не прибегнув к безумию, вам не достать с неба звёзд. Сейчас лорды в тихом ожидании. Одна малейшая слабость с вашей стороны, и вас запрут в покоях до рождения ребёнка. Регентом станет Меллигенс, а вы будете заниматься тем, чем занимаются все остальные женщины – воспитанием ребёнка. Пока вы остаётесь сильной в глазах других, вас не посмеют тронуть. По крайней мере – напрямую. Я предлагаю прибегнуть к одной хитрости ради сохранения вашего положения, — граф был серьёзен. Ледяные глаза смотрели прямо на неё с призывом довериться ему. — Но дела государства… — после его доводов королева уже не могла рьяно противиться этому плану. Теперь оставалось лишь уточнить детали. — Поручите это мне. Принять жалобы простолюдинов или провести суд может Новый Совет. Не зря же вы его создали. Важные документы для подписи вам может приносить леди Элейна, когда будет провожать лже-королеву в королевские покои. Я буду лично следить за тем, чтобы наша маленькая хитрость оставалась тайной для всех. В случае, если кто-то раскроет истину, я прибегну к иным методам. Шантаж, угрозы и другие, более радикальные средства. И всё-таки смею заверить вас в том, что всё пройдёт без осложнений, — он говорил тихо, но в голове Гвиневры эхом разносилось каждое слово. Она вдруг почувствовала, будто снова оказалась в родном замке Камелиарда и обсуждала политическую игру со своим отцом. Но даже Леодегранс не был способен на такие идеи. Кадваллон оказался куда изобретательнее в этом плане. — Похоже, выбора у меня всё равно нет. Что ж, я доверюсь вам, милорд, — она устало откинулась на подушки, полностью отдав контроль над ситуацией в руки графа Гвинедского. Теперь ей придётся доверить свою жизнь и жизнь своего малыша тому, кому меньше всего стоило доверять. И что будет ей наградой за это доверие? — Отлично, ваше величество, — Кадваллон довольно кивнул и снова улыбнулся, — Всё будет исполнено в лучшем виде. Не сомневайтесь во мне и отдыхайте. Чем скорее вы пойдёте на поправку, тем лучше для всех. Граф поднялся на ноги, в последний раз поглядел на Гвиневру и покинул королевские покои. Сумел ли он хоть сколь-нибудь унять её тревогу? Да. План Кадваллона, как и все другие, звучал убедительно. Складывалось впечатление, что ему так нравилось играть в эти игры, что с каждым новым вызовом его азарт только увеличивался. Чем сложнее, тем интересней. Обуреваемая дурными мыслями, Гвиневра с трудом погрузилась в сон. Сон этот был полон тревоги, липкого страха разоблачения. Она ещё несколько раз просыпалась за ночь и каждый раз её успокаивала верная Элейна. Рано утром в её покои граф Кадваллон привёл служанку. Гвиневра с недоверием оглядела женщину. На лицо они не были похожи вовсе, но вот со спины можно было и спутать. — Леди Элейна, не могли бы вы помочь этой кошке обратиться гордой львицей? – с лукавой улыбкой обратился Кадваллон к придворной даме. — Я сделаю всё, что в моих силах, милорд, — учтиво ответила она, разглядывая молчавшую служанку. Женщина не смела поднимать на господ глаза и лишь покорно выполняла приказы графа. — Я не помню этой женщины, — заметила Гвиневра, — Где вы её нашли, да ещё так быстро? — Она прибыла со мной из Гвинеда, государыня, — ответил Кадваллон. Он слегка подтолкнул служанку в сторону Элейны, которая уже приготовила одно из платьев королевы. — И как долго она сможет притворяться мной? — Будем надеяться, что до воскресной службы вы поправитесь. Негоже королеве пропускать такой день. До тех пор я смогу перетягивать внимание придворных на другие проблемы, — он говорил уверенно, глядя Гвиневре в глаза. В сторону переодевающейся в королевский наряд служанки он и не думал взглянуть. А вот королева не могла не оценить, как сидит её платье на другой женщине. Их фигуры почти не отличались. Разве только плечи служанки были чуть шире, а рост – ниже. — И на какие же проблемы вы хотите сместить внимание людей? — Затею небольшой спор с лордами. — Я не думаю, что сейчас удачное время для того, чтобы накалять обстановку, — королева покачала головой. — Напротив, государыня, сейчас самое время. Я послужу катализатором для чего-то большего. Разделяй и властвуй, — на лице графа проявилась самая холодная ухмылка из всех возможных, — Мы разделим их на несколько противостоящих групп и постепенно подчиним каждую из них. -Артуру стоило больших усилий объединить их, чтобы повести за собой… — Верно. Но я не такой, как наш покойный король. Скажем, мы с ним противоположности. И методы у нас различны. Но ведь не так важно, каким способом будет достигнута цель. — Учтите, граф, если я увижу, что ваши методы вредят мне и моему ребёнку, я буду вынуждена принять меры. — Охотно верю, ваше величество, — он кивнул, улыбнувшись, и повернулся в сторону служанки. Женщина уже была одета и причёсана. На голову ей Элейна надела небольшую золотую тиару, а лицо прикрыла тёмной вуалью, — Все посчитают, что наша королева плакала всю ночь, — он пригладил пальцами свои усы и поднялся со стула, — Что ж, мы покидаем вас, ваше величество. Покои будут заперты. Каждые два часа леди Элейна будет приходить сюда, чтобы справиться о вашем самочувствии. Постарайтесь отдохнуть и ни о чём не беспокойтесь. Он откланялся и покинул королевские покои. Следом за ним ушли и Элейна с лже-королевой. Гвиневра осталась одна. Она вновь откинулась на подушки, повернулась на бок и накрылась одеялом с головой. То, что происходило теперь в Камелоте, в её жизни, выходило за рамки обыденного. Недуги случались и прежде, но тогда ей не нужно было притворяться, прятаться и прикрываться самозванкой. Сейчас она чувствовала себя заложницей ситуации без права голоса. Граф Кадваллон всё решил за неё. Он сумел воспользоваться её уязвимым состоянием, чтобы полностью взять ситуацию в свои руки. С каждым днём Гвиневра всё больше сомневалась в том, что это Кадваллон фигура на её доске. «А смогу ли я потом что-то противопоставить ему?» Гвиневра ощутила подступающую тошноту, но боялась даже шевельнуться. Она боялась вновь потерять сознание, потерять контроль над происходящим. По крайней мере контроль над тем, что ей ещё подвластно. А подвластно ей было лишь собственное тело да королевские покои. «Зря я доверилась Кадваллону. Он меня погубит. А я боялась епископа…» Королева незаметно для себя уснула и открыла глаза во второй половине дня. На столике возле кровати стоял поднос с едой и небольшая записка от леди Элейны. «Ваше величество, я не стала вас будить. В Камелоте всё спокойно. Не волнуйтесь и поешьте. Приятного аппетита.» — Спасибо, Элейна, — проговорила Гвиневра и взглянула на еду. Овощное рагу и тушёное мясо были ещё тёплыми. Свежий хлеб заполнил своим ароматом покои. В небольшом кувшине был сладко-кислый компот из ягод и яблок. Королева почувствовала, как заурчало в желудке и приступила к трапезе. Она впервые за многие дни поела с наслаждением. Это было так приятно – вновь ощутить чувство насыщения. Гвиневра со вздохом поднялась и осторожно прошлась по покоям. Слабость во всём теле ещё не покинула её, но по крайней мере голова уже не кружилась. Женщина села напротив зеркала и причесала свои длинные золотистые волосы, затем сменила ночную рубашку на простое