Право на жизнь

Анна сидела в комнате, аккуратно расчесывая свои тёмно-каштановые волосы. Головная боль не проходила, хоть она и выпила сладкий чай. Неделя прошла очень быстро, за это время она даже не успела понять, что вообще происходит, всё раз за разом проходило резко и мимолётно, что её сильно вымотало. ‎Августа сидела на краю своей кровати и читала книгу об астрономии. Анна обратила внимание на её секущиеся волосы и поняла, что она не одна такая. Её волосы идеальными не были: средняя длина, секущиеся концы, причём, когда состригала, всё равно такие же росли. Видимо, наконец надо было начать за ними ухаживать хорошенько, как ей постоянно твердила Полина, а она лишь забывала, махая рукой и говоря, что времени не хватает. Анна перестала расчёсывать волосы и нагло рассматривала Лонгботтом, которая погрузилась снова в раздумья. Вообще, её немного подбешивало, что волосы не были прямыми: она хотела кудрявые или хотя бы волнистые, а постоянно их укладывать заклинаниями она уставала. Впрочем, кто её спрашивал. ‎— Августа, я хотела кое-что спросить. ‎Лонгботтом не перестала читать, но ответила Анне: ‎— Да, конечно, слушаю. ‎— Я заметила, что многие уважают либо же сторонятся Тома Реддла. Хотела бы узнать почему. ‎Августа наконец обратила внимание на Анну и полностью отстранилась от чтения книги. ‎— Реддл… ну, знаешь, лично для меня он хороший человек. Я слухам особо не верю и тебе не советую, — сказала она и добавила: — Я, если честно, понятия не имею, почему его боятся, но да, он иногда производит впечатление грозного старосты. Он просто очень строгий, может, поэтому его боятся. Ай, Мерлин его знает… Но взгляд у него и правда ледяной, я замечала пару раз, думала, может, показалось. ‎— Ясно, ну хорошо, верить слухам не буду, пожалуй, прислушаюсь к тебе. ‎— А чего ты вдруг так заинтересовалась? — спросила удивлённо Августа, хмуря брови и вздёрнув одну бровь вверх. ‎— Да так, интересно стало. Встретила его на платформе: такой таинственный стоял, вот знаешь, прямо как какой-то герой из, как вы выражаетесь, маггловских романов. Ну и в частности слухи тут виноваты. ‎— Ну, Реддл вообще довольно закрытый. У него есть лишь отдельный круг близких друзей, если так их, конечно, можно назвать. ‎— Мм, я заметила, — сказала Анна, кусая губу до крови. — Ай, твою мать! — выругалась она на русском. ‎— Я даже спрашивать не буду, что ты сказала, это так грозно прозвучало... ‎Анна рассмеялась. ‎«Ты от меня ещё не то услышишь». ‎— Ну да, тебе лучше не знать. Меньше знаешь — крепче спишь, Августа. ‎— А вот и неправда! Если что-то узнаешь, то твоё любопытство будет удовлетворено, и ты сможешь спокойно спать, — сказала, сморщившись, Августа и словно обиделась на Анну. ‎— Ну, знаешь ли, а если ты узнаешь что-то такое, от чего потом уснуть не сможешь и что будет тебя мучить долгое время? ‎— Ну не знаю, не знаю, — ответила Августа напряжённо, видимо, была недовольна, что не смогла найти другого умного ответа. ‎— Ну вот видишь, это, кстати, был риторический вопрос. ‎— Ой, Анна, не делай мне нервы! Я и так читаю и ищу информацию для конспекта, а ты мне тут зубы заговариваешь! ‎«Как-то грубо. Что-то я слишком играю на нервах. Хотя я же видела, что она занята». ‎— Ладно, прости, — сказала Анна с поникшим видом. ‎— Родолевская, это ты меня прости! — сказала Августа с беспокойством во взгляде. — Я не должна была огрызаться на тебя, это просто все нервы, понимаешь? Я слишком раздражительная в последнее время, и это не может не удручать… Учёба выматывает. ‎— Я всё понимаю, сама такая же. Бывает, ничего, — сказала Анна и улыбнулась. ‎Августа улыбнулась ей в ответ и продолжила читать книгу. В комнату пришла другая соседка — Оливия Хорнби. Собирая на ходу свои блондинистые волосы в хвост, Хорнби закрыла дверь спальни и направилась к своей кровати. ‎— Привет, девочки, — поздоровалась с ними Оливия. — Как же эта плакса Миртл достала! ‎— Что снова случилось? — спросила Анна. ‎— Да опять ноет где попало и из-за чего попало! Её, видите ли, кто-то толкнул — так она сразу в слёзы! Ну как так можно… Голова из-за неё болит. И причём я её сегодня даже не доставала — это для меня прогресс в моей деградации, возмутительно! Надо исправлять, хи-хи. ‎«Мда… Оливия была не очень приятным человеком, но я, честно, не хотела вмешиваться в их эти шутки-мутки, и так дел по горло хватало. Делать больше нечего, чем спасать кого попало. Хватило ей в Коллостворце этого: сделала добро, а потом взамен только одно зло и получила. Хватит с неё. Каждый сам по себе. Да и эта Миртл будто бы сама была магнитом всевозможных проблем на одно место». ‎— Ясно, не меняется ничего, — со вздохом сказала Анна. ‎— Да, каждый год одно и то же, никаких обновлений, скучно-о-о, — сказала Хорнби, переодеваясь в ночнушку. ‎Августа же даже не подняла взгляд на неё. Ей не было дела до всяких страстей хогвартских. И если честно, Анне тоже не хотелось принимать участие в этих разговорах. Благо Оливия замолкла и легла спать, пожелав им спокойной ночи. ‎Анна, зевнув, легла на свою кровать и пыталась уснуть, но не получалось. Она думала, как там поживает Полина. Влилась ли она в коллектив, появились ли хорошие друзья? Хотя она видела её пару раз с кем-то из гриффиндорцев — ну, может, просто что-то спрашивали. С этими мыслями она не заметила, как заснула.

