Бездушные

***

      Мир стоял на пороге двадцатого века; вокруг глубокой синевы плотоядного океана «Новый Свет» предстал человеческому взору блестящим подобием калейдоскопа, а для людей, вырвавшихся из цепей рабства и отвоевавших независимость у Английской Короны, стал землёй воскрешения светлых надежд и забытых желаний.       Чудесно то обстоятельство, что блаженный Новый Мир был необыкновенно далёк от своих англо-французских праоткрывателей, но необозримые живые земли, плечистые горы, обилие хрустальных рек, звонкий переливчатый смех водопадов, нежная голубизна озёр и золото, в сказочных количествах схороненное в закромах Матушки Природы, поманили тысячи прожорливых ртов, чтобы злобно и глубоко вцепиться в нетронутый, прелестный край.       Толковый немецкий профессор, а ныне уважаемый чикагский лектор Мистер Хаас, —невысокого роста, крепкого сложения, резвый, как подросток, — до переселения в Новый Свет жил подобострастно перекати-полю, фривольно и непритязательно.       Окончил добротную гимназию в Штарнберге, исправно выучил латынь, научился говорить на французском и английском и основательно взялся за философию в Мюнхенском университете, где по прошествии долгих десяти лет, накопив достаточной благосклонности как в научных кругах, так и в литературных союзах, захандрил и занемог едва ли не до атрофии писательской способности, поэтому решительно, точно по врачебному наставлению, прервал интеллектуальную деятельность на пару недель и отчалил на рыжий юг Испании. Там, посмаковав хорошего вина и отдавшись ласкам любвеобильного солнца, профессор окреп настолько, что в первый же месяц после своего возвращения в Германию написал добротную работу «О зарождении гениальности», о которой сразу после прочтения хвалебно отозвались большинство коллег-профессоров. Несколькими днями позже Мистера Хаасу поступило предложение от знакомого редактора опубликовать её в известном научном журнале, а потом по прошествии пары недель самые яркие отрывки его работы оказались на первых страницах не только мюнхенских, но и берлинских газет.       Признаться, испытывал профессор слабость к любому проявлению остроты ума, будь то своевременно вынесенное научное изречение или на редкость очаровательная обывательская наблюдательность. На протяжении многих лет он размышлял о природе гениальности, о незаметном её созревании, о всевозможных — теологических и материалистических — попытках отыскать её корень в человеческом существе. Его последняя работа, изобилующая подробными эмпирическими данными и независимыми предположениями, произвела на писателей-мыслителей и научных исследователей неизгладимое впечатление. Мысли профессора стали слышаться не только в Германии, но и на других землях. Мистер Хаас, проворно орудуя языком как и научным, так и иностранным, оказался в шумном водовороте дискуссий с заинтересованными лицами и споров с возражающими критиками. Так он с удовольствием принял другое приглашение провести лекцию совместно с французскими коллегами в Парижском университете, а позже вместе с оглушительным успехом во Франции получил письмо от элитного философского сообщества из Оксфорда. Через три месяца Мистер Хаас прибыл с изрядно растолстевшими наработками для другой, активно зреющей научной работы в Лондон.       Не будь такого приятного и своевременного обстоятельства, он ни за что бы не познакомился с мальчиком, которого ненароком заприметил в начале июля в Оксфордской библиотеке.       Тот мальчик, носивший необыкновенное имя Диппер, тогда прибыл на каникулы к своей сестре-близняшке и тётушке Марте — старой англичанке, ушлой ремесленнице с жилистыми руками и незаметно прорастающим на худощавой шее холмиком. Она была владелицей небольшого, но пользующегося надёжной репутацией ателье.       Бросалась в глаза тяга столь юного немногословного существа к познанию вечного. Мальчик с неиссякаемым аппетитом питался теми же многовековыми наблюдениями, что Мистер Хаас долго и тщательно выискивал среди мириад замерших мыслей, клеймил чернильным номером и в немом порядке ставил в долгий список, служивший добротным началом для его будущего труда, грозящегося перерасти в целую университетскую новаторскую программу.       