платье свободного кроя. «Теперь хоть на человека похожа», — Гвиневра слабо улыбнулась своему отражению и оглядела покои. Взгляд задержался на книге, которая лежала на столике у камина. Эту книгу, которую так и не дочитал Артур, Гвиневра запретила слугам трогать. Она уже не надеялась на то, что король её дочитает. Но эта книга была одним из последних свидетелей его присутствия в этой комнате. Гвиневра подошла к столику, проела пальцами по странице книги, вырвала из контекста несколько слов, а затем… закрыла книгу. «Тебя больше здесь нет. И эта вещь больше никого не ждёт». Королева с холодным выражением лица поглядела на книгу, будто это она была виновна в гибели короля. Будто судьба Артура была записана на страницах этого тома. Она вдруг почувствовала скуку. Не злость. Не печаль. Не тоску. Быть запертой в четырёх стенах оказалось невыносимым испытанием. Гвиневра прилегла на кровать и закрыла глаза всего на мгновенье. Она пыталась отмахнуться от навязчивых тревожных мыслей, но ей не удавалось. Любой приглушённый звук за дверью заставлял замереть и прислушаться. Не идут ли лорды по её душу? Не бежит ли Элейна предупредить о том, что план Кадваллона провалился? Но каждый раз звуки чьих-то шагов и голосов утихали, и Гвиневра снова погружалась в удушающую тишину, в которой было слышно только биение собственного сердца и тихое дыхание. Спустя несколько часов в покои после тихого стука вошёл сэр Бедивер. Он сначала поглядел, чтобы удостовериться, не спит ли королева, а когда обнаружил её сидящей на краю кровати, то прошёл вглубь комнаты. — Ваше величество, — тихим басом обратился он к ней, — Леди Элейна попросила меня проверить, всё ли в порядке. — Сэр Бедивер, — так же тихо ответила Гвиневра, — В замке всё спокойно? — Всё идёт по плану щёголя, — пробухтел он в ответ, — Кадваллон держит под контролем всё. Лорды спокойны. Та служанка сейчас сидит в кабинете. Лорд Меллигенс принимает просящих. Епископ заперся в своей церкви, готовится к воскресной службе, говорят, — отрапортовал рыцарь, — Нуждаетесь ли вы в чём-то, государыня? Леди Элейна велела узнать, — он перевёл взгляд на поднос с пустой посудой. — Всё, что я хочу – это побыстрее выйти отсюда, — со вздохом ответила Гвиневра. Бедивер понимающе кивнул и позволил себе короткую улыбку. — Это не от меня зависит, госпожа, а от того, как быстро вы наберётесь сил, — сказал он, — А для этого вам нужно хорошенько отдохнуть и много есть. — Да, вы правы, сэр. Тогда передайте леди Элейне, чтобы принесла что-нибудь перекусить. А графу Кадваллону скажите, что я жду его вечером с подробным отчётом. Рыцарь кивнул, в последний раз подбадривающее взглянул на Гвиневру, и покинул её покои так же тихо и осторожно, как вошёл. А королева снова осталась наедине с собой. Она откинулась назад и лежала так, поперёк кровати, глядя в потолок. «Бездействие – худшее наказание для человека», — сделала она вывод, — «Наверное так себя чувствуют те, кто осуждён на заточение. Только моя тюрьма комфортнее. Интересно, через сколько дней люди окончательно сходят с ума от одиночества?» Она горько усмехнулась своим размышлениям и прикрыла глаза, пытаясь представить, что заперта сейчас не в королевских покоях, а в сыром тёмном подземелье. По коже прокатились мурашки. «Быть может, я заслуживаю именно подземелье? За то, что совершила…» Неосознанно женщина положила руки на свой живот, который едва заметно округлился. Она попыталась понять, что чувствует при мыслях о том, что в её чреве растёт новая жизнь. И чувства смешивались в непонятный клубок, распутать который не представлялось возможным. Мимолётная радость сменялась на холодящий ужас. Затем приходило странное холодное отчуждение. И уже после начинала душить вина. Гвиневра почувствовала, как подступают слёзы и поднялась с постели, пытаясь прогнать их. Она встряхнула головой. «Теперь это неважно. Он есть. И он родится. И я сделаю всё возможное для его защиты», — твёрдо ответила она своим тревожным мыслям. Но они не хотели замолкать. «Если этот ребёнок не Пендрагон по крови, то мне придётся лгать всю свою жизнь. А если правда вскроется, то меня нарекут королевой-грешницей. Мой ребёнок и я… Нас разорвёт разъярённая толпа». Её внутренний диалог прервал очередной тихи стук в дверь, после которого в покои вошла леди Элейна, держа в руках небольшую корзину, прикрытую чистой салфеткой. — Ваше величество! Почему не в постели? – тут же воскликнула она и поставила корзину на столик рядом с подносом, — Сестра Агнесс наказала вам отдыхать, — уже спокойнее, но с ноткой строгости, сказала фрейлина и подошла к Гвиневре почти вплотную. — Не волнуйся так, Элейна, — попыталась королева успокоить наперсницу, — Голова у меня не кружится. Я не упаду. — Любая нагрузка может обернуться… — она замолчала, страшась озвучивать свои опасения, — Вам всё же лучше прилечь, государыня, — тихо произнесла Элейна и положила ладонь на спину своей королевы, намереваясь проводить ту к кровати. — Если я так и буду лежать в постели, то обязательно обессилю. Моё недомогание прошло. Я выспалась, хорошо поела. Может уже прекратим всё это? – запротестовала Гвиневра. — Нет, госпожа. Сестра Агнесс ясно сказала, что вам требуется несколько дней отдохнуть. Только так мы можем быть уверены, что малышу ничего не грозит, — настойчиво продолжила наперсница, и королева сдалась. Тратить силы на споры было неохота. Она присела на край кровати и взглянула на принесённую Элейной корзинку. — Что там? – спросила Гвиневра. Элейна убрала салфетку. — Свежий хлеб, яблоки, тёплое молоко и сыр. Я знаю, что от вяленного мяса вам нехорошо, поэтому не стала его класть. Вечером принесу вам кое-что особенное, — она улыбнулась королеве. — Что ж, буду ждать это кое-что, — королева улыбнулась в ответ, и взяла из корзины тёплую булочку, — Расскажи, как обстановка в замке? — Пока всё тихо, государыня. Признаться, я боялась, что авантюра лорда Кадваллона слишком… смелая. Но, лорды и придворные дамы сохраняют спокойствие. Правда, леди Мот поинтересовалась, почему сегодня только мне позволено прислуживать вам. Мне пришлось сказать, что вы сегодня не в духе, — она скрыла рукой улыбку. — Замечательно, — кивнула королева и внутренняя тревога снова стихла. — Что ж, госпожа, мне нужно идти. Если у вас есть пожелания, касательно вечерней трапезы, то я сделаю всё, что в моих силах. — Всё, кроме вяленного мяса, — Гвиневра улыбнулась. — Поняла вас, — наперсница кивнула, поклонилась и покинула королевские покои. Королева же приступила к своей скромной трапезе. Около часа спустя она вновь погрузилась в дрёму. Сама не заметила, как в хороводе размышлений её тело стало невесомым, а мысли становились более хаотичными. Ей снился странный сон, где она уже родила ребёнка, но никак не могла его найти. Детский плач доносился отовсюду и сводил с ума. Гвиневра пыталась найти колыбель глазами, но в её покоях не было ничего. Голые каменные стены окружали её. Тогда королева выбежала в коридор и бежала по нему, пытаясь обнаружить своё дитя. Так она дошла до тронного зала и увидела странную картину. На троне восседал граф Кадваллон. Он держал на руках младенца, но тот не плакал. Он глядел на