***

‎Тома терзали сплошные сомнения насчёт Родолевской. Стоит ли приглашать её в Вальпургиевы Рыцари? Всё-таки так сразу она точно не согласится, нужно её проверить, лучше узнать. Антонин в этой ситуации мало чем поможет. Они редко виделись в детстве, да и давно это было. Реддл знал одно: Анна Родолевская — полезный ресурс, который он должен использовать до конца, выжимая из неё все соки. ‎Том сидел в гостиной Слизерина, где находились лишь несколько первокурсников и один пятикурсник, а также рядом с ним на кресле сидел Антонин. ‎— Антонин, — обратил на себя внимание Том. ‎Долохов тренировал заклинания трансфигурации, и, когда Том его окликнул, вздрогнул, словно вышел из транса. ‎— А, да, Том? — повернувшись, сказал Долохов. ‎— Хочу спросить насчёт твоей сестры, — при этих словах Антонин нахмурился, — она вообще какая? Есть ли какие-то слабости? Расскажи мне всё, что ты знаешь о ней, любая мелочь может быть полезной. ‎Антонин стал что-то вспоминать. Его лицо выглядело глубоко задумчивым. Том же находился в своих мыслях, но, как только услышал холодный и серьёзный голос Антонина, сразу стал внимательно слушать. ‎— Анна… она довольно импульсивная была в детстве. Я даже немного удивлён, что она попала на Когтевран, хотя она та ещё… нудной бывает, ну не суть, — Долохов всё это время смотрел на одну картину каким-то пустым взглядом. — Знаешь, особо бьющих по психике слабостей я за ней не наблюдал… а нет, была одна: она боится змей и насекомых до смерти. Больше ничего не знаю и не помню, к сожалению или к счастью. ‎— К сожалению, так как не можешь мне сейчас указать на её более слабые точки, — холодно отрезал Том. ‎Долохов заметно занервничал и слегка пал духом. ‎— Ну я хотел подойти к ней и возобновить общение, знаю, звучит бредово, но почему бы не попробовать… ‎Том закатил глаза. ‎— Ты обязан это сделать, Антонин, не подведи, — сказал Реддл и ушёл в спальню. ‎Том знал ещё одну слабость — быть непризнанной. ‎Родолевская боялась стать никем. ‎И это можно использовать. ‎Очень даже…