Проводя последние вечера в Оксфордской библиотеке, Мистер Хаас был погружён в научные сочинения и философские трактаты, некоторые из которых, впрочем, не сразу попадали к нему на препарацию.       Не в первый раз, при удивительном обстоятельстве, которое со временем начало очень интересовать профессора, они оказывались в конце читального зала, всегда на одном и том же столе у загадочно-молчаливого мальчика в холёной белой рубашке и синих брюках.       Это обстоятельство вскоре лишило профессора покоя и былой, непробиваемой сосредоточенности, и в один мягкий влажный вечер Мистер Хаас подошёл к объекту его пристального внимания и тихо поинтересовался целью столь юного дарования изучения такой противоречивой литературы.       Скромный, колеблющийся, но искренний ответ о поиске разгадок человеческой души произвёл на профессора неизъяснимое, такое удивительное впечатление, что до самого закрытия он провёл за одним столом с мальчиком, который напористым, но запинающимся, вечно сомневающимся голосом, хорошо знакомым Мистеру Хаасу с университетских лет, размышлял об идеях, которые Мистер Хаас так и не смог разобрать по сей день.       Так увлёкшись разговором, профессор не сразу заметил, что стальное перо, прокатившись по столу, уткнулось в его белую рубашку, мгновенно впрыскивая, как из жала, черно-синий яд. Пока Мистер Хаас с неловким смехом сетовал на свою невнимательность, мальчик, дружелюбно усмехнувшись, порекомендовал ему обратиться сегодня же в одно хорошее ателье.       Здесь то профессор ближе познакомился с этой милой семейкой.       Владелица ателье оказалась очень радушной хваткой старой девой, которую отец, на протяжении всей жизни недовольный, оттого сварливый ткач с непосредственными умениями, запер работать в своём ателье в то время, как сестру, проявившую разительные способности к иностранным языкам, отослал в серый пансион для благородных девиц, а потом с чёрствой лёгкостью отдал знакомому дворянину, утомившемуся поисками покорной, молоденькой гувернантки для своих раскормленных и взбалмошных отпрысков.       С того момента жизни обеих сестёр, точно ниточки, разорвались и бесследно утерялись на долгие, грозовые годы, пока эту удручающе чугунную пасмурность ни разогнала по-утреннему светлая улыбка долгожданной смерти отца. С заигравшим блеском глазах, упрямая и угловато-грубая, сгорбившаяся от щепетильной работы, с посекшейся шишкой волос на голове, Марта, счастливо не угодив в брачные узды, стала полноправной владелицей ателье, в котором среди пёстро-осеннего леса нитей и мотков тканей, со стыдливым безмолвием отцвели годы её подснежного юношества, увяла тихая красота, оставившая нежный, мимолётный шарм в складках длинных ярких платьев. Руководила бизнесом она сносно, молодцевато, удерживая отпрысков уже состарившихся клиентов покойного тирана и привлекая новых покупателей с помощью выработанной ремесленнической угодливости, а также новых техник по химической очистке и ремонту одежды.       В назначенный час Мистер Хаас зашёл за своей рубашкой. Отпустив пару благодарностей, профессор расплатился и с осторожно-вкрадчивым интересом, приятным, наставническим тоном спросил о Диппере, который, откровенно говоря, ещё с первой встречи показался ему умным и наблюдательным не по годам. Всем своим видом он показывал сильное желание узнать больше о происхождении удивительных способностей мальчика. От неожиданной заинтересованности, причём исходящей от такого солидного человека, Марта, мысленно смекнув, что сейчас появился удачный момент устроить племяннику безбедное будущее, любезно предложила профессору остаться на ужин. Когда она закрыла ателье, они поднялись на второй этаж, где размещалась семья, присели за стол, на котором вскоре появился поднос с парой свежих огуречных бутербродов, кусочки рыбы в кляре с вареным картофелем, заранее приготовленным Мэйбл, и «каменные булочки» в сопровождении двух чашечек ароматного чая.       