Гвиневру с улыбкой. А детский плач по-прежнему звучал отовсюду. Королева стала оглядываться, но не видела ничего, кроме Кадваллона с младенцем на руках. Вдруг Гвиневра услышала тихую игру на лютне. Странную мелодию, которая звучала всё громче и громче. Тогда плач невидимого ребёнка утих. Гвиневра раскрыла глаза, обуреваемая странным предчувствием. Это первый сон за несколько месяцев, который она запомнила. Он вселил в неё страх. И вселил надежду. Призрачную и хрупкую. Но вселил. Королева перевернулась на другой бок и обняла вторую подушку, на которой когда-то спал Артур. Её тоска не стала слабее, но её заглушали другие чувства и мысли. Она с самого известия о гибели мужа была погружена в дела и заботы. А сейчас, когда эти дела и заботы решает кто-то вместо неё, она могла погрузиться в своё горе. И всё же, чувство, будто она не имеет морального права страдать по умершему мужу, не отпускало её. Строить из себя скорбящую вдову притом, что совершила измену незадолго до гибели Артура, казалось ей неправильным и чем-то неестественным. «И всё же, я любила своего мужа. И буду любить всегда», — сказала она себе. Перед глазами встал образ Артура в их последнюю ночь, проведённую вместе. Он был погружен в заботы о последних приготовлениях к походу. С раннего утра и до заката Гвиневра с ним не встречалась, и ей оставалось лишь лелеять мысль о том, что ночью он будет принадлежать только ей. Разделить ложе перед его уходом было не просто прихотью. Это была их обязанность. Но к этой обязанности король и королева всегда подходили с особым рвением. Каждая ночь, проведённая вместе, была особенной. Каждая ночь была наполнена теплом, любовью и тихими разговорами. Когда солнце уже скрылось за горизонтом, и Камелот окутала тёплая майская ночь, Артур пришёл в покои. Гвиневра услышала его шаги ещё до того, как дверь отворилась – тяжёлую, усталую поступь человека, который нёс на плечах больше, чем кто-то мог себе вообразить. Она не встала. Только повернула голову к двери и ждала. Он вошёл – и на мгновение остановился на пороге, будто собираясь с духом перед тем, как переступить невидимую черту. В свете огня из камина его лицо казалось высеченным из камня: резкие тени под глазами, глубокая складка между бровями. Уставший. Но едва его взгляд нашёл её, лежащую в постели, что-то в нём дрогнуло, смягчилось. Решимость воина уступила место чему-то гораздо более хрупкому. Он не сказал ни слова. Просто подошёл к кровати и опустился на край, лицом к ней. С минуту они смотрели друг на друга — и в этой минуте поместилось всё: страх разлуки, горечь неизвестности, благодарность за каждое прожитое вместе мгновение и любовь, такая огромная, что слова для неё казались слишком тесными. Гвиневра первая протянула руку. Кончиками пальцев коснулась его щеки — колючей от отросшей за несколько дней щетины, тёплой, живой. Такой бесконечно родной. Он прикрыл глаза, будто это прикосновение было единственным, что удерживало его в этом мире, не давая раствориться в тревогах грядущего похода. Потом он взял её ладонь в свои руки — большие, шершавые, пропахшие кожей сбруи и металлом. Поднёс к губам и поцеловал каждый палец. Медленно, бережно, словно прощаясь с каждым в отдельности. Когда он прижал её ладонь обратно к своей щеке, она почувствовала, как под кожей бьётся жилка — неровно, взволнованно. «Ты боишься», — поняла она. Он, король, первый рыцарь Логрии, боялся. Не смерти — разлуки. Гвиневра высвободила руку и положила обе ладони ему на грудь. Под тканью дублета размеренно и сильно стучало его сердце — тот самый ритм, который стал для неё музыкой всех этих лет. Она чувствовала тепло, исходящее от него, и ей казалось, что если она сможет вобрать в себя достаточно этого тепла, то его хватит на все холодные ночи ожидания. Артур чуть приподнялся на локте, нависая над ней, но не тяжестью, а защитой. Его дыхание коснулось её лица — тёплое, чуть сбивчивое. Она видела каждую морщинку в уголках его глаз, каждую прядь тёмных волос, упавшую на лоб. Он смотрел на неё так, будто видел впервые — и в то же время прощалс я с чем-то бесконечно дорогим. Их губы встретились. Поцелуй был долгим, неторопливым, полным той глубины, которая доступна только людям, прожившим вместе не один год. Он не требовал, не торопил. Он просто был — как обещание, как печать на сердце. Когда его щетина кольнула её кожу, Гвиневра улыбнулась сквозь поцелуй — эта лёгкая боль была такой знакомой, такой родной. — Моя Гвиневра, — выдохнул он ей в шею, и от этих двух слов по спине пробежали мурашки. Не от страсти — от узнавания. Так он называл её только в самые сокровенные минуты, когда между ними не было короны, долга, придворных — только они двое. Его пальцы коснулись завязок её сорочки — и она помогла ему, приподнявшись навстречу. Когда ткань скользнула с плеч, Гвиневра не почувствовала ни стыда, ни смущения. Только освобождение. Быть обнажённой перед ним значило быть собой — без прикрас, без масок, без страха. Он смотрел на неё — и в его тёмных глазах зажёгся тот самый огонь, который всегда горел только для неё. Не грубый, не пожирающий. Тёплый, ровный, бесконечно нежный. Огонь домашнего очага, а не пожара. Вскоре Артур избавился от своей одежды. И теперь они были друг перед другом обнажены не только телами, но и душами. И Гвиневра всегда находила в этом что-то поистине ценное. Что-то, что не было доступно тем, кто не проживал такую любовь, такие чувства. Когда их тела соединились, мир перестал существовать. Не было Камелота, не было войны, не было Мордреда, Морганы и тревожных вестей. Была только эта комната, этот узкий круг света от догорающей свечи, его дыхание у её виска, его руки, обнимающие так крепко, будто он хотел защитить её от всего мира, даже от времени. Гвиневра прикрыла глаза и позволила себе просто чувствовать. Тепло его кожи. Ритмичное движение, похожее на покачивание лодки на тихих волнах. Тяжесть его тела — надёжную, укрывающую. Запах — дым, лошади, чуть слышный вереск от мыла, которым он пользовался утром. Она не думала о завтрашнем дне. Не позволяла себе. Сейчас было только сейчас — и она впитывала каждое мгновение, каждую секунду, зная, что потом эти мгновения станут её единственной опорой. В какой-то момент она почувствовала, как его дыхание участилось, как напряглись мышцы под её ладонями. Он уткнулся лицом в её волосы, и она услышала приглушённый, почти болезненный вздох — звук человека, отдающего всего себя без остатка. Гвиневра обняла его крепче, прижимая к себе, принимая, удерживая. А потом наступила тишина. Та особенная тишина, которая бывает только после — полная, звонкая, наполненная покоем. Он не отстранился. Остался лежать на ней, тяжёлый, реальный, дышащий. Его сердце колотилось где-то у её груди, и она считала удары — один, два, три… замедляясь, успокаиваясь. Она гладила его по спине, чувствуя под пальцами каждый позвонок, каждую линию мышц. — Я вернусь, — прошептал он в её волосы. Не спросил, не пообещал — просто сказал, как факт. — Я знаю, — ответила она. И в этот момент действительно верила. Только когда их дыхание выровнялось, он осторожно перекатился на бок, притянув её к себе спиной к груди. Его рука