***

‎Сдерживая порыв волнения, чтобы не начать грызть ногти, она вздыхала и выдыхала, пытаясь успокоиться. Ей нужно было научиться перестать справляться вредными привычками. Пока плохо получается. Ей было крайне неприятно, что на неё так смотрели, когда она начинала грызть ногти, но она понимала почему все так смотрели. Такое было непринято в обществе, и она это прекрасно знала, но не могла прекратить это делать. Невольно, кусок за куском это превратилось в привычку. Ей хотелось отрезать эту привычку от себя и выбросить, куда не ступит нога. ‎Уроки проходили один за другим. Анна, честно, не помнила, что там было: голова сильно гудела и не переставала болеть, всё кружилось и кружилось, а всё из-за одного человека по имени Себастьян Краузе. По немецкому акценту всё было ясно. У Родолевской сразу заболела голова и появились странные ощущения при виде него — он был неприятным. Светло-русые волосы, серые пустые глаза, тонкие губы. Внешность вроде и красивая, но было что-то такое, что вызвало у неё неприязнь. Он немец. Всё этим сказано. У Анны ассоциации с ними теперь навсегда будут о войне, которая сейчас бушует в СССР благодаря немцам. Она их ненавидела, понимала, что там не все такие, но такие плохие люди из этой нации сотворили столько ужасных вещей, что невольно происходит ломка, и ты начинаешь автоматически ненавидеть всех. Этот парень был на курс старше неё и на Слизерине, что очень ожидаемо. У него была какая-то жуткая улыбка, не как у того Реддла — у него была другая, они отличались. Она, возможно, надумала себе это. Анна замечала, что он чаще появляется в пустых коридорах один, и, когда она проходила мимо него, в такие моменты он просто проводил её немигающим взглядом, совершенно ничего не выражая. Он смотрел даже не ей в глаза, а как бы мимо неё — куда угодно, но не в глаза. Ещё на глаза ей бросались чёрные перчатки, которые он всегда носил и никогда не снимал. И самое странное, что она замечала за ним, — он мог просто стоять посреди пустого коридора, а когда замечал кого-то, медленно поворачивался всем телом, но голова поворачивалась отдельно. Это настораживало. Она видела этого Краузе несколько раз за эти месяцы, и каждый раз он приводил её в глубокое отчаяние. Она хотела не думать о том, что происходит на родине, а тут вот это… ‎Вскоре мысли сами собой переключились на братца. Антонин казался глыбой льда, неприступным, холодным и каменным. Раньше он хоть и пытался казаться грозным, что у него не выходило, и он был очень милым, когда злился, но он был… живым. Сейчас это просто какая-то фарфоровая кукла без чувств. Он редко с ней здоровался, было такое, что он просто проходил мимо, якобы не замечая, но и она не собиралась здороваться первой — больно чести у него много. ‎Анна помнила, как играла с ним в детстве, пока их родители о чём-то спорили. Помнила, как Антонин сказал, что, несмотря на ссоры их родителей, они всё равно будут дружить, но счастья не произошло, и Долохов переехал в Великобританию. Вот так и закончилась её та жизнь, началась другая, более серая, блеклая. Временами спасала Полина, а Анна её взамен, когда уже той становилось плохо. Иногда другие друзья спрашивали о её жизни, что же случилось, что она теперь ходит как тень. Она рассказывала, но не всё. Не хотела вешать им свои проблемы, казалось, что они не столь важны и серьёзны. Кому они были нужны? У всех свои проблемы. Она хотела бороться с ними сама, но вскоре просто напросто ломалась, а другие либо добивали, либо чинили, что собственно и делали друзья. Правда, трещины остались — их вряд ли можно чем-то закрыть или залатать, как и шрамы на запястье от трости. Отец любил издеваться над ней таким способом — бить за любое непослушание, очень по аристократическому. На неё резко нахлынули воспоминания, и она машинально вцепилась пальцами в руку, пытаясь заглушить тревогу. « Нет. Она не будет закатывать рукав, чтобы снова смотреть на это уродство. Не будет, не будет…» ‎Она лишь сжала запястье, пытаясь унять дрожь. Сделав себе больно в одном месте, можно временно заглушить боль в другом. Она резко вдохнула. Пальцы сжались в ладонь. ‎Она не будет вспоминать. ‎Не сейчас. ‎Не снова.