В тот вечер Мистер Хаас узнал, что малыши очень рано осиротели и что Марта, бездетная, нежно любившая их матушку, которая долго и страшно болела и скончалась при родах, без раздумий забрала близняшек себе и пообещала в ту беспросветно-холодную ночь, покидая то мертвое, заброшенное место, где нашла сестру, по совести заботиться о каждом.       Мэйбл, старшая из близнецов, росла, какой должна расти девочка, розовой и звонкой, с обаятельной улыбкой на светлом, здоровом лице.       Однако, когда Марта заговорила о Диппере, мечтательно-веселое выражение её глаз неожиданно изменилось, наполнилось каким-то неизъяснимым волнением.       Дело в том, что Диппер рос совсем не так, как должен расти мальчик. Ещё пеленатым младенцем он был пугающе тих и спокоен, в расцветающем детстве неприметен и привередлив, всегда сам по себе. С проносящимися годами Марте становилось всё труднее называть его малышом. Будто в этом мире, кажущимся неясным нескончаемым сном, его рождение на самом деле было не то чьей-то случайной ошибкой, не то тихой злонравной издёвкой над кем-то. Смысл жизни казался затерянным во всеядной глубине невыразимых чувств и крамольных желаний, которые Диппер отчаянно пытался разгадать, безымянными ночами заживо хороня себя в безбрежных историях.       Он быстро и незаметно покинул мрачно-густые леса сказок и былин. Потом одиноко странствовал по дорожкам, вымощенным из баллад о благородных рыцарях, через леса весёлых песен о лихих разбойниках. Наконец, бесстрашно ступил на средневековую землю, пропитанную скотной вонью, кровью и чумными язвами, и уверенно пошёл по смрадной дороге, встречая обрюзгших призраков остриженных священников, вшивых королей, сизых феодалов, которых безжалостно захлёстывали шумные волны чёрного люда, озверевшего от хлёстких молитв и хлеба со спорыньёй.       Чем дальше Диппер уходил по пугающе-неохватным дорогам, тем больше узнавал о средневековых пытках, крестовых походах, многообещающих лже-детищах бесплодных алхимиков и тайных полновластных орденов, жаждущих очистить землю, удобренную крысиным помётом и человеческими останками, от дьявольского проклятия.       Подобные интересы к неостановимому механизму смерти, неприкаянным душам, леденящим предсказаниям сладострастных мудрецов и неизбежности Божьего Суда не единожды доводили Марту до обморочной бледноты. К её облегчению, это странное пристрастие к тёмным загадкам стало с годами притупляться.       Однако в реальности это увлечение начало скорее исчерпываться. Все вопросы, на которые Диппер смог мысленно собрать удовлетворительные ответы, кончились, а то, что по-прежнему оставалось скрытым и необъяснимым, гнало его из Тёмных Веков, намертво скованных поясом верности, в Новый Свет, громогласный от ревущих дьяволов, ползущих по рельсам, металлического дребезжания красно-огненных фабрик и воодушевлённых восклицаний о красочных землях среди необъятной синевы.       Диппер не испытывал нужды в большом количестве внимания и заботы, какие истрачивались на Мэйбл, не сторонился людей, но казался словно очарованным одиночеством и стремился распознать его всюду, даже в его самых обычных, городских формах: меж каменных стен холодных домов, в мрачных уголках старых улиц, в безликих садах и тенистых парках, в которых он часами пропадал, бродя среди чешуйчатых деревьев и втайне мечтая заприметить быструю тень, чей пронзительный, свирепый взгляд он ощущал позади, где бы ни оказался, что бы ни делал.       Точно по тёмному наитию, он пребывал в мёртвом одиночестве до тех пор, пока ни догорало солнце и сумрак ни затапливал дороги. Эта неосознанная привычка вынуждала встревоженную Мейбл вместе с Мартой искать, находить его в тяжёлом дурмане мыслей и за руки, как слепого, уводить домой, где Диппер ещё долго будет пребывать в этой пугающей задумчивости.       