легла на её живот — ладонь раскрытая, тёплая, защищающая. Гвиневра накрыла её своей. Они лежали так, дыша в унисон, слушая, как за окном просыпаются птицы. Она чувствовала его дыхание на своей шее, тепло его тела вдоль всей спины, биение его сердца — и пыталась запомнить это каждой клеточкой. «Запомни, — шептал ей внутренний голос, — Запомни это тепло. Этот запах. Его руку. Всё запомни». Она и запомнила. До последнего вздоха. Воспоминание болезненным уколом вошло в грудную клетку и заставило Гвиневру содрогнуться. Чувство вины вновь запустило свои щупальца под её кожу. Это было больно на каком-то фантомном уровне. В голове запульсировала одна единственная мысль. «Как ты могла? Как могла предать его?» И ведь действительно, она едва помнила тот момент, когда смогла позволить себе переступить грань дозволенного. Всё было как в тумане – и одновременно каждый миг того дня отпечатался в её сознании калёным железом. Перед глазами пронеслись воспоминания о том дне, который перечеркнул все прошедшие годы. Едва рассвет коснулся Камелота, Артур уже был на ногах. Он оставил Гвиневру одну в королевских покоях — ушёл туда, куда она не могла ступить. Она не воин, не рыцарь, лишь женщина, чья доля — ждать, надеяться и молиться. Гвиневра надела своё лучшее зелёное платье. Леди Элейна заплела золотые волосы и водрузила на голову корону. Но даже в этом великолепии Гвиневра не выглядела торжествующей. На её лице застыла тревога и какое-то тихое примирение с неизбежным. Король ждал её в саду, на скамье под беседкой. В дублете с гербом Пендрагонов, с Эскалибуром на коленях. Спокойный, но в глазах — та же тоска, что разъедала её изнутри. Они встретились взглядами — и ничего не сказали. Гвиневра опустилась рядом, прижалась головой к его плечу. Вокруг цвёл май: яблони, вишни, первые розы. Каждый цветок, каждая пчела, каждая птица стали безмолвными свидетелями их беззвучной тоски друг по другу. Время текло странно — слишком медленно и слишком быстро одновременно. — Ваше величество, пора. Голос сэра Галахада разрубил тишину. Артур сжал её руку, поднялся. Гвиневра встала следом, не разжимая пальцев. Короткий жест — и они оба знали, что он значит: «Я не хочу отпускать тебя». По пути к конюшням Артур говорил о делах — о том, что оставляет ей часть обязанностей, о распоряжениях лордам. Гвиневра слушала вполуха, впитывая не слова, а звук его голоса. — Я не подведу, — ответила она, когда он замолчал. — Я знаю. У клумбы с незабудками Артур остановился. Сорвал веточку, улыбнулся: — Пусть эти цветы станут символом моей победы. Гвиневра улыбнулась в ответ — через силу, через сдавившее горло: — Обязательно станут. У конюшен их ждали. Сэр Кей и сэр Гавейн держали коней. Гавейн, завидев королеву, широко улыбнулся и подмигнул: — Не скучайте без нас, ваше величество! Мы мигом — только хвосты драконьи причешем! Кей проворчал что-то о том, что мог бы сейчас пить эль у камина, а не трястись в седле. Гвиневра улыбнулась сквозь слёзы — так знакомо, так по-домашнему звучало его ворчание. Сэр Галахад стоял чуть поодаль — молодой, светлый, с какой-то детской верой в глазах. Он поймал взгляд королевы и чуть заметно кивнул: «Не бойтесь. Всё будет хорошо». Гвиневра кивнула в ответ, хотя ком в горле мешал дышать. Ланселот и Лионель были здесь же — им предстояло отправиться к Западным границам лишь утром. Лионель переминался с ноги на ногу, явно рвавшийся в бой. Ланселот же стоял неподвижно, и его взгляд — Гвиневра почувствовала его кожей — был прикован к ней. Она не обернулась. Не посмела. Артур уже сидел в седле, всё ещё сжимая в руке веточку незабудок. — Не задерживайтесь на границе дольше, чем нужно, — бросил он рыцарям. Лионель и Ланселот склонили головы. Артур в последний раз посмотрел на жену. — До свидания, моя королева. — Жду нашей встречи, мой король, — ответила она, и улыбка вышла почти настоящей. Он пришпорил коня. Кей, Гавейн и Галахад поскакали следом. Копыта взбили пыль, и через мгновение всадники скрылись за воротами. Гвиневра смотрела им вслед, пока пыль не осела. Слёзы текли по щекам — она даже не пыталась их вытирать. — Они обязательно вернутся, ваше величество. Голос Ланселота прозвучал совсем рядом. Она обернулась. Он стоял в двух шагах — и в его глазах было что-то, от чего сердце пропустило удар. Не просто сочувствие. Не просто рыцарская преданность. Что-то глубже, темнее, теплее. — Обязательно, — эхом отозвалась она и отвернулась, потому что не могла больше выносить этот взгляд. Слишком глубоко он проникал и грозился вытащить на поверхность то, чего Гвиневра боялась так сильно и долго. Она, не попрощавшись с Лионелем и Ланселотом, вернулась в замок, где приступила к исполнению обязанностей, возложенных на неё королём. И весь день прошёл в какой-то суматохе. Череда сменяющихся собеседников, скучных сухих отчётов, жалоб от простолюдинов сводила с ума, но и не давала впасть в уныние. Ближе к вечеру королева, наконец, смогла запереться в своих покоях. Подальше от сочувствующих взглядов и подбадривающих речей. Гвиневра сидела в кресле у камина, глядя, как, потрескивая, горят поленья. За окном уже давно опустилась ночь — тёплая, майская, напоённая ароматами цветущего сада. Такая ночь создана для любви, для тихих разговоров, для того, чтобы лежать в объятиях мужа и слушать, как бьётся его сердце. Но его сердце билось сейчас где-то далеко, на пыльных дорогах Логрии. Она осталась одна. В груди росла тяжесть — не та, знакомая, от разлуки с Артуром. Другая. Та, что годами пряталась по углам души, забивалась в щели между долгом и желанием, маскировалась под верность и дружбу. Теперь она выползла наружу и дышала в лицо своим горячим, стыдным дыханием. «Ланселот». Имя вспыхнуло в голове, и Гвиневра зажмурилась, будто от удара. Она пыталась не думать о нём весь день. Пыталась убедить себя, что тот взгляд в овраге, тот миг, когда его руки держали её, когда его сердце билось под её щекой, — ничего не значил. Просто страх. Просто миг слабости. Просто благодарность за спасение. Ложь. Она лгала себе шесть лет. С того самого дня в лесу, с того самого подъёма из оврага, с того самого момента, когда он посмотрел на её губы, а она — Боже, прости — захотела, чтобы он поцеловал её. Всё это время она носила в себе эту отраву, запечатав её в самый дальний угол сердца, завалив камнями долга, молитв и надежд, что это пройдёт. Не прошло. Стало только хуже. Гвиневра поднялась и подошла к окну. Луна висела над башнями Камелота — огромная, белая, равнодушная. Внизу, во дворе, горели факелы. Там, в восточном крыле, за одной из этих стен, сейчас был он. Собирался в дорогу. Завтра утром уедет — к Западным границам, к мятежникам, к смерти, которая поджидает каждого, кто берёт в руки меч. «А если он не вернётся?» Мысль ударила под дых. Гвиневра схватилась за подоконник, чувствуя, как дрожат пальцы. Если он не вернётся — что останется? Годы молчания. Взгляды, украденные на пирах. Случайные встречи в коридорах, когда сердце замирало, а лицо оставалось непроницаемым. Ни одного слова. Ни одного признания. Только эта тяжесть, которую она носила одна. «Я должна поговорить с ним». Мысль пришла внезапно — и тут же вызвала приступ страха. «О чём говорить? Что сказать? «Я знаю, что ты чувствуешь, потому что чувствую то же самое»?» Это было бы предательством. Предательством Артура, предательством Бога, предательством всего, чем она была. Но молчание — тоже предательство. Предательство себя. Предательство правды, которая жгла изнутри. Гвиневра отошла от окна и остановилась перед зеркалом. Из серебряной глади на неё смотрела королева — безупречная, холодная, с короной, вплетённой в золотые волосы. Но Гвиневра видела другое: женщину, которая устала быть сильной. Женщину, которая хочет одного — сказать правду. Хотя бы раз в жизни. Хотя бы тому, кто поймёт. «Я скажу ему, что между нами ничего не может быть. Я поставлю границы так чётко, что между нами никогда больше не возникнет даже тени. Я попрощаюсь. По-настоящему. И тогда, может быть, эта тяжесть отпустит». План казался разумным. Правильным. Единственно возможным. Она накинула тёмный плащ, скрывающий лицо и фигуру. Выскользнула в коридор. Сердце колотилось где-то в горле, но шаги были твёрдыми. Королева шла ставить точку. Восточное крыло спало. Лишь изредка попадались стражники, но они отводили взгляды, узнавая королевский плащ. Никто не посмел спросить, куда она идёт глубокой ночью. Дверь в покои Ланселота. Та самая, мимо которой она проходила сотни раз за эти годы — и каждый раз сердце замирало на долю секунды. Сейчас она стояла перед ней, и времени больше не было. Гвиневра постучала. Тишина. Шаг. Щеколда лязгнула. Дверь открылась. Ланселот стоял на пороге — без дублета, в одной льняной рубахе, с распущенными светлыми волосами, падающими на плечи. Увидев её, он замер. В его глазах мелькнуло удивление, потом тревога, потом что-то ещё — то самое, что она надеялась больше никогда не увидеть. — Ваше величество? — голос хриплый, сбитый. — Что-то случилось? — Можно войти? — спросила она. Он отступил. Пропустил. Комната была скудно освещена одной свечой. На столе лежала карта, рядом — походная сумка, меч, ножны. В углу — плащ, свёрнутый на скамье. Всё говорило о скором отъезде. Гвиневра вошла, остановилась посередине. Стянула капюшон. Повернулась к нему. Ланселот закрыл дверь — и остался у порога. Не приближался. Словно давал ей пространство. Словно боялся спугнуть. — Я хотела поговорить, — начала она. Голос звучал ровно. Почти, — До твоего отъезда. — Я слушаю. Она смотрела на него — и слова, заготовленные заранее, выученные наизусть, вдруг показались чужими, мёртвыми. Как она могла думать, что сможет сказать это спокойно? — Шесть лет, — выдохнула Гвиневра, её пальцы впились в ткань плаща, — Шесть лет я ловлю твой взгляд на турнирах, на пирах, в коридорах. Шесть лет я делаю вид, что не замечаю, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Шесть лет я сама смотрю на тебя так же — и ненавижу себя за это. Она перевела дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. — Тот день в лесу... когда ты нёс меня на руках. Я помню каждое мгновение. Как ты смотрел на меня. Как твои руки держали меня. Как твоё сердце билось под моей щекой. Я помню, как ты посмотрел на мои губы — и я... — голос дрогнул, — я хотела, чтобы ты поцеловал меня. Ланселот шагнул ближе. Лицо напряжённое, глаза горят. — Гвиневра... — Дай мне закончить, — перебила она, хотя внутри всё кричало от того, как он произнёс её имя, — Я ношу это в себе шесть лет. И больше не могу. Я пришла сказать тебе правду. Чтобы между нами больше не было этого... этого немого соучастия . Я чувствую к тебе то, чего не должна чувствовать. И ты — я знаю — чувствуешь то же самое. Я видела это в твоих глазах сотни раз. Она замолчала, собираясь с духом для главного. — Но это ничего не меняет. Ты — рыцарь Артура. Я — его жена. И когда вы вернётесь, между нами не должно быть ничего, кроме долга и верности. Поэтому я пришла попрощаться. По-настоящему. С тобой... и с тем, что я чувствую. Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, которые она больше не пыталась скрыть. — Ты понял меня, Ланселот? Он смотрел на неё долго. Очень долго. Потом шагнул — и оказался так близко, что она слышала его дыхание. — Я понял тебя, Гвиневра, — сказал он тихо, — Ты хочешь, чтобы я ушёл завтра и забыл всё. Чтобы между нами был только долг. Голос был ровным. Спокойным. И в этой ровности, в этом принятии было что-то страшное. Он не спорил. Не возражал. Не просил. Он просто... согласился. Принял её решение. Как принимал все эти годы — молча, издалека, с той самой поэтической печалью, которая всегда разрывала ей сердце. Он не сделает ничего. Не скажет ни слова. Он отпустит её. Прямо сейчас. Навсегда. Гвиневра должна была уйти. Всё было сказано. Всё было решено. Она повернулась к двери. Сделала шаг. И остановилась. Прямо возле него. Так близко, что плащ задел его руку. Она чувствовала его дыхание — тёплое, сбивчивое, совсем не такое спокойное, как его голос. Чувствовала напряжение, которое он сдерживал из последних сил. Она не оборачивалась. Не могла. Боялась, что если увидит его лицо — не уйдёт никогда. Но он не двигался. Не касался её. Не звал. Он просто стоял и ждал. Чего? Того, что она сделает выбор? Или того, что она уйдёт, и он останется один с этим навсегда? Гвиневра медленно повернула голову. Их взгляды встретились. В его глазах не было ни мольбы, ни надежды. Только принятие. Только тихая, мужественная готовность принять любой её шаг. Если она уйдёт — он останется здесь и будет молчать до конца своих дней. Если останется — он примет и это. Он не выбирал за неё. Никогда не выбирал. И это было невыносимее любых слов. Гвиневра шагнула. Не назад — к двери. Вперёд. К нему. Расстояние между ними исчезло. Она стояла так близко, что видела, как дрожат его ресницы, как пульсирует жилка на виске, как сжаты губы — в попытке сдержать то, что рвалось наружу. Его руки поднялись. Медленно, осторожно, давая ей время отстраниться, если она передумает. Легли на её талию — едва касаясь, спрашивая разрешения. Внутри Гвиневры всё кричало. «Беги. Сейчас же. Пока не поздно. Ты королева. Ты жена Артура. Ты...» Она запрокинула голову. Встретила его губы. Крик стих. Осталось только одно слово, пульсирующее в такт сердцу: «Ближе». Его руки — те самые, что шесть лет назад несли её из оврага, — прижали её крепче. Осторожно. Нежно. Будто она была соткана из лунного света и могла рассыпаться. Поцелуй был не жадным, не торопливым. Он был долгим, глубоким, вбирающим в себя все шесть лет молчания. В нём не было победы или обладания — только узнавание. Только эхо того, что оба носили в себе так долго, что забыли, каково это — дышать иначе. Мысли в голове Гвиневры таяли, как свечной воск. Одна за другой. «Это грех». «Мне всё равно». «Артур...» «Потом. Всё потом». «Остановись». «Больше». Его пальцы скользнули по её спине выше, прижимая к себе. Она чувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань, слышала, как сбивается его дыхание, как бьётся его сердце — уже не в такт её, а быстрее, горячее, отчаяннее. Она оторвалась от его губ на мгновение — чтобы вдохнуть, чтобы посмотреть в его глаза. В них больше не было принятия. Не было покорности. Был голод. Тот самый, который она видела лишь однажды — в овраге, когда он