Тётушка была обеспокоена подобным состоянием, но врачи, которые неоднократно осматривали Диппера, объясняли его хмурое, отчуждённое состояние следствием тяжёлого рождения. В целом это поведение не оказывало ни малейшего влияния на его учёбу в школу и общение с другими людьми. Диппер мог без усилий начать разговор с малознакомым человеком, но в отличие от Мэйбл, сохранявшей в любой беседе очаровательное дружелюбие, что быстро помогло ей стать маленьким компаньоном в тетушкином ателье, ему это было совсем не нужно.       Стоит однако отметить, что любознательность в Диппере была, но не такая, как у ровесников, а какая-то «своя». При возникновении вопроса он отправлялся на долгие поиски ответа, вытаскивая из тьмы дальних полок книгу за книгой, раскрывая страницу за страницей, хватая слово за словом…       Разделившись с одной, он с тяжёлым лицом поднимал усталые глаза, озабоченно размышляя о чём-то, а потом, недоверчиво качая головой, брался за другую и с большим вздохом вновь погружался в философский жёлоб.       Так продолжалось до тех пор, пока в один случайный день Диппер не объявлялся с ясной переменой во всей внешности. Он становился похожим на утомлённого, но довольного победителя в каком-то серьёзном тайном споре.       Мистера Хааса как бесстрашного новатора, нередко пускавшегося в подобные многостраничные путешествия, взбудоражила эта странная, можно сказать, «орфическая» природа такой любознательности.       Наполненный горячим чаем и большим удовлетворением от вечерней беседы, он поспешил успокоить разволновавшуюся Марту предположением о том, что все те непонятные, пугающие повадки на самом деле не имели связи с чем-то потусторонним. Наоборот, мальчик, подобно остальным даровитым учёным и мыслителям, по обыкновению не отличавшихся ни внешней красотой, ни крепкостью здоровья, молча носил в себе то, что он считал «предвестником большого потенциала». Как и другие философы прошлых столетий понимали «гениальность» не только как природный дар, а как точный результат слияния множества трудноуловимых факторов окружающей среды, с помощью которых только при непрестанных самостоятельных усилиях «человек с потенциалом гения» мог бы овладеть излюбленным делом в совершенстве.       Диппер представлялся Мистеру Хаасу настоящим чудом, живым примером, который он так долго пытался найти и запечатлеть. Чистый ум и эмпирические способности в изобилии проявлялось в раннем возрасте через отстранённое поведение и неотступное желание к вечному одиночеству. Великие открытия и слова всегда рождались в безызвестных, пустынных местах, в одиноких разумах, находящихся в состоянии хронического голодания, ведь вынашивание громадной, смелой идеи сопоставимо с созревающим в утробе плодом, который с неосознанной безжалостностью поглощает дюжины сил. Если внимательно проследить развитие этого «потенциала», то можно отыскать его верный источник и, как следствие, преподнести миру лестную возможность познакомиться с будущим гением, а себе, массивному перекати-полю с пробивающимися сединками, не сумевшему обзавестись семьёй и детьми, подарить за многолетнюю, кропотливую работу достойного наследника с необоримой любовью к познанию мира, жизни и истины.       Приглашение от давнего друга лекторствовать в Чикагском университете лишь сильнее разожгло в опьяненной тщеславием душе желание рассказать Марте о своём намерении отправиться в Новый Свет вместе с Диппером, где, как мудрый наставник с верным учеником, они могли бы ступить на праведный путь. Дипперу, которому шёл семнадцатый год, такое предложение предвещало плодоносное будущее, ведь Чикагский университет благодаря предпринимательской ушлости ректора зарекомендовал себя как весьма престижное место.       Неожиданно-приятная возможность отправить племянника в пышно и громко растущий заокеанский мир на учёбу в известный университет очень обрадовала Марту. Профессор, заимев место в почётных научных кругах, явно подходил для того, чтобы обеспечить Дипперу безопасную и хлебосольную жизнь на чужбине.       