смотрел на её губы под дождём. — Я не уйду, — прошептала она. Это не было вопросом. Это было утверждение. Приговор себе. Ланселот закрыл глаза. Выдохнул — так, будто всё это время не дышал. — Я знаю, — ответил он. И поцеловал её снова. Она не помнила, как они оказались на постели. Только что стояла, прижатая к его груди, чувствуя, как его губы всё ещё хранят вкус её губ, — и вдруг мир качнулся, поплыл, и твёрдая стена под спиной сменилась мягкостью покрывал. Ланселот нависал над ней — светловолосый, с горящими в полумраке глазами. В них больше не было ни покорности, ни поэтической печали. Был голод. Тот самый, что копился много лет, — и теперь, когда плотина рухнула, сдержать его было невозможно. Но он сдерживал. Всё ещё. Спрашивал. Ждал. — Ты хочешь этого? — голос хриплый, сорванный. — Гвиневра, скажи. Если ты хоть на миг... Она не дала ему договорить. Потянулась вверх, впилась в его губы — жадным, отчаянным поцелуем, в котором не осталось ни капли от той нежной церемонности, что была с Артуром. Это было не прощание. Это было открытие. С Артуром всё было знакомо. Тепло. Правильно. Его руки знали её тело, как музыкант знает любимую лютню, — каждый изгиб, каждую ноту, каждую струну, которая отзывалась на прикосновение. С Ланселотом было иначе. Всё было впервые. Его пальцы — не те, что привыкли сжимать меч, а те, что шесть лет назад перевязывали её рану с нежностью, от которой сжималось сердце, — скользили по её коже, и каждый дюйм, которого они касались, вспыхивал, будто по нему провели раскалённым железом. Но от этого жжения не было боли. Было только очищение. Гвиневра чувствовала, как трещит по швам всё, что она строила годами. Корона, долг, честь, память о том, кто она — всё это осыпалось пеплом, уносилось прочь жарким ветром, что поднялся между ними. Она не думала. Не могла думать. Мысли плавились, текли, превращались в одно лишь ощущение — он. Его губы на её шее — и она выгибается, ловя ртом воздух. Его руки на её талии — и она прижимается ближе, забывая, где кончается она и начинается он. Его дыхание, сбивчивое, горячее, смешанное с её дыханием, — и это единственный звук в мире, который имеет значение. С Артуром она всегда знала, что будет дальше. Каждое движение было предсказуемым, знакомым, уютным, как старый плед холодной зимой. Это была любовь — тихая, глубокая, надёжная. С Ланселотом она не знала ничего. Каждое его прикосновение было откровением. Каждый поцелуй — новым миром. Она не успевала привыкнуть к одному, как он уже дарил другое, и тело её откликалось так, как никогда прежде — не послушно, а жадно, требовательно, с какой-то первобытной, стыдной, прекрасной жадностью. Она горела. Всё внутри неё горело — и в этом пламени сгорало всё: вина, страх, запреты, память о том, что правильно, а что нет. Пепел оседал на коже, смешивался с потом, с его запахом, с тем жаром, что шёл от него, и Гвиневра вдруг поняла: она возрождается. Не та Гвиневра, что носила корону и улыбалась придворным. Не та, что годами ждала наследника и молилась в часовне. Другая. Та, что всегда жила глубоко внутри, за семью печатями, — дикая, свободная, ненасытная. — Ланселот, — выдохнула она, и в её голосе не было ни грамма королевского достоинства. Только мольба. Только имя. Он понял. Он всегда понимал. Его руки стали смелее. Тело прильнуло ближе, тяжелее, жарче. И когда они наконец стали одним целым, Гвиневра не сдержала стона — негромкого, сдавленного, но такого искреннего, что сама испугалась этого звука. Но испугаться не успела. Потому что мир взорвался. Она не знала, что так бывает. С Артуром было хорошо. С Артуром было тепло и правильно. Но то, что происходило сейчас, не имело с тем ничего общего. Это была буря. Это был пожар. Это было падение в пропасть — и одновременно полёт. Каждое движение Ланселота отзывалось во всём теле, каждой клетке, каждой запертой двери, которую она держала закрытой годами. Они распахивались одна за другой, и наружу вырывалось то, чему она не смела дать имя. Она чувствовала, как он дрожит над ней — не от слабости, от напряжения, от того, что сдерживает себя, чтобы не причинить боль. Она чувствовала, как его пальцы впиваются в её бёдра — и как тут же разжимаются, боясь оставить синяки. Она чувствовала, как его губы шепчут её имя — не «ваше величество», не «королева», а просто — Гвиневра. И это имя, произносимое его голосом в темноте, значило больше, чем все клятвы, данные перед алтарём. Когда волна накрыла её — впервые в жизни по-настоящему, не той тихой, семейной волной, а океанским штормом, сносящим всё на своём пути, — Гвиневра закусила губу, чтобы не закричать. Она впилась ногтями в его спину, выгибаясь, ловя ртом воздух, чувствуя, как мир рассыпается на миллион осколков и собирается снова — уже другим. Ланселот рухнул рядом, тяжело дыша, и его рука нашла её руку в темноте. Пальцы переплелись — влажные, горячие, дрожащие. Они лежали молча. Гвиневра смотрела в потолок, чувствуя, как по виску стекает капля пота, как медленно успокаивается сердце, как возвращается способность думать. И первая мысль, которая пришла, была не о грехе. Не о вине. Не об Артуре. «Я жива. Боже мой, я столько лет была мертва — и только сейчас поняла это». Она повернула голову. Ланселот смотрел на неё. В его глазах больше не было голода. Только изумление. Благоговение. И та же мысль, отражающаяся в зрачках. — Я не знал, что так бывает, — прошептал он. Гвиневра улыбнулась. Впервые за много лет — по-настоящему, без масок. — Я тоже. Он притянул её к себе, и она уткнулась лицом в его грудь. Его сердце колотилось — часто, неровно, живо. Она слушала этот стук и чувствовала, как внутри неё, на пепелище, проклёвываются первые, робкие ростки чего-то нового. Стыд придёт утром. Вина придёт утром. Страх, что кто-то узнает, — утром. Сейчас была только ночь. Только его руки. Только жар, в котором она сгорела — и возродилась заново. Ланселот поцеловал её в макушку. Просто так. Не требуя ничего взамен. — Спи, — прошептал он. — Я рядом. И Гвиневра закрыла глаза. Впервые за долгие годы — не королева Логрии, не жена Артура, не бесплодная грешница, мучимая виной. Просто женщина, которую любят. Она проснулась от тишины. В замке всегда было шумно — днём и ночью, шаги стражи, лай псов, далёкие голоса. Но здесь, в его покоях, было так тихо, что она слышала, как за окном птицы встречают рассвет. Гвиневра открыла глаза. Первое, что она увидела, — его лицо. Ланселот спал рядом, и в предрассветном сером свете, пробивающемся сквозь узкое окно, он казался высеченным из камня — благородный профиль, светлые волосы, разметавшиеся по подушке, расслабленные губы. Одна его рука лежала на её талии — тяжёлая, тёплая, собственническая даже во сне. И на краткий миг — всего на одно украденное мгновение — Гвиневра позволила себе зажмуриться от удовольствия. Тепло его тела. Запах — их общий запах, смешанный из пота, страсти и чего-то неуловимо сладкого. Память о ночи, пульсирующая где-то глубоко внутри, в самом нутре, куда не достанут ни стыд, ни раскаяние. Она была счастлива. Одну секунду. Самую маленькую, самую грешную секунду своей жизни. А потом глаза распахнулись — уже по-настоящему, широко, в ужасе. «Что я наделала?» Мысль ударила наотмашь, холодная, как ледяная вода, которой служанки поливают руки по утрам. Гвиневра села рывком, сбрасывая его руку, будто та жгла. Ланселот во сне что-то пробормотал, перевернулся на другой бок, но не проснулся. Она смотрела на него — и не узнавала себя. Ту, что несколько часов назад стонала в его руках, впивалась ногтями в его спину, шептала его имя в темноту. Та женщина была чужой. Безумной. Преступной. Гвиневра спустила ноги с постели. Каменный пол обжёг холодом — и это было правильно. Она заслужила этот холод. Заслужила каждую ледяную крошку под босыми ступнями. Она нашарила сорочку, натянула через голову, путаясь в рукавах. Пальцы дрожали так сильно, что шнуровка на платье не поддавалась. Пришлось дышать, считать про себя, заставлять себя успокоиться. «Не смотри на него. Не смотри, иначе снова...» Но она посмотрела. Ланселот спал. Такой беззащитный, такой красивый, такой не её. Никогда не будет её. Эта ночь — ошибка. Сладкая, горячая, смертельная ошибка, которую нужно забыть, стереть, выжечь калёным железом из памяти. Гвиневра накинула плащ, запахнулась плотнее, будто ткань могла защитить от того, что творилось внутри. Подошла к двери. Оглянулась в последний раз. «Ты ничего не помнишь, — приказала она ему мысленно. — Это был сон. Просто сон. Ты проснёшься и ничего не вспомнишь». Она выскользнула в коридор. В свои покои она не шла — летела. Плащ развевался за спиной, сердце колотилось где-то в горле, каждые несколько шагов она оглядывалась — не видит ли кто? Не идёт ли кто за ней? Никого. Ранний час. Замок ещё спал. Она ворвалась в свои покои, захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. И заплакала. Слёзы хлынули сами — некрасивые, с рыданиями, с всхлипами, которые она пыталась заткнуть ладонью, чтобы никто не услышал. Она плакала и шептала в пустоту: — Прости меня, Артур. Прости. Прости. Я не знаю, как это случилось. Я не хотела. Я не... Она замолкала, потому что врать даже самой себе было невозможно. Хотела. Хотела каждую секунду этих шести лет. Хотела так, что ночами не спала, ворочаясь в постели рядом с мужем. Хотела, когда ловила его взгляд на турнирах. Хотела, когда он улыбался ей через зал. Хотела, когда он нёс её на руках из оврага, и дождь стекал по его лицу, а она смотрела на его губы и мечтала. Гвиневра вцепилась пальцами в волосы, сжала их, зажмурилась. — Господи, прости меня, — зашептала она, глядя куда-то в потолок, где в рассветном полумраке угадывался тёмный крест балки. — Я грешница. Я предала мужа. Я предала тебя. Я... Слова кончились. Осталась только боль, глухая, ноющая, разъедающая изнутри. Она поднялась с пола, подошла к умывальнику, плеснула в лицо ледяной водой. Посмотрела в зеркало. Оттуда на неё смотрела чужая женщина. С опухшими от слёз глазами, с красными пятнами на щеках, с волосами, которые пахли им. Она всё ещё чувствовала его запах на своей коже — и это было самое страшное. Потому что, несмотря на стыд, несмотря на слёзы, несмотря на молитвы, часть её — та самая, дикая, проснувшаяся ночью — хотела, чтобы он был рядом. — Я похороню это, — сказала она своему отражению твёрдо. — Я заставлю себя забыть. Он уедет, и всё кончится. Всё будет как раньше. Она лгала. И знала это. Когда утреннее солнце уже золотило башни Камелота, Гвиневра, одетая в строгое тёмно-зелёное платье, с короной на голове и безупречной осанкой, вышла во двор провожать отряд. Рыцари уже построились. Лошади перебирали копытами, позвякивала сбруя, слуги сновали с последними припасами. Гвиневра искала взглядом одного. Ланселот стоял чуть в стороне, у своего коня. Поправлял подпругу — или делал вид, что поправляет. Он не смотрел на неё. Специально не смотрел. Она подошла к Лионелю, сказала несколько слов — пожелала удачи, благословила на дорогу. Тот поклонился, улыбнулся, что-то ответил. Она не слышала. Все её чувства были натянуты, как тетива, и указывали в одну сторону. «Ланселот». Она обошла строй, сказала положенные слова ещё двум рыцарям. Сердце колотилось так, что, казалось, все слышат. И, наконец, остановилась перед ним. Он поднял голову. Их взгляды встретились. И в этот миг Гвиневра поняла: он помнит. Всё помнит. Каждое мгновение. Каждый вздох. Каждое прикосновение. В его глазах не было ни укора, ни торжества, ни надежды. Только знание. Только память. Только тихое, мужественное: «Я был там. Это было. И этого не отменить». Она хотела сказать что-то официальное: «Счастливого пути», «Да хранит вас Господь», «Возвращайтесь с победой». Губы не слушались. Она просто смотрела на него — и тонула в этом взгляде. Он кивнул. Чуть заметно. Только для неё. — Ваше величество, — сказал он вслух, официально, для всех. И в этом обращении не было ничего, кроме долга. Но его глаза — его глаза говорили другое. Они говорили: «Я не забуду. Никогда». Гвиневра кивнула в ответ — так же чуть заметно. — Сэр Ланселот, — её голос не дрогнул. Чудом, — Да сопутствует вам удача. Он вскочил в седло. Отряд тронулся. Гвиневра стояла у ворот и смотрела, как он уезжает. Как развевается его плащ. Как он ни разу не оборачивается. Она знала: это не конец. Это только начало. И когда последний всадник скрылся за поворотом дороги, она почувствовала, как внутри неё, на пепелище ночи, прорастает что-то новое. Не стыд. Не раскаяние. Страх. Потому что она поняла: она хочет, чтобы он вернулся. Не как рыцарь. Не как друг.

***

Вечер опустился на Камелот сизым сумраком, заглушая краски за стрельчатым окном. В королевской опочивальне горели лишь две свечи — одной было достаточно, чтобы разогнать тьму, но недостаточно, чтобы прогнать тени из углов. Гвиневра сидела в кресле у камина, укутавшись в шерстяной плед поверх простого домашнего платья. Огонь в очаге едва теплился, лениво перелизывая последние поленья, — никто не догадался подбросить дров, а она сама не позвала слуг. Не хотелось, чтобы кто-то входил. Не хотелось нарушать эту хрупкую тишину, в которой она только начала находить покой. — Ваше величество, — прозвучал в покоях голос Кадваллона. Гвиневра вздрогнула. Она настолько погрузилась в свои воспоминания, что не заметила ни скрипа двери, ни шагов. Граф стоял в двух шагах от неё — бесшумный, как хищник, привыкший появляться там, где его не ждут. В полумраке его лицо казалось высеченным из мрамора: те же резкие черты, та же холодная красота, тот же взгляд, от которого по спине всегда пробегал лёгкий холодок. — Надеюсь, вам уже лучше? — спросил он. Ни тени беспокойства на лице. Просто констатация факта, вежливая формальность, за которой ничего не стояло. «Лучше ли мне? — подумала Гвиневра, машинально поправляя плед на плечах. — Моё тело окрепло. Душа — вряд ли. Но графу этого не объяснишь. Да и не нужно». — Спасибо, милорд. Я чувствую себя хорошо, — она выдавила короткую улыбку, чувствуя, как губы слушаются с трудом, — Как обстановка в замке? Расскажите мне всё. Кадваллон позволил себе лёгкую усмешку — едва заметное движение уголков губ. — Если я буду рассказывать вам всё, что происходит за пределами ваших покоев, то нам и целой ночи не хватит. Он сделал паузу — ровно столько, чтобы она оценила его остроумие, но не больше. Идеально