Однако Мэйбл восприняла предложение профессора, к тётушкиному огорчению, по-девичьи неприлично. Сообразив, куда отправится родной брат, и вмиг осознав, что увидит его очень нескоро, Мэйбл до последнего отказывалась давать своё согласие отпускать Диппера в Америку. В ответ на тётушкины просьбы усмирить пыл она будто на зло пуще хмурилась, жёстче огрызалась и невыносимее себя вела.       Однако Диппер воспринял отказ сестры без малейшего раздражения. Он искренне понимал её волнение, которое в слиянии с её чрезвычайно живыми фантазиями становилось настоящим паническим страхом. Он решил до самого отъезда ни на шаг от неё не отходить, даже упросил тётушку расстелить у Мэйбл в спальне, чтобы не оставлять её одну в немом мраке, среди затаившихся кошмаров. Все последующие ночи, слабо освещённые керосиновой лампой, проходя возле закрытой двери, можно было услышать приглушённые отрывки их запальчивого разговора: испуганные вздохи, тоскливые всхлипы, ласковый смех… Пускай сначала Мэйбл становилось невыносимо страшно отпускать его, Диппер сердечно обещал, что нет и не будет ничего на свете ради чего он забудет, разлюбит, оставит её. Они договорились переписываться каждый месяц и условились на том, что Диппер будет возвращаться в Лондон на каждые Рождественские праздники.       Последний день рождения они провели втроём, тихо, как будто втайне ото всех, а уже к поспевшему, багряно-малиновому вечеру семья Пайнсов прибыла в Ливерпуль, откуда на огромном пассажирском лайнере «City of New-York» Мистер Хаас с Диппером доберутся до Нового Света.       Стоя на причале, долго-долго, крепко-крепко, Мэйбл обнимала брата — уже совсем взрослого — в нахлобученной шляпе и тёмно-синем плаще, подаренным тётушкой, молчаливо стоявшей позади, но по обыкновению делавшейся трогательно слезливой в моменты расставаний. Минуты были животрепещущи, болезненны, как перед неминуемым прощанием. На душе осталось так много недосказанного, необъятного и невнятного — всего, что становилось всегда в такой хрупкий миг, ужасно значительным…       Тихо умерла последняя минута; маленькое сердце встрепенулось, скакнуло к горлу и унеслось с протяжным гулом в дымно-серое небо, к кружащимся чайкам, которые наполняли плачущими голосами морской воздух.       Издав дьявольский гогот, корабль медленно, бурно рассекая тёмную воду, поплыл вперёд, к Новому Свету. Вплотную к железным бортам стоя на палубе в поднявшемся вихре перчаток, шляп, ленточек и белых, хлопающих в воздухе точно крыльями, платочков, Диппер со свербящей болью в груди смотрел на Мэйбл, которая, не меняя позы, стояла на берегу, сильнее напоминая маленькую книжную картинку.       Их нежно-грустные воспоминания, сердечные слова, ласковые объятия — вся его жизнь, став крошечной и розовой, как она, осталась на том тёмно-сыром, обдуваемом холодном ветром причале.       Мокрыми пальцами сжимая ограждение, не спуская глаз с двух закутанных в пальто кукольных фигурок вокруг живой растекшейся серости, Диппер чувствовал, как дрожали на покрасневших от свежего воздуха щеках слёзы.       Как вдруг земля перед ним испуганно вскрикнула. Сникли шляпы и платочки, голые и в перчатках руки облепили железный бортик.       Вздрогнув, Диппер впился встревоженным взглядом в причал, где толпился шумный люд. Ахали провожающие, выбрасывая в одну сторону руки, резво вскрикивали рабочие, тенями мечась средь них, спускали на качающуюся муть лодку, а на палубе не расходящиеся, ранее безразличные друг к другу пассажиры, как все случайные свидетели в мгновение трагедии, обратившись в горячо сопереживающих знакомых, начали оживлённо перешёптываться. Профессор легонько толкнул мальчика в бок.       — Говорят, кто-то бросился с причала в воду. — качая то влево, то вправо головой, проговорил профессор с тихим недоверием.       — Пьяный… Наверное… — невольно подумалось Дипперу, беспокойным мечущимся взглядом поймать среди тёмных прямоугольных и квадрантных тел маленькую фигурку сестры. — Лишь бы Мэйбл с тётушкой были в порядке. Больше мне ничего в мире не надо…