выверенная пауза. Гвиневра невольно отметила это профессиональным взглядом политика. — Я могу лишь уверить вас в том, что наша небольшая уловка осталась незамеченной. Лорды, конечно, задали вопрос, почему королева не соизволила лично, как это было всегда, принять просителей. Но им хватило короткого ответа о вашей занятости другими важными делами. Он говорил спокойно, размеренно, будто отчитывался о выполненной работе. Гвиневра слушала, но краем сознания отмечала, как странно это звучит — «наша уловка». Будто они сообщники. Будто у неё действительно был выбор. — Получилось даже лучше, чем я себе представлял. Меллигенс был только рад получить возможность самому решить несколько судеб простых смертных. Кадваллон ухмыльнулся — та самая ухмылка, от которой у Гвиневры всегда холодело внутри. Слишком довольная. Слишком хищная. «Меллигенс рад, — повторила она про себя. — Конечно, рад. Он уже пробует власть на вкус. Как долго он будет довольствоваться ролью временного управителя?» — Сейчас я и лорд Годвин заняты решениями финансовых задач Логрии. Не стану загружать вас излишними подробностями, государыня, но посмею заверить, что вскоре королевская казна получит своё. Он провёл пальцами по усам — жест, который Гвиневра уже научилась распознавать. Граф был доволен собой. Очень доволен. «Чьё "своё" получит казна? — подумала она, вглядываясь в его лицо. — Должников или твоё, Кадваллон? И сколько ты уже положил в свой карман, пока "помогаешь" мне?» Она отогнала эту мысль. Сейчас не время для паранойи. Сейчас время слушать и запоминать. — Вы упоминали, что собираетесь посеять раздор между лордами, — Гвиневра подалась вперёд, и плед соскользнул с одного плеча, открывая бледную кожу. Она не заметила. Её взгляд был прикован к графу, — Что вы задумали? Кадваллон задержал взгляд на её открытом плече ровно на секунду — не дольше, чем позволено, но достаточно, чтобы Гвиневра почувствовала этот взгляд кожей. Она поёжилась, но не от холода. — Ваше внимание не перестаёт восхищать, — лукаво улыбнулся он. Гвиневра не ответила на улыбку. Только смотрела прямо, не мигая, всем своим видом показывая: я жду ответа. И не просто ответа — правды. Кадваллон выдержал её взгляд. Конечно, выдержал. Такие, как он, всегда выдерживают. — Вы же понимаете, что главная ваша задача — не дать лордам объединиться против вас, как они когда-то объединились против Морганы. Для этого нужно подорвать их доверие друг к другу. Пока они конфликтуют между собой, вашему трону ничто не угрожает. Слова упали в тишину, как камни в стоячую воду. Гвиневра смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается волна — то ли гнева, то ли отчаяния. — Но это же то, чего я хотела избежать. То, против чего боролся Артур, — её голос дрогнул, и она ненавидела себя за эту дрожь, — Он долгие годы примирял этих лордов между собой. Заставлял их объединять силы ради будущего Логрии! Кадваллон слушал её с вежливым вниманием, но в его глазах читалось: «Наивно. Мило. Но наивно». — Королю Артуру была доступна такая прерогатива, — сказал он тихо, почти мягко, — Но не вам. Увы. Удар был точен. Гвиневра физически ощутила, как эти слова входят в грудь — холодные, острые. «Не вам». Потому что она женщина. Потому что она вдова. Потому что у неё нет его меча, его славы, его права приказывать — только право просить и уговаривать. — Я не понимаю, — её голос окреп. Она не позволит ему видеть её слабой, — Как конфликты лордов помогут мне удержать трон? Их разрозненность ослабит страну. — Ваша задача — вовремя сглаживать углы. — Странная задача. Вы будете эти углы обострять, а мне нужно будет сглаживать. Как вы себе это представляете? Кадваллон шагнул ближе — ровно на полшага. Теперь его фигура заслоняла камин, и свет свечей падал на него сзади, делая лицо почти нечитаемым. — Пока один барон будет жаловаться на другого, вы даруете свою милость третьему, который будет наиболее лоялен вашей власти. Всё просто, — он говорил терпеливо, как учитель с нерадивой ученицей, — Лорды начнут негласно соревноваться между собой за вашу благосклонность. Они слабы, пока одиноки в своей борьбе против вас. И единственный способ стать сильнее — это встать на вашу сторону. Так благородные господа не заметят, как вновь будут объединены одной сильной, но женской рукой. «Сильной, но женской», — повторила она про себя. Он умел делать комплименты даже в самых циничных речах. Или это тоже был расчёт? — И вы уже начали воплощать эту задумку? — спросила Гвиневра, чувствуя, как пальцы сами собой сжимают край пледа. Кадваллон позволил себе ещё одну улыбку — на этот раз почти искреннюю. — На самом деле, лорды отлично справляются и без меня. Некоторые конфликты уходят корнями на столетия назад. Теперь же я лишь осторожно направляю молодые побеги в сторону, противоположную вашему трону. Он говорил о людях, как о саде, который можно подстригать по своему усмотрению. Гвиневра слушала и чувствовала, как внутри неё что-то сжимается — то ли восхищение, то ли ужас. — Вмешиваться напрямую даже нет необходимости. Словечко здесь, словечко там. И вот барон Эдвин из Дорсета уже возмущается тому, что барон Ранульф Честерский позволяет своим людям охотиться в лесах Дорсета. А леса Дорсета всегда были спорной территорией между этими семьями. Он развёл руками — жест, который должен был означать «всё честно, я лишь наблюдаю». Гвиневра смотрела на него и видела паука, терпеливо плетущего сеть. — Будет ли их конфликт глобальным? Конечно же нет. Но смогут ли они стоять бок о бок в борьбе против вас? Сомнительно. — А Меллигенс? — спросила она, неожиданно для себя. Кадваллон чуть склонил голову, оценивая вопрос. — Герцог Меллигенс не обладает таким влиянием на умы и сердца людей, коим обладал Артур Пендрагон. Он не сможет примирить этих баронов между собой. Но вы должны суметь это сделать. Как когда-то это сделал ваш покойный муж. «Как Артур», — эхом отозвалось в голове. Она должна стать им. Нет, она должна стать лучше. Или хитрее? Или просто другой? Гвиневра молчала, глядя на огонь в камине. Пламя почти угасло, только редкие искры взлетали вверх и гасли, не долетев до чёрного зева трубы. — Я подумаю над этим, — сказала она наконец. Голос звучал ровно, но внутри бушевала буря. — Естественно, — Кадваллон склонил голову в лёгком поклоне, — У вас ещё полно времени для этого. Времени. У неё его не было никогда. Но графу об этом знать не обязательно. Он задержался на пороге, бросив последний взгляд на её силуэт в кресле. Гвиневра чувствовала этот взгляд спиной — тяжёлый, изучающий, оценивающий. Потом шаги стихли, и дверь закрылась с тихим, почти неслышным щелчком. Она осталась одна. Камин догорал, свечи оплывали, и только тени танцевали на стенах — бесшумные, неутомимые, вечные. Гвиневра прижала ладони к животу — там, где под сердцем теплилась новая жизнь. Такая маленькая. Такая беззащитная. Такая зависимая от её решений. «Какую Логрию я оставлю тебе? — подумала она, глядя в темноту. — Ту, где лорды объединены любовью и верностью, как при Артуре? Или ту, где они объединены страхом и враждой, подогреваемой такими, как Кадваллон?» Ответа не было. Только тишина, холод и запах догорающих дров.